Письма

«Поверите ли вы мне, если я скажу вам, что мое одиночество достигло таких глубин, что я пишу письмо мертвому человеку? (человеку ли — под знаком вопроса) Итак, обо всем по порядку. Папа называет одиночество признаком зрелости, а я поражением. Представляете, Мадара-сан, ублюдочныйтыскотсан насколько низко я пала, раз жалуюсь на личную жизнь, вернее, ее отсутствие, собственному отцу? Нет, вы не подумайте: у нас с папой замечательные отношения, но я всегда стеснялась рассказывать ему о каких-то женских штучках. Почему-то я думала (и до сих пор этот стереотип крепок в моей голове), что влюбленность относится к «женским штучкам», хотя у чувств, как и у черт характера, нет пола. Полезно быть храброй девочке. Нет ничего унизительного в нежности мужчины. Но папа… это островок спокойствия. Мама у меня взбалмошная, темпераментная, а папа — оплот уединения. Мне хотелось быть сильной при нем, чтобы не расстраивать его. Ни один на свете отец, любящий дочь, не должен узнать, что его принцесса не нашла своего принца и тихонько подвывает в ванной от щемящего в груди чувства одиночества и страха смерти. Интересно, что со мной не так? Даже моя кошка умерла. Причина всему — моя впечатлительность. Я так легко верю злу и так просто отказываюсь от добра. Возможно, мне стоит думать дважды, а лучше трижды, прежде чем влюбляться. Подружки в один голос твердят, особенно Ино: ты лучше этого Сёта во сто крат. И, конечно, они правы. Но как же упоительно уничижение. Нет способа унизиться проще, чем сравнивать себя с объектом воздыхания в его пользу. Я ирьенин. Я офигеть какой способный ирьенин. Но иронично: при всех моих талантах я не могу спасти себя. Подруга уже не одалживает, а дарит мне половину своего гардероба. Шмотки у неё — шёлк, кружева и много вырезов. Раньше я стеснялась глубокого выреза на декольте из-за плоской груди, но теперь мне стало все равно. Было время, когда я флиртовала со всеми подряд, старалась произвести хорошее впечатление в постели, но горе-любовники сбегали на утро — никто не захотел узреть меня в свадебном кимоно. Помню, я подцепила в баре какого-то страстного парня из АНБУ. У него был выходной и, кажется, я лишила его девственности. Что он АНБУ, я узнала, конечно, позже. Спустя два года его доставили в реанимацию. Он узнал меня, поблагодарил за спасенную (но я бы сказала — продленную, ведь все мы, в конце концов, окажемся на той стороне) жизнь, после выписки пришёл с цветами и конфетами. Цветы я выбросила, конфеты съела с коллегами. Я спросила его: «Это все очень хорошо, но детей ты от меня не хочешь?» Парень стушевался, даже будто по-кошачьи поджал уши и сдавленно ответил: «Нет». Я послала его на три весёлых буквы и проглотила комок рыданий. Незаконченная мысль — это я. Будь я цельной личностью, то мужчины не сбегали бы от меня. Я вычитала у какой-то писательницы, что выбирают только личности, а девушками-пустышками пользуются в своих интересах и бросают. Их никогда не любят всеми силами души. Ради них ничем не жертвуют. Неужели я при всем своем жизнелюбии и трудоголизме не стала кем-то? Может ли быть такое, что у меня есть темперамент, но при этом нет самоуважения? Основа личности — самоуважение, и я думала, что моя добровольная изоляция — это и есть уважение, сохранение бессмысленной верности тому, кому на меня наплевать. Я жила какими-то ложными представлениями о себе и мире, и во что это вылилось? В неумение выразить себя. В сведение себя до биохимических процессов. Сумасшедший мир, сумасшедшая я! Меланхолия в восемнадцать отличается от меланхолии в двадцать восемь. В восемнадцать у тебя еще нет прошлого, на которое ты можешь оглянуться. У восемнадцатилетних за плечами только детство, начало юности. Голова встает на место к двадцати пяти. А если не встала, то пиши-пропало. Это мой, кажется, случай. Странное дело — я думала, что как только ручка коснется бумаги, то я смогу излить все свои переживания, но в действительности я чувствую ступор, мешающий мне продолжить. Что это может быть и узнаю ли я, кто я такая, хотя бы к пятидесяти?» «Здравствуйте, Харуно-сан, девушка из будущего, я полагаю. Мы незнакомы. Я немало удивился, получив ваше письмо, и перечитал его несколько раз перед завтраком, чтобы убедиться, что все написанное вами — не мираж после изнурительно-короткого сна. Для меня не редкость получать любовные записки, обращенные ко мне, но я впервые столкнулся с одиночеством старой девы, о котором она решила рассказать почему-то именно мне. Глупость женщины измеряется количеством ответов, которые она хочет найти в мужчине. Ответы всегда нужно искать в себе — у другого человека, даже собственного ребенка или родителя, их быть просто не может. Мой вам совет, Сакура: родите ребенка. Это не значит создайте семью. Просто родите ребенка для себя — и ваше так называемое одиночество как рукой снимет. Или на худой конец отправляйтесь в монастырь, путешествие, да хоть на войну. Развейте скуку. Не впадайте в уныние — это то же самое, что смерть, а вы пока живы и даже исцеляете других. Не занимайтесь наведением марафета и всей этой любовной суетой — она вас затягивает в болото тоски ещё больше, умножая ваше одиночество, бесконечно подчеркивая его. Вы сокрушаетесь о своей впечатлительности и правильно делаете. Впечатлительны, как правило, люди жалостливые, следовательно, достойные презрения. Игры без правил быстро надоедают. У вас неорганизованный флирт. Вы жаждете искренности, но не понимаете, что она приходит после секса или, по крайней мере, после обещанного секса. Кокетство — это психологическое подмигивание, сигнал, который женщина подает мужчине. Не кокетничая, вы выстраиваете стену между собой и мужчинами, а потом смешно жалуетесь, почему не можете найти то, что называете любовью. Возможно, я развею ваши романтические иллюзии и заслужу прозвище прожженного циника, но любовь не приходит самостоятельно — ее нужно искать и даже за нее бороться. Борьба не значит отнять, скажем, жену друга. Борьба есть признание своих чувств (это борьба с гордыней) и добывание (не вымаливание) этого признания у другого. Второе вы можете назвать манипуляцией и, вероятно, не ошибетесь, но эта манипуляция есть необходимость. Манипулирование пронизывает быт, политику и любую человеческую коммуникацию, а уж с любовным подтекстом — в особенности. P.S. Почему вы сомневаетесь в моей человечности и называете меня «ублюдочныйтыскот-сан»? Я ведь могу и обидеться. А мои обиды — простите за подробности — обычно приводят к смертям. Даже невиновных… но я так же, как и вы мою человечность, ставлю под вопрос невиновность. Разве не все люди виноваты? Рождение и есть вина перед матерью за доставленную ей боль». «Нет, циником я вас назвать решительно не могу, хотя бы по той причине, что мне не пятнадцать лет, и даже если мои чувства пятнадцатилетние (впрочем, у чувств нет не только пола, но и возраста, есть возраст у убеждений), они проходят через фильтр почти-двадцатидевятилетнего опыта. В моем письме я извергла все так, как накипело, поскольку не ожидала, что оно дойдет до адресата. Думаю, укорять незнакомого человека в незрелости — высшая форма хамства. И именно в хамстве, а не в цинизме я вас обвиню. Тон вашего письма меня возмутил, хотя понятен мне. Прежде всего мне следовало извиниться за беспокойство и отнятое у вас время. Если вы тот, за кого себя выдаёте, то у вас как минимум должно быть воспитание, а как максимум — самоуважение, которое не позволит вам и дальше разбрасываться пустыми обвинениями». «Можете не сомневаться в том, что я тот, за кого себя выдаю. Полагаю, вы, как и всякая женщина, приходите в восторг от раскрытия чужих тайн. Я могу поделиться с вами кое-чем, и вы решите — верить мне или нет». «Что за устаревший шовинизм, Мадара-сан? Любопытство не порок, а если и порок, то присущ он далеко не одним женщинам. Ах, простите, забыла, что мы с вами — представители двух разных эпох, и отношение к женщинам, как к объекту, для вас в порядке вещей. Ну, раскрывайте свой секрет». «Вы требуете вежливости от меня, но сами пренебрегаете нормами общения. Я вас за это не корю. Вернее, не вас одну. Вы не дипломат, но вам было бы полезно научиться не смешивать рабочее с личным. В двух километрах от квартала Учиха расположен скромный даосский храм. Вероятно, в будущем, то есть в вашем настоящем, он разрушен, но вы найдёте вход в подвал меж двух арок. Это старинная библиотека клана Учиха, в которой вы обнаружите свитки с предсказаниями о будущем и редкие, но опасные техники, требующие высокого уровня мастерства. Больше я не скажу — если вы рискнёте прикоснуться к чему-то больше, чем вы сами, вы все поймёте». «Я не буду извиняться за то, что долго не писала к вам, ведь была занята сами знаете чем. Возможно, мне следует поблагодарить вас за доверие, но я не чувствую благодарности. Вам следует быть в курсе, что в историю вы вошли в качестве кровожадного деспота и тирана. Вы все делаете с расчётом получить выгоду. Какая вам выгода от меня — боюсь представить. Хотите, чтобы я помогла вам переступить границу времени, хотите, чтобы помогла вам ворваться в будущее? Вам следует знать: в моем настоящем клан Учиха истреблен. Даже если вы сильнее всех ныне живущих — это не повод презирать тех, кто слабее. Вы жили войной. Запах крови с лёгкостью заменял вам запах цветов, скошенной травы, духов любимой женщины (если у вас, конечно, была любимая женщина; история об этом умалчивает). Я отказываюсь быть частью вашего плана. Я поняла, что коробка зачарована. История забавная и в равной степени трагичная. На рассвете я её сожгу. Когда вы получите это письмо — последнее — вы потеряете способ связаться со мной. Навсегда. Я надеюсь не встретить вас ни в одном из времен и миров и за это готова помолиться. Прощайте».