Мадара

Заключение о мире между Учиха и Сенджу было сорвано по причине, оглашение которой грозит тюремным сроком в мирное время и смертью — в военное. Смерть и есть приговор для всех живых, но война обесценивает саму жизнь до крайности. Имея ясно сформулированные, хоть и во многом максималистские взгляды на жизнь, Мадара был разочарован назревающим порядком в Конохе. Уступив в одном сражении, Учиха проиграли целую войну. Их влияние значительно ослабло. Они были псами на привязи у Сенджу. Последние отдают приказы, а первые их выполняют. Где здесь справедливость, если оба клана равны по силе? Ответ прост: справедливости нет, ее не стоит и искать. Не в этом мире. Но в каком же? Из шатра, в котором спал Мадара во время привалов, до ночи горел свет; его силуэт, склонившийся над столом за военным трактатом, вызывал у соклановцев уважение и гордость общей кровью. Мадару же ничуть не волновали слухи, ходившие о нем. Цель его жизни — поиск истины и ответа на вопрос: как остановить кровопролитие? Для этого стоило изменить природу человека, а это подвластно только Богу. Такой ответ предлагала Мадаре интуиция, от которой он открещивался со всем упорством воина. Он не мог позволить себе впасть в отчаяние. Ему двадцать два, и он все ещё молод, горяч, не обуздал свои страсти (да и возможно ли это представителям его клана?) Заключение о мире между Учиха и Сенджу было сорвано по причине, которую стыдно озвучить. Мадара Учиха не явился на экстренный совет. Тобирама Сенджу настаивал на возобновлении конфликта. Хашираме с трудом удалось усмирить крутой нрав младшего брата. Мадара же в свою очередь ни о чем не жалел.

***

Природу чакры постичь невозможно. Попытка очеловечить незримую энергию, поддерживающую жизнь в людях и самой сути мироздания, значит опошлить ее. Мадара с разочарованным, но коротким стоном накрыл лицо книгой. Он втянул носом — ноздри его расширились — запах пыльных, старых страниц и задремал. Изуна, уже вернувшийся с тренировки, не удивился, обнаружив брата спящим — только проявил заботу, накрыв его покрывалом. Книга сползла с подбородка на грудь. Мадара нахмурился, пожевал губы в полудрёме и резко раскрыл глаза, приставив кунай к горлу брата. Изуна криво усмехнулся и поднял руки над головой: — Сдаюсь-сдаюсь. Облегчение в выдохе через рот. Ковыряние в ухе, чтобы скрыть постыдную вспышку страха. — Я не ждал тебя так рано. — Твою реакцию стоит воспринимать как то, что ты мне не рад? — Я и вправду не рад, — Мадара спрятал кунай в рукаве незаметным, ловким движением опытного шиноби, — ведь я не знаю причину, по которой ты вернулся раньше. — Ясно, — Изуна, словно не имея сил для любого вида борьбы — тем более эмоциональной — опустился на софу рядом с деревянным низким столом для игры в сёги, — тебе всегда и всё нужно контролировать. — Это называется ответственность, — сурово возразил Мадара. Ему показалось, что тени сгустились, а небо в пределах квартала Учиха нахмурилось. — Ответственность — красивое слово, чтобы обозначить бешеную жажду контроля, доходящую до помешательства. — Ты думаешь, мои переживания о клане — не более, чем эгоистический порыв владеть всем, не отдавая взамен ничего? — Эгоизм у нас в крови, не так ли? — почти весело пропел Изуна. — Кем я буду, осудив тебя за это? Последним лицемером. Мадара раздраженно прищёлкнул языком. — Ну, довольно лирических отступлений. К чему ты клонишь? Изуна помялся, поскреб в затылке — чесание волос для обостренного слуха Мадары было неприятно, но на войне слышать и не такое случалось. — Книга, которую ты читал, была интересной? — Будь она интересной, я бы не заснул. — Переутомление сильнее любой интересной книги. Я подумал, что тебя одолела усталость, а не скука. — Что ж, ты был не прав, — Мадара пожал плечами. Как ни странно, разговор на знакомую тему о книгах его чуть расслабил. — В книге центральный, пусть и незримый персонаж — это богиня чакры. Идеи более абсурдной мне не доводилось видеть. Боги пронизывают бытие, но опустить их до нашего уровня все равно что оскорбить. — Ты всегда так делаешь, — фыркнул Изуна с толикой разочарования, — ставишь себя над всеми, но и кого-то над собой. Тебе необходим авторитет внутренний и внешний. Мы — копия богов; пусть в нас меньше могущества, но в нас больше… — Изуна сделал паузу, с полувызовом уставившись на главу клана. —… жадности до знаний, силы и, как следствие, могущества, — закончил мысль Мадара в гипнотическом состоянии подчинения. — Об этом я и хотел поговорить. Я кое-что создал. Кое-что, отчего у меня мурашки по коже… но будут неприятности. — Хочешь, чтобы я воспользовался ненавистной тебе властью и все уладил? Изуна проигнорировал колкость. — Хочу, чтобы ты кое-что взял себе на сохранение, — из-за пазухи Изуна вынул обыкновенную коробку небольшого формата. — Внутри — то, из-за чего у тебя неприятности? — Мадара скептически вздернул бровь. — Внутри пусто. Но так будет не всегда, — Мадара, приняв коробку, сразу же заглянул внутрь. И вправду пусто. Ни нитки, ни булавки, ни волоска. Ничего. — Как понимать твои слова? — Я не тренировался. Не физически, во всяком случае. Мне кажется, я потерял в весе, — Мадара пристально вгляделся в фигуру единственного близкого человека и устыдился своей невнимательности. Он даже не мог оправдаться сонливостью, ведь резкое пробуждение сняло с него усталость. — Я исследовал свитки, добытые кланом в век разрушенной империи, и нашел любопытное дзюцу, способное перемещать небольшие предметы в… будущее. Мадара прыснул в кулак — глаза его полоснули Изуну злым весельем почти так же ощутимо, как лезвие куная. Он продолжил, сглотнув ком переживаний: — Я зачаровал эту коробку, предоставив волю случаю. Это мощное оружие. Я оставил подсказки. Если с кланом что-то случится, с тобой свяжутся. Мадара как-то просто и быстро смирился с причудой брата. Назревший в нем вопрос возвращал их обоих в детство: — А почему из всех Учиха — именно я? Почему ты думаешь, что я способен исправить будущее, если потребуется? Не ты ли недавно разглагольствовал о моем помешательстве на власти? — Потому что ты стоишь у истоков. И потому что ты мой брат. — Думаю, вторая причина все-таки стала определяющей, — улыбка Мадары осветила его лицо, тени в комнате расступились. — И это правильно. Можешь не повиноваться мне, как лидеру, но повинуйся мне, как единокровному брату. Мадара коробку сохранил. Бесполезным воспоминанием она пылилась на циновке после смерти Изуны, пока Мадара, мрачный и невыносимый для домашних, не споткнулся об нее, и из нее не вывалилось письмо в обычном белом конверте с маркой Конохи. Незнакомой маркой незнакомой Конохи. Сердце Мадары пропустило не один удар. «Будущее существует, — понял он, дрожащими руками распечатав конверт. — Будущее без меня и после меня. И, стало быть, после нас всех».

***

Каково же было его разочарование, когда он получил не политически-идейное или философски-любопытное письмо, а любовную элегию разочарованной в мужчинах неудачницы? Первый порыв Мадары разорвать письмо в клочья был остановлен здравым смыслом: этот почерк, эти чернила, эта женщина — все эти материальные вещи принадлежат будущему, в котором Мадары нет. Будущему, которое, наплевав на Мадару, рождает новых и новых детей земли. С помощью Сакуры он частичками вытягивал знания о будущем. В первое время он допускал покровительственный тон, поскольку считал себя умнее ее. И был прав. Но у нее имелось кое-какое преимущество: будущее. У нее будущее сердце, будущие легкие и будущий кислород, который она имеет счастье вдыхать каждый божий день. А Мадара… откуда в нем появилось гнетущее чувство, что его настоящее — это прошлое ее и ее современников? Он был унижен несомненным и сокрушительным превосходством Сакуры над ним. Он даже ее немного возненавидел. Он понял, что люди, растущие в эпоху, не раздираемую войнами, ведут другие войны — внутренние, с самими собой: они задают бесполезные на передовой вопросы: «Любим ли я?», «Нужен ли я?», «Зачем я здесь?» и самое возмутительное «Для кого я здесь?» Больше всего Мадару привлекало то, что он мог узнать больше о себе с помощью Сакуры. Она писала сердцем, с щемящей искренностью. Мадара думал, что его рот создан для приказов, теперь он задумался об ином предназначении рта. О необходимости давать сердцу возможность излить себя. Для Сакуры, несмотря на то, что она была ирьенином, сердце играло первостепенную роль в построении отношений с окружающими. Ее власть была мягкой и нуждающейся в защите. Это то, что удивило Мадару — власти не обязательно замкнуться в самой себе — власть нужно с кем-то разделять. Не равноправно, нет, но распределение обязанностей необходимо. Со временем Мадара не мог помыслить ни дня без Сакуры. Пусть она не была с ним физически, пусть даже не существовала в его времени, но он, по крайней мере, знал, что она будет, что ей суждено быть, и это знание грело его сердце греховной надеждой на поцелуй той, которую он никогда не видел. А главное, подобное знание его — человека из прошлого — ставит на одну ступень с Богом: до рождения угадывать человека, узнавать его и любить. Любовь так же есть знание. Мадара жаждал не воображаемого тела Сакуры (в том, что оно прекрасно, он не сомневался), а ее личности, мозга. Он был жаден до подробностей ее биографии: предпочитает она чай, кофе или просто воду? Какие звуки, издаваемые людьми, ее больше всего раздражают? Какую она больше любит погоду: солнечную или дождливую? Он не знал ее настоящую — он любил образ, который придумал на основе писем; ему близок по духу стал ее романтический самоанализ, его влекло ее тайное стремление раздробить свою душу на атомы, а потом воскресить каждый из них, пусть на это уйдут годы, тысячелетия. Осознавала ли она, что в своем желании любви она хотела обрести вечность? Возлюбить — значит возжелать вечность. С влюбленностью в человека влюбляешься и в вечность. Потому что другой человек и есть вечность в тебе самом. Мадара стал постепенно вводить реформы, которые приводили его молодых соклановцев в замешательство вперемешку с заинтригованностью, а стариков — в праведный ужас. Влюбленность мучила его, заставляла изрыгать из себя ревность, отвращение и зависть, так свойственные Учиха в минуты слабости. Мадара молил на коленях о ее запахе, о ее голосе и глазах, в которые смотрели люди, не ценившие ее и вполовину так, как он. Однажды судьба преподнесла ему подарок: в одном из писем Сакуры он случайно разглядел ее ресницу. Нежно-розовая. Глупо, правда? Он эту ресницу сохранил. Наверное, это и есть та любовь, которой она, сама того не подозревая, научила его — сохранять, а не разрушать. Любовь, которую Мадара не мог перенести на ещё не родившуюся Сакуру, Мадара обрушивал на двухлетнего сына, которого ему оставила ныне покойная жена. Няня, игравшая с сыном, отмечала перемены в господине с неудовольствием. «То любовь, то ненависть, — возмущалась она. — Вы уж определитесь, вы ребенка балуете или воспитываете». А Мадара делал и то, и другое. В том и в другом бросался в крайности, ибо по-другому не умел. Он питал врожденное отвращение к середине. Втайне он считал, что во всем нужно доходить до конца: если любить и если ненавидеть, то все одинаково до смерти. Иначе не настоящие чувства и не настоящая жизнь. Письма перестали приходить, и терпение Мадары лопнуло, но он не стал сеять хаос, как следовало ожидать: он заперся в кабинете, много курил старый-престарый (а для Сакура и вовсе древний, доисторический) табак, читал религиозные трактаты и думал о безвременьи времени. Крики, доносящиеся с первого этажа резиденции, всколыхнули в нем какой-то смутный восторг, который можно было заключить словом «наконец-то!» и не ошибиться. Вспыхнул пожар. Клубы дыма катили из спальни Мадары. Он был не Учиха, если бы боялся огня. Сгорела коробка, которая вот уже полтора года не рожала новые письма. Мадара закрыл нос рукавом домашнего кимоно. Такого же черного, как его глаза. А вот ее испуганно раскрытые глаза были зелеными. Харуно Сакура источала не тридцатилетнюю робость и хрупкость. Она прижимала обнаженные конечности к такому же обнаженному животу и груди, инстинктивно защищаясь не от огня, а от его мужского не похотливого, но ищущего и нашедшего взгляда. Это взгляд заблудившегося в пустыне путника, который наконец напоролся на оазис, и этот оазис не оказался искрой воспаленного воображения. Харуно Сакура просто идиотка. Она сожгла свою коробку и разрушила дзюцу. Она дура-дура-дура. И как же он ей за это благодарен.