Глава 8. Брачная ночь

«Enough for the hunt to go awry.»

Yaelokre «Hartebeest»

      В сущности, решение убить невесту можно было смело назвать спонтанным. Оно нагрянуло к Хампердинку с бухты-барахты, где-то через месяц после сватовства, на двадцатую минуту гундежа нового королевского кудесника и на сотом метре шелка, которым обматывали Лютика.       Он, собственно, и заскочил на минутку — скорее на секунду — проверить, как она там, жива вообще — граф деликатно настаивал, что стоило бы, ради приличия, раз уж взяли. Лютику шили новое платье, ее крутили и кололи булавками уже миллион вечностей и даже покрикивали, если она двигалась или уж слишком тяжело вздыхала. У нее чесался нос и затекла шея, она изнемогла и уже ничегошеньки не соображала. Вообще-то ей полагалось покраснеть, ведь она стояла в общем-то в нижнем белье: чертовски многослойном, как десять ночных рубашек, но все-таки. Но у нее не было сил даже сфокусировать на Хампердинке взгляд. А вот швеи смущенно зашептались. «Момент не тот. Слава богу.» — подумал принц.        — Виноват! — воскликнул он галантно и ликующе и поспешил к двери.       Но тут на него и набросился свеженанятый кудесник — плешивый самодовольный старикашка, жаждущий отчитаться о проделанной работе. Всем при дворе, и, в целом, во Флорине, и даже за границей было ясно, что Лотарону крышка, и детали никого не интересовали, но кудесник страшно гордился новой должностью и просто маниакально желал показать свою полезность и блеснуть знаниями, то есть дотошно перечислить, какие именно сбоящие органы, по его заключению, в ближайшее время неизбежно станут причиной смерти короля. Хватка у старикашки была железная, и умолкал он лишь на макромиг, чтобы глотнуть чутка воздуха. Принц мог оплеухой сбить с ног слона и больше всего на свете хотел ретироваться, но у него не было шансов — хотение кудесника было сильнее. Он как раз дошел до наипикантнейших и незастольных нюансов, и подробнейший отчет об отказавшем мочевом пузыре и барахлящих отцовских желудочках щедрым слоем размазывался по блестящему потоку ткани — набрасываемому, подкалываемому, уминаемому в фижмы, сборочки и тянущемуся, тянущемуся… Подобный бутерброд оказался принцу не по зубам: он подумал, что, пожалуй, после коронации и свадьбы вся его жизнь станет такой, а потом откажет мочевой пузырь, забарахлят желудочки и он скопытится. Его замутило.       Он и жениться-то решил, потому что приперло, а Лютика выбрал, считай, в состоянии аффекта, ошалев от черепушки Норины. Теперь же, когда он понял, что и впрямь придется обсуждать с ней раздачу индюшек под Рождество, высиживать бок о бок бесконечные приемы и, упаси Боже, хвалить ее новые тряпки и слушать про какие-то финтифлюшки и глупости, и вообще скоро у него будет два агрегатных состояния — по уши в гос. заботах или в жене, а если он хоть мельком покосится куда-то еще, то каждая собака будет иметь право его охаять… короче, ему поплохело. И он пока подсознательно, но твердо постановил, что Лютика надо ликвидировать, а гос. заботы как-то разбавить.       От Норининой лысины у него все еще пекло, нервы были взвинчены. Народ всегда отзывался о нем сварливо, мол, раздолбай и пофигист, и раньше принцу было звонко по барабану, но теперь под давлением обстоятельств самолюбие его было задето. Ему казалось, что над ним все потешаются: гульденцы — что едва не всучили простофиле лысую девицу, флоринцы — по той же причине и еще потому что правитель он никудышный, все отлынивал, ан нет, голубчик, прижало, и щаз-то ты взвоешь. И в такой напряженной обстановке, под влиянием стольких факторов разум принца породил простой план, с лихвой покрывающий все задачи: кокнуть Лютика, обвинить Гульден и развязать войну — нет жены, народ его обожает как страдальца и благородного мстителя, Гульдену не до смеха, а война, конечно, не сравнится с охотой, но все-таки не бумажки перебирать.       Экзистенциальный кризис был преодолен, и следующие три года Хампердинк пережил, поддерживаемый перспективой избавления. Он, конечно, знатно замучился, корча безмерную влюбленность в Лютика, вытирая ей сопли по Уэстли, подготавливая одновременно торжества и план вторжения — в минуты особо слащавых пассажей о бесподобности Уэстли его посещала малодушная мысль, что восторги подданных нифига того не стоят. А потом эта крестьянская дуреха еще назвала его трусом… Убив Уэстли и морально, и буквально, наорав на Еллина и кабинет министров, расколошматив мраморный бюст кого-там античного, хлебнув водички и подышав, он сам удивился, что его это так уязвило. Не плевать ли, что думает о нем безмозглая пигалица, которая пишет «виликалепный» и все равно завтра умрет? А ведь ему даже захотелось схватить ее за волосы и пнуть как следует — он удержался, но каким титаническим усилием! Видать, не для красивого словца поэты, философы и прочие пафосные пессимисты вопили, что страшна женщина — по серьезке предупреждали, исходя из собственного печального опыта.       «Ну, тем лучше, не успеет меня испортить» — подумал принц и целое утро тренировал удушающий захват на первосортных колбасах.       А потом он в авральном режиме закруглил свадьбу, урезал марш Мендельсона (который тогда уже был и всем до судорог надоел), совсем издергался, тихой сапой побегал по двору в гульденских сапогах, и они жутко жали — нога-то у него была могучая, королевская, а уж икры какие! — худо-бедно восстановил душевное равновесие: все-таки жену убивать, а не кошку топить, надо бы бережно и даже, пожалуй, торжественно, больше-то, вроде, не доведется.       Заходит к ней с сапогами под мышкой — здрасьте приехали, она в себя кинжалом тычет. Принц уйму всего предусмотрел, повертел так и сяк, но Лютиковы закидоны в расчет не принимал. Думал, придет, она скроит кислую мину, он ей навесит лапши, подберется поближе, и привет горячий.       От удивления принц на первых порах был слегка невнятен.       — Опа. — сказал он. — Мадам, вы чего?       Кинжал был флоринский: типичная форма клинка, характерная рана — кисейная барышня и то отличит. Что тут скажешь: женщины! Один раз ей приспичило что-то полезное сделать… Можно, конечно, выкрутить, что коварные гульденцы хотели всех облапошить, мол, виноват свой, но тогда почему приперлись в форменной обуви — вы, небось, думаете, принц перемудрил: кто по отпечатку сапога опознает, что за национальность у владельца? а вот запросто: там на всю подошву — буква «Г». Бренды тогда культивировали гражданскую сознательность. К тому же, это каким до шиша самоуверенным надо быть, чтобы рассчитывать разжиться орудием убийства уже на месте преступления? А если молодожены решили, что колюще-режущее — не слишком-то романтичные декорации, и коллекцию перевесили? А если ковер унесли выбивать, а клинки — чистить? А если все бутафорское или тупое? Да чушь! И в конце концов он уже настроился душить: время потратил, подготовился! Будут еще всякие дурищи своими капризами ему всю малину портить!       Мимические мышцы были выдрессированы уже до автоматизма. Хампердинк расплылся в сахарной улыбке и привычно заворковал:       — Булочка моя сладчайшая… — он готов был уже ввернуть «цветок грез» и «пастилу души моей» как особо тяжелую артиллерию, но вдруг сообразил, что не выгорит. Они ведь уже выяснили, что никаких розовых слюней он по ней не льет, корреспонденцию Уэстли не пересылал, короче, врал на каждом шагу. До кучи он на нее наорал, руку чуть не оторвал и толкнул. Лютик оскорбленно насупилась — наверное, вспомнила, как летела чуть ли не через всю комнату — и приставила кинжал прям вплотную, мол, вот тебе! что, миленький, съел? — сама Торжествующая Невинность, хоть художника зови.       Хампердинк не стал. Он понял, что дело дрянь, отринул светские условности и рявкнул:       — ДУРА, НУ-КА БРОСЬ. ЖИВО.       И тогда Лютик осознала, что кинжал очень-очень-очень острый, пронзил кружево и корсаж, хотя она просто поднесла поближе, и у него на кончике — ее сердце. Она чувствовала на груди холодную точку, и мерный стук пробегал по лезвию, сквозь рукоятку и отдавался у нее в кулаке. Ей показалось, что кинжал подрагивает в предвкушении и вот-вот сделает все сам, скользнет очень глубоко и больно, даже если она захочет еще сказать принцу что-нибудь едкое или вовсе передумает. Она, правда, выросла на ферме и не боялась крови, потрошила кур и с Коня падала, расшибалась, как-то даже заработала открытый перелом — и косточка торчала. Но когда крови так много, что аж до смерти…       Она всхлипнула, уронила кинжал и вдрызг разревелась. Доковыляв, плюхнулась на постель спиной к Хампердинку, потому что было ой как стыдно и по лицу текли ливни, а такое даже первой красавице не идет.       И принцу бы вздохнуть с облегчением: вот она отвернулась, ничего не видит, не слышит, потому что плачет, подвывает и шмыгает носом — женская истерика, базовый набор — души себе сколько влезет! Но от замешательства — вам бы внезапной попыткой суицида спутали все карты! — в нем проснулся перфекционизм. Он собирался скоропостижно лишиться прелестнейшего создания: лежала б в гробу и цветах вся такая бледная и хрупкая! Ей бы солнце затмевать, но — горе-то какое! — уже не встанет, не улыбнется и все в таком духе, чтоб народ голосил и сострадал. А красная и опухшая она кого проймет? Можно, разумеется, поправить, белила уже есть, но куда нам в нашем дремучем веке превратить зареванную покойницу в конфетку, не так еще далеко цивилизация шагнула, хотя и налоги, и суп, и шик, и джинсы уже имеются… Так что принц потоптался, сунул сапоги в угол — грязные следы потом сотрет, да и кто там станет приглядываться… — и сел рядом.       На самом деле, эти слезы его нехило так сбили. И вы сейчас наверняка фыркаете: а где ж хваленое охотничье хладнокровие? Ау, автор, этот парень прорву зверья замочил, хребет обезьяне ломал, да и Лютика пришить собирался и в ус не дул! И это все сущая правда, если б не вся эта белиберда с кинжалом и рыдания, он бы ее прикончил без колебаний по ряду вышеназванных веских причин. Но он был не шибко старше ее, всего лет на пять, и почти все время проводил со зверями, а звери не плачут. Они скулят, а принц даже в юности убивал так быстро, что они не успевали испугаться и подыхали на середине яростного рыка, рева, визга и т.д. Поэтому Лютик в некотором роде застала его врасплох. Особо непреклонным читателям стоит вспомнить, что многие самые настоящие брутальные и бесстрашные мужики не выносят женских слез, а принц Хампердинк, вместо зарядки лупивший по рылу аллигатора, был вполне из их числа. Увы, немногие знают, но слабостью неуязвимого Ахиллеса была не только пятка, но и пресловутые дамские слезы, и, договариваясь с кем-нибудь подраться, он всегда просил не приводить жену. Одним словом, Хампердинку позарез надо было, чтоб у Лютика высохли глаза и щеки, из носу перестало струиться, но он абсолютно не представлял, что предпринять. Еще эти гульденские маломерки ноги натерли — полная деморализация…       В голове его в данный момент был совсем не подходящий климат для вызревания витиеватых нежностей, поэтому он назвал ее так, как ЗМ называла свою верную горничную:       — Душечка…       Пораскинул мозгами и не слишком-то уверенно похлопал ее по плечу.       Лютик не знала, что он собирался ее убить, а собственной попытки дико испугалась, а то, что он вопил, хватал и толкал ее, так это от ревности. Она ни капельки не сомневалась, что принц без ума от нее, и удивлялась, как стойко и жертвенно он сносит восхваления счастливого соперника. Если б он и впрямь помог им с Уэстли воссоединиться, то сравнялся бы со святым, а нельзя требовать от человека запредельно многого. В конце концов, Уэстли тоже при встрече ей нагрубил, да еще и ударил — мужчины, что с них взять, все во власти эмоций! Что Хампердинк зверски расправился с Уэстли, она тоже не знала. Она знала, что принц безответно в нее влюблен, спас ее от непоправимой глупости, а теперь мило и неуклюже пытался утешить, а ей было ужас как плохо, и пожалеть больше некому — поневоле станешь агностиком…       Лютик изысканно всхлипнула (с присвистом) и положила голову Хампердинку на плечо — широкое и твердое, как бочка.       Он вытянулся столбиком на манер суриката, замер и не шевелился, пока плечу не стало мокро. Тогда он неловко придвинул к ней свое массивное царственное тело и сграбастал ее смертоносной тяжеленной рукой. Он ну совсем крошечную чуточку опасался, что она его укусит — в отместку за старое.       В пять лет он свернул шею своей первой канарейке, подаренной королевой Беллой, но та не отчаялась, не стала ставить на ребенке крест: надо же налаживать отношения с пасынком, он переживает из-за женитьбы отца, и потом вдруг птички ему просто не по душе? Пасынок раздавил рыбок, обезглавил хомячка, замучил собаку, и когда слегка обескураженная мачеха спросила: «Так тебе совсем ничего не понравилось?», возразил с недоумением: «Все понравилось, ЗМ, очень». Она начала что-то понимать, когда он попросил ружье, а потом пошло-поехало. В двенадцать лет, когда профессор биологии чопорно объяснял ему про пестики-тычинки, он отметил, что самки с детенышами вдвойне яростны — добавляет остроты ощущений. А в шестнадцать, прослушивая краткий и целомудренно изложенный курс о продолжении рода, вспомнил, как его проглотил гигантский питон и пришлось вспарывать ему брюхо и выбираться из потрохов — похоже. Сам процесс принца никогда не занимал. Он вообще полагал женщин чем-то, вроде ложных потребностей — не самых вредных, но точно переоцененных. Женитьбу графу он простил, как и принято прощать друзьям недостатки. В конце концов, ему ведь тоже надо кому-то передать титул, капитал и недвижимость. Женщины могли сколько угодно сновать вокруг, но в его парадигме мира они не числились: убивать их было бы очевидно скучно. Конечно, он мог судить об их красоте: у лошадей же он проверял зубы, браковал косоглазых и предпочитал белых, а не пегих. И да, он хотел жену, которая хорошо бы смотрелась рядом. По той же логике он мог бегать за добычей в лохмотьях до седьмого пота неделями, но обычно одевался роскошно, с иголочки — социум обязывает. Но ни тряпки, ни женщины его не волновали.       А Лютик была первой красавицей на всем земном диске, и должно же ей это было хоть когда-нибудь пригодиться.       Волосы у нее были как осенние листья, а принцу Хампердинку нравилась осень: у лосей и кабанов шел гон, и они очень старались укокошить любого (по зову сердца). Да и в конце концов в ранние годы он охотился в основном на лисиц, так что рыжий был для него очень даже ностальгичным цветом. Кожа у нее была как белоснежные сливки, а сливки ему тоже были вполне по вкусу. И эти мягчайшие волосы щекотали ему щеку и благоухали так, что не приходилось сомневаться в мастерстве принцессиных служанок — они ели свой хлеб не зря. Заплетать ее не стали, потому что такое сокровище и без того ошеломляло, а с простейшей прической новобрачный бы вряд ли сладил. Потребовалось бы постороннее вмешательство и его терпение, а зачем томить человека в день свадьбы, и так замотался! Так что это великолепие в свободном полете тепло и невесомо простерлось у него по груди, захлестнуло колени, и он что-то такое почувствовал. Принц дотронулся до ее ладони, и это тоже оказалось весьма приятно. Вообще когда касаешься чего-то осторожно, а не дубасишь, не отрываешь и не переламываешь, ощущения совсем иные.       Пару пальцев на другой руке Лютик умудрилась порезать, когда кое-как бросила кинжал, а кинжал-то был уххх какой острющий, так что и царапины получились изрядные и кровь хлестала ого-ого. Лютик закапала себе все платье и очень переживала: еще не отстирается! Столько мучительных недель шили, примеряли, подгоняли, а только разок надела! Она сунула пальцы в рот и ждала, пока организм сам обнаружит протечку и примет все меры против кровопотери. Алые пятна на белом наряде выглядели экзотично и будоражаще, если нравятся такие вещи, а принцу Хампердинку, естественно, нравились! Да и Лютик, сосущая пальцы, как маленькая или полоумная, смотрелась прям трогательно. Пластыри и зеленку тогда еще не изобрели, поэтому принц вытащил носовой платок, ласково взял ее за запястье, извлек травмированные пальцы у нее из-за щеки, хрипловато произнес:       — Бедная… — и обмотал их платком. Оба, вместе: «бинт»-то был всего один, а уходить за вторым он сейчас отнюдь не собирался. А вместо дезинфекции Хампердинк сгоряча поцеловал ее в костяшку мизинца и, чтобы уж наверняка, в запястье, а микробы были о нем отлично наслышаны и тут же покладисто скопом померли, чтоб не связываться. А Лютик выпрямилась, широко распахнула глаза, вытерла рукавом нос и порозовела — как всегда очаровательно и вполне благосклонно.       И той ночью она не умерла, хотя и сообщила принцу укоризненно, что «это смерть как стыдно!». Она была такая тоненькая и, как оказалось, щекотливо чувствительная (не только к щекотке), что душить ее с его-то габаритами было бы вопиюще неспортивно даже с благой войноразжигательной целью.       И вот тут вы окончательно взбеситесь, начнете вопить: «ОТСТООООООООЙ» — и швырять в меня метафорическими камнями, но я не дрогну и продолжу: да, можно сказать, что Хампердинка покорила красота и победила любовь (скорее элементарные инстинкты, которые он впечатляюще долго игнорировал).       На рассвете Еллин почтительно заглянул в принцессину опочивальню, потому что ему оказали честь, доверили тайну государственного масштаба и он, конечно, обалдел, но все запомнил, вот только не уяснил: его позовут, когда все уже будет готово, или надо проявить инициативу? В любом случае, его долго не звали, и он все-таки решил проверить обстановку. Лютик ойкнула и с головой нырнула под одеяло, а Еллин грохнулся ниц, потому что, во-первых, узрел нагое совершенство, — всего небольшой фрагмент, эдак 40 на 10, но, как видите, его и это сразило наповал — а, во-вторых, понял, что сделал все вообще не так.       Принц без труда загородил супругу. Откровенно говоря, на этой кровати им вдвоем было тесно, и Лютик раз пять за ночь брякалась на пол. Она ругалась, а после они смеялись, хотя он то и дело случайно придавливал ей волосы и стягивал с нее одеяло, так что замерзали пятки, а она за это щипалась. Если без обиняков, в паре случаев он едва ее не расплющил, и, в целом, она испытывала смешанные чувства. Было ужасно стыдно, и если Хампердинка увиденное в конец обворожило, то ее скорее ошарашило. Она свернулась в комочек и обдумывала произошедшее: виновата ли она перед Уэстли, если он, похоже, сам ее бросил, как ей теперь быть, и отстирают ли все-таки платье?       Принц пребывал в легком смущении. Сначала ни черта не добрых два месяца он пил из хорошего слуги костный мозг, потом огорошил, затем обнадежил, а все закончилось… так.       Он развел руками и честно сказал:       — Слушай, Еллин, гульденцы очень старались, честное слово, но я невовремя вмешался. И вот.       И добавил уверительно, потому что его, может, и покорили, и победили, но не перевоспитали:       — Все равно мы этих олухов завоюем, и быть тебе наместником, даю слово. Найдем другой повод — сапоги у нас все еще есть, не выкидывай… или нападем без него — чего уж церемонии разводить? Не обижайся, а переработки я тебе оплачу — ты держался молодцом.       — Что ты сказал? — спросила Лютик из-под одеяла.       Принц посмотрел на этот что-то заподозривший холмик, и Еллин не на шутку изумился, потому что обычно принц смотрел так на что-то исключительно быстрое, или крайне ядовитое, или несравненно мощное, то есть экстраординарно смертоносное, готовясь это что-то убить. А принцессу он не убил, а когда собирался, то смотрел совсем не так.       Хампердинк погладил одеяльный холмик — тот застенчиво зашипел и завозился — и ответил:       — Ничего, возлюбленная моя сладость, раздаю скучные приказы, не забивай себе голову.       И подумал с нежностью: «Как же замечательно, что ты у меня такая непроходимая тупица!».       И тогда Еллин тоже ответил:       — Спасибо, Ваше Высочество, от всей души поздравляю Вас!