I God it

Я вскакиваю с места, резко отпихивая от себя стул, его ножки громко скрипят о деревянный пол.  Я всматриваюсь в экран и не верю своим глазам.  — Нихрена ж себе... — бормочет Хенджин, — Джисон? Я его знал. Мы с ним в футбол иногда играли. Кадры с места происшествия сменяют друг друга. Обломки автобуса, заблюренные тела погибших, желтая полицейская лента, натянутая будто бы лишь для того, чтобы удержать хаос под контролем.   Голос репортера — просто шум. У меня скручивает желудок.  Я могла его остановить. Эта мысль такая нелепая. Остановить как? За руку схватить? Он в два раза больше меня.  Был.  Или... есть? Будет? В первый раз за все время я хочу, чтобы этот ДЕНЬ закончился и начался заново. Мне хочется вернуться и предупредить его, чтобы не садился в этот злосчастный автобус.   — Я... — мой голос разрывает тишину за столом. Чанбин и Хенджин тут же поворачиваются в мою сторону. — Я видела его. Несколько часов назад. Он спешил и врезался в меня, — виновато говорю я. И чувствую себя так же.  Он же был совсем рядом.  Я могла его остановить. — Охренеть... — Хенджин поджимает губы и на мгновение задумывается.   Колокольчик над дверью звенит, и компания из трех девушек, насквозь промокшие от дождя, врываются вовнутрь. У них один зонтик на троих, оказавшийся совершенно бесполезным против ливня, и вода стекает с них, будто их окатили водой из ведра. Одна из них привлекает мое внимание. Йеджи? Ничего себе. Она даже не изменилась. Почти те же острые черты лица, пронзительные глаза. Даже стрелки на глазах такие же. Девушки тут же приковывают к себе внимание. Они шумные и громко смеются — разительный контраст после напряженной тишины от новостей. Хенджин и Чанбин тоже поворачивают головы в сторону входа. Время как будто идет медленнее, а пульс у меня ускоряется. Сейчас что ли? Они же вроде в университете познакомились, насколько я знаю. Я не могу позволить им встретиться сейчас. И наконец-то, мой мозг начинает работать. Я делаю нарочито неловкое движение рукой, и моя чашка с кофе летит со стола. Я быстро соображаю, что делать, но не успеваю убрать руку, и обжигающая жидкость льется на стол и мне на пальцы. Я вскрикиваю от боли. — Черт...! — Чанбин резко вскакивает и чудом остается не задетым. Хенджин подбегает ко мне и хватает салфетки со стола, но их и без того было мало, поэтому, чтобы ликвидировать последствия моей катастрофы их оказывается недостаточно. Его взгляд тут же устремляется в сторону кассы, где стоят Йеджи и ее подруги, разглядывая меню и решая, что заказать. Меня охватывает паника. Я открываю рот, чтобы сказать, что у меня есть салфетки в сумке, но он уже направляется в их сторону. Я забываю о жжении в руке. У меня не только не получилось его отвлечь, я прямо-таки лично его к ней отправила. Но худшее... не случается. Он подходит к стойке, спрашивает салфетки у девушки за кассой, и уходит, даже не взглянув на Йеджи. Затем он возвращается к нам и протягивает мне стопку салфеток. Его неравнодушие сбивает меня с толку. Хенджин не ведет никакую игру, чтобы свести меня с ума и пополнить коллекцию очередной влюбленной в него дурочкой. Он еще недостаточно умен, чтобы вести ее. Он просто... такой, какой есть. Он всегда таким был, и я просто не замечала? Внезапно я проникаюсь большей симпатией к нему. К его простому стремлению помочь и проявить заботу. Я не помню его таким. Он все еще подросток, и нет, он, к сожалению, он не привлекает меня так, как будто позже. Но такой контраст между ним и тем человеком, которого, как мне казалось, я знала... что-то во мне потрясает. — Живая? — Спрашивает Чанбин, не отрывая взгляда от моей покрасневшей руки. — Все нормально, — я киваю. Это просто ожог от кофе. Есть вещи и похуже, о которые можно обжечься. Несмотря на то, что все это кажется сплошным кошмаром, боль, к сожалению, очень даже реальна. Я иду в уборную и опускаю руку под ледяную воду. Когда я выхожу, Йеджи с подругами все еще стоят у стойки, но теперь уже с молочными коктейлями в руках. А Хеджин и Чанбин за нашим столиком увлечены каким-то разговором и все так же не обращают на них внимания. Мой план, если его вообще можно так назвать, сработал. Но отчего-то я не чувствую триумфа или радости. Ревность — может, совсем немного. Желание вычеркнуть ее из его жизни — да. Но я не понимаю, к чему все это ведет. Будто я блуждаю в тумане, как слепой котенок, тычась во все углы, в отчаянии пытаясь найти выход. Я стою между ними, как кукловод. Могу сделать все, что угодно, и мне ничего за это не будет. Это так ужасно неправильно. Но что, если этот ДЕНЬ самом деле закончится? Хан Джисон. Имя врывается в мои мысли, разрушая хрупкое спокойствие, которое я почти восстановила. А если все начнется заново... Я не могу броситься под автобус. Не могу подбежать к нему и сказать: “Ты сегодня умрешь”. Он просто решит, что я сошла с ума. Я не могу спасти всех.  Возможно, я когда-то прошла мимо них. Мимо людей, которых я должна была увидеть, должна была запомнить. Но не сделала этого. Все в груди у меня сжимается, мне становится холодно, и это не из-за кондиционера. У него живое лицо. Слишком живое. Его улыбка полная жизни и так по-глупому полная надежд на будущее. Была. Хан Джисон, 19 лет. Студент музыкального колледжа.  В голове крутится сдержанное, равнодушное описание из сводки новостей. Две каких-то несчастных строчки. Вот чем становится жизнь, когда она заканчивается.  Имя. Возраст. Набросок мечты.  А Хенджин игнорирует Йеджи.  Странный поворот событий. Я пытаюсь убедить себя, что в этом есть какой-то смысл. Что каким-то космическим образом все поменяется. Но у меня не получается. Я не могу всех спасти.  Я не бог и не герой.  Всегда будут смерти. Несчастные случаи, внезапные и несправедливые потери, заставляющие оставшихся на этой стороне копаться в обломках жизни, в поисках смысла. Задаваться вопросами, ответов на которых никогда не будет. Он хотел стать музыкантом.  Вот, что крутится у меня в голове. Не его имя или возраст. А то, чего он хотел.  Хотел так сильно, а в итоге все его мечты стали обломками, навсегда оставшимися в разбитом автобусе. Стали размытым пятном, которое нельзя показать по телевизору.  Я возвращаюсь на место. Чанбин и Хенджин окидывают меня быстрыми взглядами и продолжают бурно обсуждать чемпионат по ЛОЛу. Раньше, когда я ничего не понимала в этой игре, мне казалось, что они разговаривают на иностранном языке.  — ... они просто бесполезные, — закатывает глаза Чанбин, откидываясь на спинку стула и жуя чикен-ролл, который заказал, видимо, пока меня не было, — как они вообще на Worlds попали? Даже Арин лучше бы сыграла.  Хенджин глядит на меня и начинает громко смеяться от моего потерянного вида.  — Что смешного? Я умею играть, — я скрещиваю руки на груди, делая вид, что глубоко оскорблена, — я вообще-то топ Ари.  Теперь они оба смотрят на меня так, будто я невзначай упомянула, что убила человека.  — Ты играешь в ЛОЛ? — Хенджин окидывает меня скептичным, но заинтересованным взглядом. Пытается понять, не шучу ли я. — Да ты сто процентов даже ластхитить не умеешь.  Но он впечатлен. Девочки обычно не играют в подобные игры. Женскому полу там не доверяют. Я помню. Но девушки-геймеры привлекают внимание. Я начала играть в Лигу Легенд еще давно. Как раз таки из-за него. Но никому естественно не говорила. Девушек там не воспринимают в серьез и относятся к ним скорее как к куску мяса. Я киваю. — Немного играю, да, — отвечаю я, теперь уже без прежней уверенности, несмотря на то, что только что хвалилась, что чуть-ли не про игрок на Ари. На самом деле я уже кучу лет не играла в Лигу Легенд. Вначале я прям-таки подсела на нее, но ненадолго. — Ниче себе, гоу сегодня, а? — Чанбин широко улыбается. — У тебя есть микрофон? Может, наше бесполезные тиммейты наконец-то зашевелятся. — ЛОЛ сегодня? Я думал, ты в студию пойдешь, — вопросительно изогнув бровь, спрашивает Хенджин. Чанбин морщится и отмахивается рукой от этой идеи.  — Не, не сегодня. В такую дерьмовую погоду что-то не репуется, — он усмехается и пожимает плечами. Прошло уже больше десяти лет, и я забыла, что Чанбин когда-то писал реп. Выставлял свои песни во всех соцсетях, чтобы мир его заметил.  Но ничего из этого не вышло. Отклика было недостаточно, чтобы поддерживать пламя амбиций.  Поэтому спустя время он перестал выкладывать песни.  Спустя время он и вовсе перестал о них говорить. Я ловлю момент, когда его улыбка увядает как будто раньше, чем нужно. А глаза не загораются, когда он улыбается. Замечаю, как он отмахивается от того, что значило для него все, будто это какая-то очередная ерунда. Что у тебя под маской, Чанбин?  Мечта, для которой ты роешь могилу? — Интересно, надолго ли вас хватит, — усмехаюсь я, — вы меня после первой же игры кикнете из пати. А, блин. Я прямо вот настолько была близка. Уже нашла точки соприкосновения с Хенджином. Но не сегодня. А если сегодняшний ДЕНЬ начнется заново. То уже, наверное, никогда. Но теперь я знаю, как привлечь его внимание. Вроде бы. Свет мигает и гаснет. По кафе проносится удивленный возглас, за которым следует гробовая тишина. Да уж, точно не сегодня. Я знаю, что мама сейчас будет звонить, а мой телефон отключен. Кондиционер тоже перестал работать, и через несколько секунд из-за толпы, набившейся в кафе, становится невозможно дышать. Работница кафе, невысокая девушка с растрепанным пучком волос и почти по-детски милым лицом, распахивает входную дверь. С порывом ветра дождь врывается вовнутрь, словно только и ждал, чтобы его впустили. — Дождь теперь до завтра будет идти, — тихо говорю я. Завтра. То, чего мы трое лишены. Я — полностью. Эти Чанбин и Хенджин — временно. Знакомое чувство, тяжелое и липкое, вновь охватывает меня. Я в ловушке и отсюда нет выхода. Этот ДЕНЬ — лишь момент, застывшая картинка, а время идет в никуда. Я могу все. И я бессильна. Когда ничего не реально, все возможно. Я слышалa это в каком-то фильме.  Но когда ничего не реально… все бессмысленно. — Откуда ты знаешь? — Хенджин морщит лоб. — Дождя даже в погоде не было. У меня сегодня треня по футболу. — Ну, — я вздыхаю, — считай, что она отменяется. Интересно, а Минхо-то на свою практику попал? Чанбин издает короткий, невеселый смешок. — А точно, ты же не знаешь... — Что? — Я хмурюсь. — Не знаю чего? — Он сегодня в обморок грохнулся. Типа... сразу после математики. Даже скорую вызвали. — Да ладно? Что случилось? Чанбин пожимает плечами. — Ага, его домой сразу отправили. Он со вчерашнего дня ничего не ел. Он дожевывает свой ролл, будто подчеркивая, что у него самого таких проблем, как у одноклассника, нет. — С ними все будет нормально? Что врачи говорят? — но потом до меня доходит, что я закидываю вопросами школьника, который вряд ли что-то знает. — Да ерунда, поест и пройдет все. Нет, это вовсе не ерунда. Не мелочь и не шум на фоне. Минхо же буквально себе здоровье рушит. Мне страшно здесь находиться. Ужасные вещи творятся у всех под носом, и никто этого не замечает. И все это так до боли бессмысленно. Я здесь ничего не значу. Не могу ничего поменять. Не могу помочь. Реальной мне оказалось легко смириться с поражением. А теперь что? Мне кажется, что даже если я буду до бесконечности вычеркивать Йеджи из жизни Хенджина, ничего не поменяется. Я не спускаю с нее глаз. Она все еще здесь, спиной к нему. А он — спиной к ней. Оба даже не подозревают, кем могут друг другу стать. Но одно неверное движение — и для меня все снова разрушится.