6

      Один день затянулся, превратился в несколько отягощающих суток. Как Кислов и предполагал, отсутствие Ангелины не облегчило жизнь. Наоборот, в ней чего-то не хватало. Может, все-таки немного занудства полезно для здоровья.        Все эти дни Ангелине мешало нечто, похожее на скуку. Нехватка активного и порой грубого чуда оказалась мучительной. До того тяжёлой, что Ангелине удавалось только спать, чтобы избавиться от терзающего облака в груди. Удивительно, как легко они обрели зависимость друг от друга за такой маленький срок. Да и вообще, возможно ли выработать зависимость лишь от присутствия человека? От его колких взглядов и раздражающих шуток? Если их так кроет сейчас, то что будет, если они перейдут к чему-то большему?       Собравшись полностью, Ангелина тратит лишние три минуты на то, чтобы рассмотреть свой макияж в очередной раз. С еще большим усердием. Потом поправляет волосы, цепляет на них заколку в виде сердечка, одёргивает и без того гладкую кофту и поправляет штаны. Распыляет духи, которые отдают мёдом и цветочными полями, и надевает серое пальто.       Свои три минуты в квартире на четыре этажа ниже Кислов тратит на взъерошивание волос и корчение недовольной гримасы перед зеркалом. Он описывает отражение парой матерных слов и шмыгает носом. Ещё ни разу Киса не замечал в себе симптомы редкостного идиотизма. По его мнению симптомов было всего три: первое — бессмысленное взъерошивание волос перед зеркалом, второе — прокручивание в голове нелепых сценариев с участием владелицы очаровательных зелёных глаз — и, наконец, третье — смертная скука по этим глазам. Именно сейчас эти три симптома проявляются наяву. Ваня хотел бы их хорошенько пнуть, но вынужден смириться.       Одновременно с Ваниной дверью, распахивается дверь на пятом этаже. Еле слышимые шаги спускаются, а Ваня, наоборот, поднимается на пролёт между первым и вторым этажом и достаёт из кармана куртки электронку. Курить обычные сигареты перед школой опасно, особенно с его репутацией.       Шаги размеренно стучат по бетонным плитам, электронка тихо трещит, а в одной из квартир кричит ребёнок. «Идилия,» — думает Ваня, пока гармонию звуков не прерывает девчачий голос, Ваня заранее закатывает глаза: — Курить вредно, — и останавливаясь в пролёте добавляет: — особенно по утрам.       Ваня оборачивается к девушке, которая выглядит как-то по-особенному элегантно. Как летнее утро, как лес возле спокойной речки на хуторе и как трель птичек в лазурном небе. Ангелина смотрит своими щенячьими глазками и мило моргает. Это раздражает, поэтому Ваня делает очередную глупую вещь — выдыхает дым прямо в бледное, усеянное едва заметным веснушками лицо. Девушка морщит носик и прикрывает глаза. Получается ещё милее, чем было раньше. Что ж, Ваня похоже обречён навечно. — Быть занудой тоже вредно, — шепчет он, возможно слишком грубым голосом, — особенно по утрам.       Теперь Ангел напротив морщится не так мило, а как-то настороженно и даже обиженно. Кислов пытается исправить ситуацию, но выдаёт лишь ненужное и жалкое: — Но я тебя терплю.       Критик, сидящий на плече чёрной куртки громко бьёт ладонью по лбу.       Ангелина криво улыбается и отвечает: — Это кто кого.       А потом скрывается, спускаясь вниз по лестнице. А Кислов остаётся на обшарпанной лестничной клетке смаковать вместе с табаком мысли об удаляющейся девушке. Их спор завершён. Теперь нет уважительной причины появляться в уютной девчачьей комнате и нудно просиживать свое время за математикой. Кислов остаётся без возможности наблюдать за тем, как между тонких бровей появляются морщинки, как Ангелина закусывает нижнюю губу до красноты и как разводит руками в раздражении, если ответ не сходится. Он лишился реального наслаждения, от которого крыло не меньше, чем от любой химии.       Всю дорогу до школы Кислов держался на расстоянии от Ильиной и догнал её лишь в школьной раздевалке, когда та переодевала сапожки на зелёные кроссовки. Киса вообще не сторонник всей этой мутотени по поводу сменки, но зимой и ранней весной приходится переодеваться, иначе слякоть будет преследовать до конца учебного дня. Хотя лучше пройти в грязной обуви, чем наблюдать за тем, как ее Величество аккуратно поправляет причёску и подкрашивает губы. Подкрашивает с какой-то изящной осторожностью, смыкает и размыкает губы, стирает лишнюю помаду пальцами и снова смыкает губы, подобно рыбе. Ну это уже выходит за рамки обычного издевательства!       Кислов медленно плывёт в сторону девушки и как-бы невзначай касается ладонью её волос, а потом растрепывает их, пропуская пряди с золотым отблеском между пальцев. И от этой ощутимой мягкости и нежности у Кислова проваливается гордость в пятки, а сердце уплывает куда-то вниз живота, оставляя на своём пути мурашки. — Кислов, ты — дьявол. — Цокает она, поправляя свои длинные волосы. — Знаю, — тихо, но твёрдо произносит парень, опираясь плечом о стену рядом с зеркалом. Он пытается переварить новые ощущения, словно малыш, познающий мир. Мурашки и тепло где-то в грудной клетке были чужды Кислову. Возможно, именно это люди называют трепетом или, чего хуже, влюбленностью. Ваня не знал этого чувства раньше, поэтому ему сложно понять, нравится ему это или нет.       С его ракурса Ангелина выглядит более нежно и мило. Утреннее солнце освещает её лицо, в образовавшемся блике оказываются малохитовые глаза, которые светятся подобно фанарикам, то ли от солнца, то ли от оливкового свитера. Он бегает взглядом от родинки на щеке, до нижней губы, которая так часто подвергалась зубному насилию. — У тебя злой взгляд, ты знал?       Любоваться — не курить. Тут нужно быть осторожнее, велика вероятность создать видимость ненависти. Отсутствие которой Ваню пугает. — Задумался просто, — шмыгая, отвечает Кислов, предчувствуя, что Ильина выдаст какую-нибудь глупую шутку. Но этого не происходит. Она лишь идёт в сторону лестниц, нарушая личное пространство, пока неуклюже поворачивается.        А вот и еще один недавно открывшийся об Ангелине факт: она безумно неуклюжая растяпа. Но ее пошатывания и порой дырявые руки не вызывают раздражения, они лишь умиляют. Рождают желание придержать за локоть. Это происходит и сейчас. Ангелина пошатывается от резкого поворота, а Ваня машинально двигает рукой, но вовремя себя останавливает. Ему сейчас стоит обойтись без лишних касаний. — Мы опоздали на пятнадцать минут. — безразлично мурчит Киса, стараясь сконцентрироваться на ступеньках. — В этом не только моя вина. — А вот Ильина не боится встретиться взглядами, поэтому сверлит своими волшебными глазами профиль Вани. Тот только лишь тяжело вздыхает, высчитывая свои шаги.       В дверь кабинета приходиться стучать Кислову, как и придумывать оправдание. — Представляете, Андрей Владимирович, Ангелина потеряла свой дневник с утра, пришлось помогать с его поисками, — Никто не обещал, что оправдание будет нормальное. Но почему-то в бок все равно прилетает острый локоть. — Такая растяпа. — выдыхает Ваня, потупив голову. Каждой клеткой своего тела он ощущает негодование Ангелины, и его это забавляет. В классе раздаётся пару смешков, и Ваня, проходя к парте, где сидит одинокий Хенкин, встречается с Ритой глазами. Весьма опрометчивое решение смотреть именно туда. Рита своими хитрым, ярко раскрашенными глазами говорит, что от вопросов не отвертеться. Ни Кислову, ни Ильиной. — Я ничего не понял, — на лице Хенкина играет недоумение, он похоже реально пытается понять ситуацию. — Что ты делал у неё дома с утра? — Мы встретились на первом этаже, — Киса практически не врет. В школу же они шли по отдельности. — Кис, — поворачивается впереди сидящий Мел, — если Хенк ниче не понял, то я тем более. Что происходит?       Знал бы Кислов сам, что происходит. Может сердце до сих пор вырисовывает кульбиты в грудной клетке только из-за какой-нибудь новомодной хвори. Но не может же быть так, что все симптомы просыпаются из-за одного человека. — А вы типа мутите, да? — Вот только Локона сейчас не хватало. Спасибо, от очередного вопроса стало ещё тяжелее. — Она классная, я бы с ней тоже замутил. — Сева Локонов самовлюбленная зараза. Замутил бы он, ага. С мозгами своими замути. — Да, её отцу как раз не хватает головы оленя на стене, — подкалывает Кислов и утыкается в презентацию, которая любезна выведена на экран учителем. Он оставляет вопросы без ответов. Потому что сам не знает, что сказать. — Так мутите или нет? — повторяет свой вопрос блондин, а у Кислова начинают чесаться кулаки. — Локонов, сходи на хуй, пожалуйста, — пыхтит Киса, и Локонов отворачивается, недовольно кривя лицо. — Поговорим на базе, окей? — Ваня едва различает голос Хенка, его сознание давно далеко от окружающего мира.       На базе разговаривать все равно не хочется. Вообще нет желания затрагивать эту тему. За пару недель Кислов успел устать от количества мыслей, лезущих в голову, от бесконечных рассуждений и попыток принять свои чувства. За время глубокого анализа своей личности, Ваня понял: он действительно болен, и диагноз его — влюбленность. Он не сразу сообразил, отчего голову обволакивает пустота, отчего в животе происходят эти мерзотные шевеления. И как оказалось, люди давно стали называть эти ощущения бабочками. Придумали тоже, бабочки… Эти крылатые букашки. Такие милые, если смотреть из далека, но если начать рассматривать сидящее на ладони создание, то по телу сразу пробегает мелкая, холодная дрожь. Глядя на мощный аппарат вместо лица, не сразу соообразишь, за что все так восхваляют это существо. Возможно, всему виной крылья. Яркость притягивает. Вот только работает ли так у людей? Может ли Ангелину притянуть Ванина взбалмошность? И если она все же притянет, то когда-нибудь Ильина все равно увидит тот ужас, который Кислов старается скрыть. И тогда она отстраниться, потому что ужиться со скверным характером невозможно.        Поэтому, нет, Ваня ни за что не должен позволить Ангелине узнать об этих тошнотворных ощущениях, живущих не только в животе, но и глубоко в груди.       На базе все по-прежнему, Хэнк громко возится с железяками, смазывает их маслом, от чего в пространстве расходится неприятный и резкий запах. Мел бродит из стороны в сторону, прокручивая русскую лирику в голове. А Киса перебирает пальцами струны на гитаре. Он выглядит задумчиво, но на самом деле голова его пуста. Он устал рефлексировать на одну и ту же тему, которая, между прочим, не стесняется ходить в школу и будто на зло пересекается с парнем. — Девушки — абсолютное зло! — резко заявляет Егор и падает на диван возле кучерявого парня. — Если начнёшь говорить про Анжелку, я тебя тресну, — прежде безформленная мелодия обретает ритм, а в голове Мела сразу всплывают строчки: «Underneath the bridge the tarp has sprung a leak…» — Да я просто их не понимаю, — несмотря на угрозу Егор продолжает, а слева от него слышится раздраженный вздох. — Вот что им для счастья нужно? — Отсутствие лекций по литературе? — предполагает Кислов, глядя в пустоту и продолжая наигрывать мелодию. — Спокойствия, — отвечает Хенк, подходя к дивану. От него разит маслом за несколько метров.       Девушкам нужно спокойствие и приятный запах. Ты прав, Хенкин.       Если Кислову удалось избежать диалога, то у Ангелины этого не вышло. Удивленная Ритка накрыла своей волной на первой же перемене. — Линусь, рассказывай, что происходит. — Рита хлопает своими длинными ресницами, а зрачки выглядывают из-под них широкими омутами, гипнотизируя Ангелину. — Ничего, просто дошли до школы вместе. — Твердо заявляет девушка, поправляя рукав кофты. А потом добавляет для убедительности: — Мы живём в одном доме.       Будто Рита не знала этого факта. — Вы встретились случайно или договорились? — Ей бы журналистом работать, ей богу. — Я спускалась, он был на лестничной клетке. Это произошло случайно. — Он ждал. — вскрикивает Рита, будто делает важное открытие, и Ангелина недовольно шикает. — Он не ждал. — Ладно, он ожидал, так лучше звучит? — Рита широко улыбается, а потом качает головой, будто разговаривает с маленьким ребёнком. — Лин, не придуривайся, что не видишь того, что между вами происходит. — Мы просто общаемся, — Закатывая глаза, не уступает Ильина. — Кислов конечно тот ещё дурак, но я точно вижу, что что-то в нем меняется. Он будто становится мягче рядом с тобой. А ему, поверь, нелегко это даётся. — Рита обаятельно моргает своими длинными ресницами. — А если, — Ильина садится на подоконник и скрещивает руки на груди, — Он со всеми так? Лиза Соколова совсем недавно говорила, что у них все было.       Рита смотрит куда-то вдаль коридора и кривит губы. — Ну вот мы сейчас и спросим.        Ильина устремляет свой взгляд туда же, что и Ритка. Кислов активно рассказывает что-то серьёзному Хенкину. Тот время от времени улыбается и отвечает. Рядом меланхолично передвигает ноги Мел. Он отрывает взгляд от кроссовок и смотрит на Риту. Как-то слишком долго, а потом поднимает свою ладонь и машет. Рита отвечает активно, улыбается, а Ангелина чувствует запах надежды и отчаяния в одном флаконе. Парни не проходят мимо, к сожалению. — Вот скажите, — начинает Хенк, а Кислов рядом нервно вздыхает. Он видимо сам не рад этой внезапной остановке. — Какой из человечков — пауков лучше?       Кислов смотрит в зелёные глаза выжидающе. Слишком серьёзно, будто от её ответа зависит их дальнейшее общение. Он смотрит, не моргая, а потом переводит взгляд на ухмыляющуюся Ритку. Его бровь поднимается в вопросе, который понимает лишь блондинка. Та ведёт носом в ответ. У них свой магический язык, никому в нем не разобраться. — Я не смотрела, — отвечает Ритка. Теперь выкручиваться приходиться Ангелине. — С Эндрю Гарфилдом, наверное?       Хенк тянет восхищенное «вооооот», а потом, глядя на Кислова, громко произносит: «А я говорил» — А я вот другого и не ожидал от наискучнейшего человека этого мира. — в глазах этого кучерявого провокатора ни единого огонька. Он все также стоит со скучающим лицом. Будто перед ним сейчас не Ангелина, а учебник математики. Тест провален, можно собирать вещи и грустно уходить. — Ой, иди в жопу, — Между бровями девушки образуются обиженные морщинки. А вот на лице Кислова расцветает противная ухмылка — У него персонаж лиричнее остальных. Любовь, трагедия. Живые проблемы. — Трагедия правит миром. — добавляет Егор, а Ваня закатывает глаза. — Бог с ними, — Рита явно намерена перевести тему, и скорее всего не на самую лучшую. — У тебя было что-то с Лизой Соколовой?       Кислов на минуту теряется, а потом, почесывая голову, отвечает: — Да она дешёвая давалка, — от этого словосочетания по коже бегут мурашки. Ангелина смотрит куда-то в пустоту, пытаясь сконцентрироваться на своих мыслях. Кислов не пытался быть мягче, Рита ошиблась. Он всегда оставался собой, просто Ангелина смотрела на него замыленными глазами. Её подростковое одиночество лишь подпитывало желание все романтизировать. Вот и Кислов был мягок. На деле же он всегда далек от романтики, от фильтрации речи, будь рядом с ним девушка или парень. Кислов всегда будет Кисловым. Грубым и резким. — У неё с кем только не было. — продолжает он, нервно переминаясь с ноги на ногу. С чего такая тревожность? — У меня не было. — гордо поднимает подбородок Хенк. — Да у тебя ни с кем не будет, пока по училке сохнешь. — Батарейка, которая управляет Кисой похоже не закончится никогда. — Заткнись, а? — морщится Хенк, а Рита тихо хихикает. — Не знаете, Анжелка будет завтра на тусовке у Локона? — С надеждой в глазах спрашивает Мел. Пожалуй, никто так ни во что не веровал, как Егор верит в Бабич. — Не думаю, что она это пропустит, — вяло бурчит Ангелина и снова ловит взгляд Кислова. Удивительно задумчивый и такой завораживающий. — Не думай, что у тебя есть шансы, Мел. Ты не в её интересах, — Рита произносит это как-то грустно, будто бы не она мечтала, чтобы Меленин перестал сохнуть по длинноногой девушке. — А вы идете? — Хенк интересуется из вежливости. А Кислов все смотрит выжидающе. А в зрачках угрозой сияет «откажись». Но Ангелина уже обещала Рите пойти, уже предупредила брата.       Музыка бьёт по ушам своими басами. Кислов качает ей в такт затуманенной от алкоголя головой. Вокруг него подростки подпевают популярной группе, но Кислов не слышит текст. Он доверяется звукам, доносящимся из колонок. Гитарам, барабанам. Все звуки смешиваются в одну массу и облаком окутывают черепную коробку. Ване хорошо, действительно хорошо. Нет тревожных мыслей, резкой агрессии и апатии. Есть только он, дурман в голове и окутывающие его тело пьяные подростки. Рядом с ним, прыгающим подобно маленькому ребенку, появляется незнакомая девчонка. Или знакомая, но зрение отказало вместе с разумом. Она низкая, насколько вообще можно определить рост прыгающего человека, с большой грудью и тёмными волосами. Она закидывает свои руки на шею парня, и Кислов понимает, что нужно ответить. Кладет руки на талию и наклоняется ближе. Не проходит и секунды, как их губы встречаются. Они целуются резко, кусаюче и страстно, но Кислову все равно чего-то не хватает. Он отстраняется, но видит вместо девушки размытое пятно. Локонов что-то помешал в выпивку? Что-то отравляющее взгляд. Кислов поступает подло, когда сбегает в ванную комнату. Но иначе поступить невзможно.        Он закрывает белоснежную дверь в ванную и умывается холодной водой. Не помогает. Кислов едва пристраивается на бортик белой ванной и тупит в синюю стену. Её цвет глубок и бездонен. Пространство кружится вокруг этой синевы, а голова крутится вместе с комнатой. Ваня делает ещё несколько подходов умывания, и становится легче. Стена перестаёт быть сплошным цветом, он видит грани плиток и россыпь следов от зубной пасты. На батарее чья-то мокрая футболка. По углам пыль. Спокойный беспорядок приводит чувства в хаотичный поток.       Вдруг в комнате образуется что-то по-морскому синее, сияющее ярким пятном на фоне стены. — Ой, не знала. Что ты тут. — Ваня не смотрит на лазурное пятно, переминающееся с ноги на ногу в дверях, ведь голоса хватает, чтобы узнать, кто стоит рядом .— Мне просто зеркало нужно.       Кислов цокает. Видимо, провести вечер без ангельского существа попросту невозможно. Потому что оно уже выбрало быть его хранителем и несёт свое бремя до конца. — Если ты галлюцинация, то свали нахуй.       Но это не галлюцинация, к великому сожалению. Существо без крыльев проходит к зеркалу, случайно задевая Ванино колено. Ангелины много, хотя она занимает от силы половину полуметра. Хотя признаться, наблюдать за тем, как она поправляет идеальный (конечно же с профессионального мнения Кисы) макияж, оказывается весьма увлекательным занятием. Ангелина смотрит на свое отражение как-то отреченно, не так, как это делает Ритка. Девушка бесстрастно поправляет свои шелковистые волосы, потом достаёт помаду и проводит ей по пухлым губам. Так, будто вовсе не хочет этого делать. Был бы Ваня на месте Ангелины, он бы дрочил раза два на дню исключительно на свое отражение. Такого визуального наслаждения он не видел ни разу в своей скверной жизни.       Он встаёт со своего чугунного пристанища и качается на ногах. Трезвость не приходит быстро, как бы сильно её не ждешь. Киса чуть ли не падает, но его удерживает за локот тёплая рука с тонкими аристократичными пальцами. Глаза напротив светятся, Кислов видит их с небывало близкого расстояния. Всего лишь десять сантиметров, и их губы могут слиться в единое целое. Ангелина отстраняет руку и мило улыбается. Она тоже пьяна, тоже одурманена, и Ваня бы об этом пошутил, если бы были силы. Но он слишком очарован доносящимся от девушки запахом. Свежим, медовым, цветочным. Ваня хочет приклеится, как пчела, исследовать тело целиком, но он слишком беден для этой роскоши. — Ты пиздец какая красивая, — выдыхает он, поднимая голову к потолку. Он сдаётся, перед этим очарованием сложно устоять. Ильина расплывается в улыбке. Будь это обычный день, то эмоции она бы сдержала. Но сейчас почему-то не выходит. То ли алкоголь, гормоны, молодость. То ли сумасшествие. — Я по сценарию тебя поцеловать должна? — Кислова прошибает ток, кончики пальцев трогает тихая дрожь. Ваня даже надеяться начинает, но Ангелина добавляет: — так же Лера отреагировала?       В голове появляются воспоминания о девчонке из толпы. О ее губах и прикосновениях. Кислова начинает мутить, все слишком не вовремя. — Она Лера? — он чешет голову и слегка теряется. Что тут сказать можно? Он даже не знал, что это Лера. — То есть ты даже имя не знаешь того, кого целуешь? — бровь поднимается, на лбу появляются морщинки, а глаза строго смотрят снизу в вверх. — Сложно устоять перед красивыми людьми, — импульсивно выдаёт парень. Но алкоголь в голове считает, что правды на этот вечер слишком мало. — Я сорвался, ты тоже в этом виновата, между прочим. — Кислов либо ошибается, либо вспыхнувший в девушке огонёк — ревность. Странно, но хочется улыбаться, от того, насколько это забавно. — Серьёзно? Фетиш на букву «Л» у тебя, а виновата в этом я? — Ваня чувствует её взволнованное сердцебиение, видит, как молочная грудь в синем топике вздымается. Ваня не сдерживаться и смеётся, тихо, еле слышно. Завораживающе, шипяще. На щеке образуется ямочка. Им обоим стоит покинуть помещение, проветриться, иначе мозги окончательно потекут. — Да, — Ваня успокаивается, но тень улыбки остаётся на лице призраком. Он наклоняется, сокращая и без того маленькое расстояние. — Нельзя быть такой недорогой, а потом ревновать.       Ангелина делает шаг назад, а Ваня следует за ней. — Это не ревность, — пытается скрыть реальность и прикусывает щеку. Но Ваня не дурачок, все понимает.       Снова шаг к побегу от Ангелины. И шаг Кислова навстречу. — Да, а все, что между нами происходит не желание. — Ангелина делает последний шаг назад и упирается в стенку. На этот раз Кислов наступление прекращает. — Ты можешь сказать, что я пьяный дурак. Но был бы я трезвым дураком сказал бы ровно то же. — зелёные глаза смотрят быстро моргая длинными ресницами. Перед ней наверняка такая же незримая пелена. — Лизы, Леры — все хуйня. Они не смотрят на меня так строго своими широкими и раздражающими глазами. — Ангелина недоуменно поднимает бровь, мол «Раздражающие? Ты меня обидеть или задобрить пытаешься?» — Ангел, не перебивай. Я хотел… Точнее пытался сократить наши пересечения, но это типа…невозможно? Превязался я короче, не к букве «Л», а к «А».       Страх накрывает волной, Ангелина, смотрящая в пустоту, сейчас уйдёт, а Ваня останется в одиночестве. Замечательный исход, но вроде таким он и должен был быть? — Так что да, по сценарию ты должна меня поцеловать. — Включается образ беззаботного шутника, пока страх не сковывает горло. Ангелина наконец поднимает нечитаемый взгляд, и Ваня хочет сквозь землю провалиться. Девушка отталкиваться от стены, и через секунду Кислов чувствует всем телом тепло. Руки обхватывают его плечи, а тело парня будто сменило владельца на деревянного Буратино. Он с силой сгибает свои руки и мешкаясь кладет их на талию девушки. — Как-нибудь на трезвую голову. — дыхание обжигает кожу шеи, и Кислов чувствует, как сердце сгорает заживо: сначала одно предсердие, потом другое. Возможно синдром дойдёт и до желудочков, и тогда Ваня закончит свою жизнь глупой кончиной. Объятия куда интимное любых поцелуев. Если будут только объятия, то Ваня не прочь и подождать. Главное, чтобы солнце в его руках светило и дальше.