Эпилог. Медовый месяц

«And the hound is humming. And the hound is howling. And the hound is humming You A lie, A lullaby.» Yaelokre «And the hound»

      Конечно, медовый месяц планировалось провести в плавании, — откровенно говоря, он вообще не планировался: подразумевался труп невесты, клевета и война — но легко догадаться, что в тот вечер корабль их не дождался. И славно: Хампердинк за сутки свихнулся б от безделья и монотонщины качки, перестрелял бы всех альбатросов, распугал акул и дельфинов и, затаившись за мачтой, переловил бы дюжины чаек — и лассо, и голыми руками. Потом живность, усвоив урок, начала б обходить их судно за километры, и принц бы взвыл и, возможно, загрыз рулевого. Но по утру, когда стало ясно, что жизнь перекувырнулась и пошла иноходью на руках и в этом даже есть своя нелепая прелесть, пришлось подстраиваться. Хампердинку и при сотрясении мозга с зашкаливающей температурой ни за что б не привиделось, что он испытает интерес к женщине. Посему пред грядущим, из которого ему надлежало изваять совместный досуг, он торчал как перед глыбой мрамора — не имея ни малейшего понятия, что, куда и как. Пожалуй, предстояло значительно подвинуть охоту. Или радикально понизить градус и вписать туда Лютика. Пресловутый круиз он отверг сразу же: злосчастная Армада непременно б напомнила жене об их недавней размолвке — ну, той, где он обвел ее вокруг пальца как доверчивую кретинку и так рьяно отправил под домашний арест, что на лодыжке — синяк (когда он в конец остервенел и таки одолел шнуровку ее платья, она, надувшись, показала, и он извинился как мог, хотя виновата была тумбочка).       Вдобавок, он спозаранку убедился, что какие бы перемены ни потрясали лично его, Закон Вселенского Равновесия работал исправно. Еллин многозначительно помигал, и принц рассеянно бросил:       — Дитя мое, заткни ушки: тут ежеутренний доклад о батюшкином здоровье. — то есть цветистое описание, как старик проскрипел ночь после того, как затейники-кудесники скормили ему крыло летучей мыши, поставили пиявку на язык, заплели в бороду высушенные левые лапки ящериц и прочее в том же тошнотворном духе: сколько зубов у него искрошилось или выпало, сколько раз он подавился мокротой — не для слабонервных, короче.       Лютик передернулась, Хампердинк слегка откинул одеяло, проверил герметичность ее ушей и был уведомлен, что труп альбиноса образовался, а труп Уэстли, напротив, исчез — последнюю весть принес обескураженный граф. Разлетевшаяся в щепки дверь подсказывала, что о теле позаботился отнюдь не альбинос, а тот факт, что кто-то позаботился и о нем самом, лишь укреплял это подозрение. Вся троица по очереди скорбно выразила друг другу соболезнования по поводу столь скверного начала дня. Лютик, нахохлившись, хмуро косилась из-под одеяла: у нее затекли руки, ее возмущал переизбыток народу в спальне и как обычно пугало присутствие графа. Наконец принц всех отпустил. Граф, обернувшись находу, уточнил почти ехидно:       — Мы ведь еще поговорим об этом? — «живость» Лютика его, похоже, забавляла. Может, потому что не придется воевать и он спокойно погрязнет в своем Болевом букваре.       Принц торопливо кивнул ему и проникновенно — жене. По его мрачному виду она заключила, что короля в очередной раз объявили безнадежно больным, и со свойственным женщинам тактом не стала расспрашивать. Принц едва ли верил в ходячих мертвецов, — ни одна зверски замученная животина еще не приползала к его изголовью с проклятиями — но искушать судьбу не стал. Она и без того щедра на неприятности. Бриз бы все равно навеял принцессе образ непотопляемого возлюбленного, и хана благоприятному психологическому климату. А уж в том метафизическом случае, если «божественный Уэстли» жив, Хампердинк не сомневался: его благоверная помчится к нему во все лопатки по воде аки посуху — лови и выжимай ее потом. А хотелось какой-никакой идиллии. Одним словом, к черту море!       Семейное счастье отпрыска так растрогало Лотарона, что за завтраком он ударился в теплые воспоминания и радостно поведал, как новорожденный Хампердинк застращал кормилицу, свел с ума няню и прямо в колыбельке хватал и растирал в кулачке мух.       — Ему поставили диагноз «чудовище», и мы с покойной женой вдребезги разругались: чья же это гнилая наследственность. У нее в роду были французы, и я попрекал ее Синей Бородой, а она грешила на моих дядьев, прабабку — никакого филологического образования.       На деле, он, разумеется, выдал: «Хабубу забубу корбубу» и так далее, но это было самое длинное и пламенное «бубу» за последние годы, и даже Лютик, впечатлившись, переспросила:       — Что он сказал?       — Что он и мечтать не мог о столь прекрасной невестке и благородном наследнике. — перевела королева Белла. — Вы озарили сумерки его жизни, и он желает вам обрести мир и негу в объятиях друг друга и… как вы речисты, мой дорогой, простите, я не сумею повторить!       И она с упреком посмотрела на мужа: Хампердинк, конечно, не образцовый сын, но зачем же конфузить мальчика! Она убедилась, что он трудный, но славный ребенок, когда, отчаявшись подружиться, воскликнула: «Ну, разве я злая?!», и маленький пасынок, оставив в покое чучело, удивленно ответил: «Ты вовсе не злая, злая мачеха. Разве я так говорил?».       Сама королева Белла в то утро была особенно клубнична. Накануне брачной ночи она собиралась дать Лютику материнское наставление и доходчивую инструкцию по пунктам, но та пребывала в таком внушительном унынии, что королева дрогнула, погладила ее по ладошке, расцеловала в щеки и путанно назвала «голубкой» и «ягненочком». Теперь же она лучилась, украдкой наблюдая, как Хампердинк намазывает Лютику тост джемом. Пораненная рука все еще болела, и заново перевязанные пальцы не слишком-то гнулись. Принц распорядился поменять импровизированную повязку, справился о самочувствии супруги и сам вызвался поухаживать за ней. Правда, о своем решении он вновь и вновь забывал, увлекшись то яичницей, то размышлениями, и тогда Лютик сердито дергала его за рукав.       Не прошло и пяти минут, как умиленная мачеха стала свидетельницей их первой ссоры. Лютик дома слышала уйму пугалок о том, как некий бедолага порезался, а конечность как взяла, как почернела и каааак       ОТ-             ВА-                   ЛИ-                         ЛАСЬ, и теперь люто боялась повторить его участь. Она раз за разом пытала мужа: точно ли на кинжале не было пыли? не чесал ли он им в затылке? не швырял ли его в мишень? не вскрывал ли им писем, не резал ли охотничью колбасу? уверен??? Она, по ее словам, внимательно «аналогизировала» свои ощущения, точнее гротескно раздувала их и нагоняла на саму себя страху. Когда Лютик ровно в 37 раз заявила, что у нее, кажется, жар, зуд под ногтями, головокружение, колотье в боку и переносица как-то странно ноет, Хампердинк взорвался, и они устроили сцену, достойную первобытных времен. К чести принца, он ни на миг не подумал, что лучше бы было ее все-таки придушить. Грохнув по столу и пролив на себя горячий кофе, он понемногу остыл, участливо уверил жену, что у нее ничего не отвалится, а если отвалится, то он подарит ей руку из чистого серебра — видимо, ему на бессознательном уровне передалась отцовская приверженность к фольклору. На что обиженная Лютик, блеснув манерами, сказала с холодной учтивостью:       — Вы очень любезны, но лучше не надо.       И, гордо отвернувшись, будто за окном что-то страсть интересное, стала пить свой апельсиновый сок.       Как бы ни настраивался принц на душевное единение, заботы уже навалились и их следовало экстренно разгребать. В Гибельном Зверинце квартировалось полсотни тварей, требовавших ухода и жратвы — и, соответственно, нового опекуна и тюремщика. Хампердинк мысленно накидал и стремительно перебрал список возможных кандидатур. Краем глаза он держал на примете всех выдающихся звероловов, заклинателей змей, цирковых укротителей и даже конюхов — самый полезный слуга не вечен, а уж с такой вредной работой тем более. Параллельно с этими раздумьями он оценил ущерб, варварски нанесенный его Locus Solus: и отбивную из гигантофиса, и проткнутых нетопырей, и отшельницу всмятку. Клетки, к счастью, были целы, но их обитатели, увы, голодны и озадачены: их почивший надсмотрщик был неукоснительно пунктуален. Почуявший анархию гепард, рявкнув, кинулся на прутья. Принц гостеприимно растворил дверь, шагнул ему навстречу и завязал зверя узлом: крах охранной системы, утрата образцовых экземпляров и слуги его, конечно, очень опечалили. Выпустив пар, он вызвал плотника и пару полотеров для ликвидации разгрома и трупов и препоручил надзор за ними графу. Тот емко, но выразительно пообещал во имя науки подвергнуть адским страданиям каждого, кто сунет нос куда не надо, не уследит за языком или даже лишний раз зыркнет по сторонам, и работа закипела со всей панической тщательностью.       В добровольно-принудительном порядке за час собрав всех претендентов на должность, Хампердинк предложил им простейшее испытание: накормить трех тварей, не потеряв ничего существеннее пальцев или уха. После того, как шесть претендентов сами пошли на корм, он вынужден был признать, что специалист нынче измельчал и, возможно, стоит понизить планку, пока дикий пес не подавился клочьями одежды, а у кровавого орла поперек горла не встала серьга. Но тут себя показал Слепой. Его не звали, так как, будучи личностью полумифической, он достоверного адреса не имел. Он сам возник. Невзирая на врожденную ущербность, он держался так свободно, точно жил в Зверинце неотлучно. Он всегда чуть сутулился и скользил на полусогнутых, будто готовясь припасть к полу. Мутные бельма ворочались в глазницах, безошибочно обращаясь на звук, а исщербленный посох бесшумно метался и шарил по всем закоулкам, как змеиное жало, пробующее воздух. Принц слышал о нем много фантастического, но все же был поражен, когда Слепой просочился туда и обратно меж двух рядов клеток, замер перед аллигатором, оценивающе закатил голову набок, тихо и протяжно, словно в забытье, уточнил размеры клетки, взял ведро с мясом и вошел.       Отметины на его палке, как выяснилось, равнялись зазубринам на мече.       — Каменное дерево, — сообщил он с глухим смешком, когда посрамленный аллигатор смиренно съел у него с ладони поздний завтрак и по команде, хромая, уковылял в бассейн.       Он невозмутимо просквозил по всем этажам, сея ужас и произвол, бонусом подчинил спрута-сосальщика и нисколько не затруднился подъемом по лестницам. Принцу неодолимо мерещилось, что Слепой парит над ступенями, а он сам лишь экскурсант в его владениях. Довольно унизительное чувство, провоцирующее соображения, что здесь есть подвох и Слепому, пожалуй, место на пятом этаже в персональной клетке. Но талант был бесспорен, а нужда неотложной, так что принц сдержанно поздравил его с назначением, еще раз провел по всему Зверинцу, обсказав габариты каждого вольера, показал кладовку, аптечку и прочие подсобки.       — Может, тебе записать? — прикинул он с вежливым сомнением, но тут же смекнул, что разве только прутиком на глине, и раздосадовался.       Слепой кошмарно улыбнулся.       — Покорно благодарю, Ваше Высочество, но прошу, не утруждайте себя. Я все запоминаю. И слышу.       Еще бы: принц скривился, вспомнив, как Слепой уворачивался от пауков-скакунчиков, точно различая всякий шаг восьми крохотных мерзких лапок. Право же, он перспективный соперник, которого стоило бы запереть, а не наделять полномочиями… Но уже перевалило за полдень, а насытились еще далеко не все обитатели Зверинца. Принц на всякий случай перечислил, кто из них уже закусил незадачливыми претендентами, осведомился, не нужно ли новому смотрителю пожитки перенести и, получив отрицательный ответ, милостиво пожелал ему удачи и удалился, утомленный и настороженный.       Лютик все это время занималась интеллектуальным трудом. Отсиживаясь под одеялом, спиной чувствуя кирпично плотное бедро мужа, она переворачивала ситуацию как блин на сковородке (порой теряла самообладание и концентрацию и роняла — метафорический блин и нить мысли). Во-первых, да, он теперь ей муж. Поворотный момент свершился: у алтаря она не зря постояла, простыни подтвердят. Такой себе выбор все-таки сделан. А Хампердинка она не любит — неважнецкий расклад, при котором ей впору иметь о себе нелучшее мнение. Лютик заерзала и прижалась подбородком к груди, стараясь разобрать, не частит ли сердце, хоть крошечку. Тишь да гладь — колотится по расписанию. Лютик настойчиво напомнила себе, что давным-давно она кощунственно шпыняла Уэстли и тоже ничегошеньки не екало. Может, это закономерность? Принцу она, по крайней мере, признательна и уже почти не злится, а Мальчонку в упор не видела. Может, все еще наклюнется? Эх, не ври себе, старушка: даже если что-то и наметится, то средненько. Люди не носились бы так с Настоящей Любовью, шарашь она регулярно. И что ты нагнетаешь? Стало быть, мы возвращаемся к тому, на что и подписались: брак без любви.       Тут случился завтрак и первая ссора, но, когда Хампердинк удрал, королева Белла закончила ее обнимать, а апельсиновый сок был допит, Лютик вернулась к «самоаналогу».       Да, все так, а брак без любви она уже три месяца назад себе разрешила, снова закапываться нет смысла. Однако теперь в этом уравнении присутствовало огромадное неизвестное — Уэстли. Живой Уэстли, ее Уэстли, несравненный Уэстли, который так расстроился, что она сохранила жизнь и себе, и ему, что позволил ей выйти за другого. Лютик начала заводиться. Да, она не смогла умереть ни тогда, ни вчера, и точно не сумеет впредь — бр-р-р, даже пытаться не будет! Но что поделать, если у нее с головой все в порядке и инстинкт самосохранения работает без перебоев? Она честно попробовала, не получилось, а в делах романтических все делают полюбовно, не заставляя! А Уэстли вот так взял и уплыл. Отлично сознавая, что она наденет (да и снимет) подвенечное платье и проснется прекраснейшей из женщин не для него! И потом постойте-ка! Да, она не умерла, но ведь и Уэстли тогда не умер! Он за ней, не торопясь, пришел и влепил пощечину, так что она вполне вправе последовать его примеру — нагрянуть годика через три. Вот только о ней говорил весь Флорин: было ясно, что произошло и где ее искать. А об Уэстли, когда он примется грабить кого-то у дальних берегов, до нее не долетит и словечка! Или долетит, но месяцы спустя. И вообще: она-то на месте сидела, а он, небось, станет шататься от одной долготы к другой, во все четыре конца света как в голову взбредет. Она бы, может, и догребла до него на утлом суденышке, превозмогая шторма и жажду, питаясь водорослями и отбиваясь веслом от акул, но не гоняться же за ним по всей карте! Вы не подумайте, она все еще его обожала и, лишь позови он, удрала бы без оглядки, но о нем ведь ни слуху ни духу, и она порядочно сердилась.       А принц старается. Разобидевшись на Уэстли, она даже простила мужу дурацкий пассаж про серебряную руку — очень надо! Лучше б воспринимал ее всерьез, а не отмахивался! Она ведь не придумывала, ей же правда казалось, что и чешется, и горит, и ноет!       Умирать она больше не собиралась. Отправляться в монастырь или обратно на ферму ей тоже не улыбалось. Напрашивался один вывод.       Когда вымотанный Хампердинк вернулся к себе, он сразу понял, что Лютик от безысходности вознамерилась его полюбить. Она отодвинула ему стул, сунула какао с зефирками в виде зверят, чмокнула в лоб, переступила с ноги на ногу, потеребила шлейф и неуверенно выдавила:       — Как все прошло?       Говорить с ней всерьез было странно. Но чем черт не шутит. Принц хлебнул какао, пожал плечами, прожевал зефирного жирафа и уклончиво ответил:       — Да так, дорогая… Я потерял ценного сотрудника.       — О-о-о, — протянула Лютик. Она нащупала тему и воспряла духом. — Ты расстроен?       Обычно он жаловался на такое графу. Еллину он доверял, но его все, связанное со Зверинцем, не касалось. А граф уже, небось, строчит оглавление к своему опусу или пихает в Машину мышь, чтобы проверить, способен ли столь крохотный мозг истязать себя предчувствием. Короче, Лютик подвернулась вовремя, и принц, набирая обороты, залпом излил ей душу. Что нанял какого-то бесноватого чудика, с которым ухо держи востро, что всех тонкостей обращения со зверьем не знает он сам и, не ровен час, Слепой учинит кавардак, что нужно закупать новых тварей и продумывать другую систему охраны, а к почившему гигантофису он уже привык и звал его Гнидой. Лютик поморгала. Она и не представляла, как все лихо закручено.       — Ух, бедненький… мой. — изрекла она наконец. И погладила его по необъятному плечу. Потом подумала и села к нему на колени.       Он уже расправился с какао и предложил ей оставшегося на дне чашки зефирного слона. Лютик вытащила его, как из ловчей ямы, и с благодарностью съела. А он, разойдясь, до кучи покритиковал и Рюгена с его научными изысканиями: боль ради боли — это непрактично, даже расточительно. При упоминании графа Лютик съежилась и заозиралась, и Хампердинк снисходительно приобнял ее. Потом, решив развлечь даму, справился, гуляла ли она сегодня. Лютик ответила, что нет: интеллектуальному труду приличествовало вершиться обстоятельно, а не набегу, и она полдня провела в своем кабинете за письменным столом, сложив шалашиком бесподобные руки. Принц тут же ангажировал ее на променад.       В коридоре на них наскочил лотароновский кудесник: он прознал про порезы Лютика и жаждал выслужиться еще и по этому фронту. Как можно оставлять рану необработанной! Известно много способов, но лично он рекомендует наклеить поверх пораженного места змеиный выползок, чтобы отпугнуть злых духов: сквозь повязку они проникнут, а вот от рептилии пустятся наутек! Хампердинк настойчиво посоветовал ему предпринять то же самое и не откладывая. Старикашка сдулся, не понимая причин охлаждения: его доклады о здоровье короля всегда до крайности занимали принца — он краснел и бледнел, захваченный увлекательнейшим мед. заключением…       Молодожены прошлись по саду, полюбовались свежим орнаментом на клумбах — Лютик с блуждающей улыбкой вспомнила, как в детстве играла с цветами-часиками и льнянкой, которую, как и многие, ошибочно считала львиным зевом. Она посетовала, как до слез стыдно было всякий раз, когда разлохмаченные «часики» рассыпались на лепестки, но рука уже сама тянулась за новыми. Хампердинк в жизни не видел таких цветов: пейзажи и ботаника были ему побоку, к тому же, на территорию замка подобным простушкам вход запрещен и ныне, и присно, и во веки веков. Он в свою очередь поделился, как носился за ящерками в попытках отодрать им хвост прежде, чем они сами его отбросят. Нередко ящерицы попутно отбрасывали коньки — от стресса. Лютик как суровый крестьянский ребенок его живодерскими забавами не смутилась: она сама ловила и жарила над костром ужей. Если ужи не подгорали, то получалось вполне удобоваримо. На принца эта история произвела самое благоприятное впечатление: он не мог рассчитывать на столь безоговорочное понимание ни от одной высокородной особы. Отрадно знать, что твоя благоверная не такая уж тупица.       Он показал ей старейшее дерево в парке, на котором столетия назад повесился его предок. У бедолаги были все основания: на Флорин обрушилась затяжная зима, неурожай, голод, мор, а жена ушла от него, считая занудой и хлюпиком. Но предсмертная записка провозглашала, что он отринул жизнь в подтверждение своей философской теории, которую далее на сотне страниц и излагал. Сие сочинение хранилось в королевской библиотеке, поражало количеством клякс и ошибок, запахом лука и невнятностью. Лютик в обмен приобщила мужа к деревенским страшилкам про утопленницу-мельничиху и освежеванного скотобоя, который ищет свою кожу. Они оба в детстве лазали по деревьям и разоряли гнезда: Лютик хранила яйца коллекцией, пока не завоняют, Хампердинк обстреливал ими челядь, а, порой, усевшись на коньке крыши, — и гостей бала. Одной вдовой кузине яйцо иволги приземлилось прямо на парик, но никто не заметил его в нагромождении лент и искусственных лилий.       Лютик воззрилась на переплетение веток с ностальгией и накаляющимся азартом. Принц отрезвил ее, но порыв оценил и пообещал, что они на днях оденутся попроще и тряхнут стариной и он поймает ей малиновку или зеленого дятла. Лютик едко припомнила, как после помолвки Хампердинк всучил ей попугая: он дико бесил пронзительными воплями, а от вычурного окраса болели глаза. На третий день совместной жизни она распахнула окно и вытряхнула его из клетки. Гаденыш плюхнулся на ясень, утвердился там, как на посту, и продолжал ее терроризировать. Она оттачивала на нем бросок унизительно долго и под конец зарядила в него пуфиком для туалетного столика.       — Попала? — с искренним интересом справился принц.       — Не знаю. Когда разгребали вещи, тушку не нашли. Но он меня больше не доставал. Зато пришлось объяснять мажордому, как половина моей мебели оказалась во дворе — а он такой строгий… — Лютик насупилась, вспоминая эту унизительную беседу.       — Я тебя потренирую, — авторитетно постановил супруг.       Они проболтали весь обед, но именно на такие случаи при дворе учрежден полдник. Аппетит они нагуляли, равно как и взаимную симпатию. Лютик даже мельком отметила, что у них с Уэстли почему-то так не бывало. Чтоб не про дело («сел на корабль, если не потонем, плыть пару-тройку месяцев», «БУДЬ ДОБРА, ОТДЕРИ ОТ МЕНЯ ГРОЗУНА»), и не про любовь, и не ругань — приятное разнообразие. Хампердинк же уже полагал само собой разумеющимся, что медовый месяц они проведут в загородном дворце. Сейчас он отдаст приказания, слуги шустро укомплектуют походный багаж, — ничего, не переломятся — и завтра до полудня они отбудут. Графа тоже надо позвать, чтоб хоть изредка воздухом дышал, у него уже пальцы от чернил посинели. Лютик план одобрила (про графа он не сказал, чтоб не перетрусила).       Его волновали две вещи. Смутно — загадочная пропажа тела Уэстли. Все вокруг трупа альбиноса уже истоптали, но он мог бы попытаться распутать этот клубок из подошв, пройти по следу и выяснить, что за некромант-беспредельщик посягнул на его святая святых. Это было бы, пожалуй, любопытно, но его настигло то, о чем предупреждали пафосные пессимисты: Лютик его портила. Он не хотел отлучаться. Трупом больше, трупом меньше. А даже доведись Уэстли воскреснуть, закрепим прежний успех: реквизируем Лютика и порвем его в клочья.       Явственно Хампердинка тревожил Слепой. Он предложил жене, если она не устала, наведаться с ним в Зверинец. Лютик с опаской согласилась: дотумкала, что это обременительный знак исключительного доверия. В Зверинце царил безукоризненный порядок, хотя принц проинспектировал каждый дюйм с беспощадностью ищейки. Животные были ошеломляюще тихи, и верилось, что они молились перед всякой кормежкой, помолятся перед сном, и так продолжится впредь. Слепой материализовался по зову даже на миг быстрее, чем это умел альбинос, и поклонился Лютику прежде, чем она успела рот открыть.       — Ты, случаем, не сицилиец? — пробурчала она, хмурясь.       — Нет, Ваше Высочество.       — И мыслей не читаешь? — сделала она финальный выпад.       — Ни за что-о-о, — протянул Слепой, как ветер, воющий в бутылочном горле. — Это было бы верхом дерзости.       Хампердинку навязчиво почудилось глумление, но он разнервничался из-за упоминания Виццини: вспомнил, сколько тайн, которых он ей никогда не откроет, лежит в фундаменте их отношений. Увы, честность — не всегда лучшая политика. Неплохо бы сместить фокус. Близился закат и час последнего приема пищи, и его вдруг осенило:       — Моя прекрасная леди, а хочешь покормить кого-нибудь?       — Ух ты. — сказала Лютик с сомнением. — А это разве не… ну, я не знаю, смертельно опасно? Гибельно?       Слепой включился в игру моментально, как будто они с принцем каждый день устраивали такие аттракционы:       — Нисколько, госпожа. Я войду в клетку вместе с Вами, и Вам ничто не будет угрожать. С каким из питомцев Вашего венценосного супруга Вам угодно познакомиться поближе? — и он преподнес свору монстров так же заманчиво, как меню деликатесов.       Лютик остановилась на носороге.       — А он меня подпустит? Я ведь все-таки уже замужем… — пробормотала она, покраснела и досадливо потерла щеку. Принц не въехал, а Слепой моментально уловил, что она перепутала носорога и единорога (и не она одна, собственно: возможно, именно так байки о единороги и зародились).       — Наш очень смирный, почти ручной, — обнадежил он ее невозмутимо. — И не будет в претензии: такие житейские мелочи.       Когда принцесса его страны и вполне себе королева его бессердечия, нагруженная зелеными ветками, с корзинкой фруктов, как для пикника, вошла в загон к многотонной скотине, Хампердинк испытал нечто, без чего отлично бы обошелся. Палка Слепого бдительно трепетала, он дирижировал носорогом, и тот, забывая дышать, слизнул с ладони принцессы яблоки, интеллигентно похрустел и подхалимски грянулся на колени. Лютик захлопала, потом запричитала (порезы еще болели), заворковала и почесала его за ярлычком уха. Затем помялась и, понизив голос, чтоб не обидеть ни мужа, ни животинку, все-таки спросила:       — А почему у него рог не на лбу?       «Ты моя милая кретинка,» — упоенно подумал принц.       — А он болел, — не спасовал Слепой. Выдержка его была безграничной.       Хампердинк стойко вытерпел, пока в носорожий зев не канет весь веник, и распахнул объятия сияющей принцессе. Она скользнула в них, преображенная летучей радостью.       — Ой, — воскликнула она ликующе. — Ты представляешь: это прямо как кормить корову! И пахнет так же!!! — запоздало смекнув, что про свое происхождение лучше не напоминать, она закусила губу и примолкла.       — Скучаешь? По коровам? — обходительно поинтересовался принц.       И Лютик тут же выложила ему все про Буренку, Рыжуху и Белку — потому что белая. Имена придумывал отец, ей такой полет фантазии и не снился.       По дороге к выходу — он взял ее под локоть, она, умаявшись, прильнула к его плечу — Слепой, тенью стлавшийся попятам, предложил свою помощь в разработке новой охранной системы. Рой шершней — вроде бы, тривиальное, но, на деле, непреодолимое препятствие, им не стоит брезговать.       — Это обсудишь с моим наперсником, — отмахнулся принц слегка пренебрежительно. — Я буду по горло занят.       — Конечно, Вы ведь счастливейший из смертных. На Вашем месте, я бы не отходил от нее ни на шаг.       — Позапугивай мне тут, — отбрил Хампердинк, не разгадав, зловещая ли это лесть или грозный намек.       — Знаешь, — сказала Лютик, когда они преодолели подземную лестницу, Хампердинк приладил на место корень и приступил к тщательному отряхиванию мха, земли и листьев с ее наряда — она порядочно перемазалась и превратилась в самую прелестную замарашку. — По-моему, он знает, что ты его побаиваешься, и веселится. Так, по-доброму, как вредный дед. — Слепой ее пленил: и единорога показал, и потрогать дал, и совсем не ухмылялся, она даже почувствовала себя умницей.       Хампердинк переплел с ней пальцы — словно ухватил за брюшко мелкого зверька — и поднес ее ладонь к губам. Она пахла яблоками (и по логике, носорожьей слюной, но последнее не ощущалось — Лютик все-таки вытерла руки об юбку, стоившую полтора состояния среднестатистического барона). К линии жизни прилипла кожура семечка. Он качнул ее кисть, наблюдая, как брызжет радугой чистейший бриллиант в обручальном кольце.       — Мы, вроде, уже выяснили, что я не трус. И что мне очень не нравится, когда ты так говоришь.       Лютик фыркнула и вздернула подбородок.       — Я нисколечки тебя не боюсь. Хочешь все испортить — пожалуйста! Заори, взбесись, укуси меня! Только до моей комнаты еще минут десять тащиться — может, подождешь? А то волочь долго, я запыхаюсь.       — Мы пойдем ужинать? — невпопад, но вкрадчиво осведомился принц.       Лютик подняла брови: ее в период обучения на принцессу нещадно клевали за такие ораторские выкрутасы. Как же классическое образование далеко от жизни…       — Не хочется. Пойду к себе: устала.       — Прямо до изнеможения? — елейно проурчал супруг, то ли от страсти, то ли для острастки и впрямь прикусывая ей тыльную сторону ладони, — Лютик айкнула. Он ведь и сор с нее не просто как добрый самаритянин смахивал, но сквозь эту лоскутную капусту не прощупаешь ни черта. Другой рукой он сцапал ее за талию и привлек к своей обширной груди. Там было жарко и просторно. И до Лютика дошло, что этот тигр или скорее буйвол, а если вот прям совсем честно, гиппопотам тоже оголодал и жаждет поживы, а у нее теперь супружеский долг и все такое. Не то чтобы она была категорически против, но это как прыгнуть с парашютом: вспоминать захватывающе, и даже в процессе втягиваешься, но, когда стоишь в дверях, энтузиазм иссякает, и второй раз ни шиша не легче, чем первый.       — Ага. — ляпнула Лютик. — То есть не ага, в смысле, я поняла.       Хампердинк, уже выпустивший ее руку и щекотно чертивший вдоль ее скулы, почувствовал, как у нее загорелись уши.       Лютик уже приготовилась лечь на амбразуру суровой женской доли, но тут перед глазами встали все пробуждения на паркете, — будь он хоть трижды из красного дерева, а жестко и холодно! — борьба за одеяло и метр кровати, и она деловито добавила:       — Но пойдем к тебе!       И они пошли.       Утром они пили кофе в постели, — Лютик, тесно прижавшись к мужу, трескала шоколад — а граф Рюген сидел напротив принца и записывал распоряжения. Ему тоже предложили кофе, но он отказался. Они обсудили, каких именно зверей стоит поместить на ложных лестницах, и разработали новую ловушку: если только злоумышленник, осилив одну тварь, пройдет в следующую комнату, датчики — их изобрели совсем недавно, специально для Гибельного Зверинца — сработают на открытие двери, и на место мертвого существа из скрытого вольера будет выпущено другое, и на обратном пути вора ждет летальный сюрприз (точнее три, если он нагло пройдет все уровни). Лютик, обнадеженная присутствием принца, скрытая от графа его мощным плечом, рискнула спросить, кто такой казуар — граф учтиво наморщил лоб и сообщил другу, что тоже подзабыл. Принц растрогался. По-хорошему, стоило бы перестроить Зверинец, чтоб от ложного входа невозможно было попасть на пятый этаж, но больно много мороки, и у животных от ремонта будет стресс. Граф оценил идею Слепого с шершнями: эти враги хороши тем, что с ними невозможно бороться, разве что проскочить. Надо только замаскировать выход, или вовсе запереть: минуты, потраченные на поиски и попытки выбить дверь, выльются в агонию. Договорились, что он закажет и примет новых животных, проконтролирует переобустройство и Слепого, а потом нагрянет в гости на соколиную охоту, как в старые-добрые.       Последнее Хампердинк изложил ему украдкой, уже прощаясь. Граф замешкался.       — А после обеда будешь окапываться в беседке и строчить свой букварь! — расщедрился принц. — Тай, убавь фанатизма, ты уже желтый весь!       — А я не испорчу вам семейное единение? — тонко улыбнулся граф.       — Ты скрасишь! — заверил его принц.       И, помолчав, схватил его за руку и нагнулся поближе:       — У тебя тоже так было?       Улыбка стала почти откровенной. Граф ступал по земле на пятнадцать лет дольше, женился на юной стерве и на протяжении всего их приятельства терпел снисходительный тон холостяка-принца. Пробил час реванша. Он пристально взглянул на Хампердинка и покровительственно, на правах старшего товарища изрек:       — Вначале — да.       — Ипохондрик, — припечатал принц.       Граф не стал возражать, что это слово не связано с «хандрой» и означает вообще другое. Развел руками:       — У вас все еще впереди.       И у них было — солнечное путешествие под прозрачным небом, сквозь безбрежные поля и шелестящие рощи. Лотарон здорово задержал их при прощании: он хотел потрепать Лютика по щеке, но попал далеко не с первого раза. Королева Белла, встав на цыпочки и тяжело навалившись на перила, махала еще пару минуток после того, как они скрылись из виду. Хампердинк восседал на белорожденной, принцесса оседлала Коня. Маразматические пророчества кудесника не воплотились: ранки зарастали и без змеиного компресса, и она спокойно управлялась с поводьями. Ее кудри полыхали и переливались, и горожане, и селяне застывали как вкопанные и полуобморочно оседали на колени: точь-в-точь ее бедный отец перед знатью. Мечта Хампердинка сбылась. Люди даже не могли прошептать: «Ну, ничего себе, принц женушку отхватил!» — она отнимала у них дар речи. Что и говорить, это грело. А Лютик верхом была так грациозна и естественна! Чего это он раньше с ней не катался?       На лугу она восторженно привстала в стременах, зажмурилась, глубоко вдохнула и, опьянев от свободы, пустила Коня в галоп. Две дюжины всадников тут же почтительно рванули следом, зорко таращась по сторонам. Принц полюбовался этим детским ликованием, чуть надавил на бока белорожденной и вмиг поравнялся с супругой. Они понеслись во весь опор, то выводя вольную дугу, то бросаясь наперерез карете, то сумасбродно петляя, припав к шеям лошадей. Лютик вдруг осадила Коня, так что он взмыл на дыбы. Телохранители экстренно затормозили, один сверзился.       — Вот! — вскричала она торжествующе, свесившись с седла и тыча пальчиком в траву. — Часики! И львиный зев! Помнишь, я говорила?       Боготворящий ее паж тут же соскочил на землю, поспешно сорвал два самых крупных и ярких экземпляра и, благоговейно согнувшись, подал ей. Хампердинк подвел лошадь вплотную, так, что их колени соприкоснулись и он почувствовал, как жена в предвкушении ерзает. Он помусолил крапчатую гвоздичку: лепестки с рваным краем закружились, как стрелки. Нажал на тоненькую шпору, и двурогая льнянка разинула крохотную пасть, выпятив желтую нижнюю губу. Лютик ликовала. Принц отвел пышную прядь, заправил цветы ей за ухо и, грузно сложившись, поцеловал в щеку — Конь негодующе всхрапнул, Лютик зарделась, телохранители и свита вразнобой завыли и захлюпали, мол, забилось черствое сердце охотника, не оленями едиными!       Вдоволь порезвившись, они поехали шагом во главе кавалькады. Лютик блаженно щурилась на солнце, растворялась в пейзаже и млела. Ветер вздымал ее волосы огненным штормом, в них остро сверкали искры.       Все же утомившись, они забрались в нутро кареты и задернули занавеску. Лютик раскинулась на подушках, часто поглядывала в щель: как-никак она три года не покидала окрестностей замка. Лениво заговорили о будущем. Хампердинк предупредил, что намерен приобщить ее к охоте, и для затравки взялся посвящать ее в тонкости засад, манков и капканов. Лютик, как честная супруга, пыталась: болтала ногой, потягивалась, грустно смотрела на него и сквозь него — но, не выдержав, позорно задремала. Принц не оскорбился, хотя его уверенности, обстоятельности и жару мог бы любой Демосфен позавидовать — тут тебе и этос, и пафос с логосом. Он и не рассчитывал, что дурочка поймет, но надо же воспитывать, чтоб хоть базовые термины усвоила. Некоторое время Хампердинк хищно и довольно созерцал свою спящую красавицу: все в ней было томно и сладко. Лютик вскоре очнулась — не исключено, что от столь пристального внимания. Она поджала губы и, надеясь, что муж ничего не заметил, открыла один глаз. Прокололась…       — Ну, прости…       — А на дипломатическом приеме ты тоже заснешь? — для порядка пристрожил ее принц. — У любого посла задача сказать: «Нет, проход через море не дадим, пошлины платить не хотим, границу не передвинем» — вариаций много, суть одна. Но распинаться он станет три часа. Я буду сидеть, источать мощь, поддерживать престиж державы, а ты — храпеть?       — Я не храплю, — пробурчала Лютик.       Справедливости ради, даже в отключке она была идеальна.       Они перекусили бутербродами с сыром и ветчиной. Остановились в сосновом бору и напились воды из родника. Паж молниеносно подсуетился и, пав на колени, поднес Лютику золотой кубок — в рубинах, жемчуге, как положено. Но она черпала ладонями, по подбородку у нее текло, и ворот мокро потемнел.       — Что-то ты забыла о манерах, — поддел ее Хампердинк.       — Вода сладкая, — отрезала она. — А пахнет, пахнет как… — и, встав на мыски, завертелась. И хоть высыпь на нее таз картофельных очистков, вылей ушат воды, напяль грязный мешок — не было бы создания величественнее. Паж массировал сердце, свита слепла.       — А правда ты их сам вывел? — Лютик заинтересовалась белорожденными.       — Да, — скромно откликнулся принц. Поднял ее и водрузил на неоседланного гиганта. — Удержишься?       — Ха! — Лютик залихватски всадила пятки в великанские бока. Белорожденный мотнул мордой и изумленно заржал: он привык носить принцеву тушу и других наездников не знал. Веса Лютика он попросту не почувствовал и недоумевал, как же так: спина пустая, а командуют? Обернувшись, он пошарил по ней темным круглым глазом.       — Давай, голубчик, — велела Лютик и настойчиво шлепнула его по крупу. Белорожденный прянул ушами — вжух — и пропал. Очевидцы ахнули, принц гордо вжухнул следом. Он, разумеется, мог бы заслуженно похвастаться и поведать про чистоту породы, но здесь наглядно-действенное мышление: проще предъявить.       — Я начинаю уважать простолюдинов, — крикнул Хампердинк, обогнав ее.       Тут между ними разразилось соревнование: вначале невинные салки, под занавес — кровавая баталия. Лютик сидела как влитая и в вожделении победы преисполнилась той самой отваги, граничащей со слабоумием. Но белорожденные были творением принца. Он, считай, сам замешивал их плоть, выстраивал генетику и на создание их потратил куда как больше недели. Он незыблемо лидировал. Лютик вспотела, зубами закатала рукава, в азарте так разбушевалась, что разорвала подмышки и боковой шов и не услышала треска, хотя за километр у кареты заголосили, решив, что Ее Высочество надвое переломила хребет. Всадники ломанули на выручку, но никак не могли догнать изувеченную принцессу, чтобы оказать ей допотопную и бестолковую первую помощь. В конце концов Хампердинк дорос до жертвы: отринул ранимое мужское самолюбие, поддался и продул. Лютик все прочухала и обиделась. Если б он не поддался и продолжил угощать ее пылью, она бы тоже обиделась — в той же степени. Так что ситуация была патовая. Они ехали рядом и пикировались.       А потом нарисовалась аллея, и в аккурат в центре композиции — загородный дворец.       Супруги спешились и размеренно зашагали под сенью дерев. Они уже минут пять как молчали, потому что Лютику не хватало воздуха, а собачиться без него затруднительно — высший уровень, которого она, хвала богам, еще не достигла. Для ее высокочтимой родительницы это было тьфу, раз плюнуть, но для обретения такого мастерства нужны десятилетия брака, а у нее-то за плечами было два дня без четверти.       Но она собралась с силами, шумно глотнула кислорода и ядовито резюмировала:       — Мда, на руках ты меня не носишь.       Ошейниковые кобры удавились, поблекнув пред ее талантом.       Принц парировал без проволочек, на основе последних перепалок:       — Ты же отрастила гриву: защемишь тебе что-нибудь, я от визга оглохну.       Лютик в гневе отверзла уста, чтобы всосать новую порцию воздуха и расквитаться, но переоценила себя, поперхнулась и закашлялась. Хампердинк великодушно постучал ее по спине так, что под темечком зазвенело. Лютик умалилась до фазы отрывистого «кхе».       — Подержи. — бросил принц и сунул ей два каких-то ремня. Это были поводья. А потом ее поддели под колени, опрокинули навзничь и вознесли в пустоту. Вверху маячил невозмутимый подбородок супруга. Вроде бы, человек закрыл тему, зарыл топор войны, физиономия демонстративно мирная… Но сколько злорадства в уголке правого глаза! Лютик не спустила.       — Справился. — припечатала она уничижительно.       — Спасибо, что не визжала, — не остался в долгу принц.       И понес сносно склочную и прекраснейшую из женщин к своей родовой твердыне. От нее разило потом, а от безбожно дорогого и разодранного одеяния наворачивались слезы. Небрежно воздев сливочную руку, она вела в поводу двух белорожденных. Неутомимые исполины широко плавно ступали, но земля под их копытами гудела. Им понравилось возить невесомую девочку.       Лето затянуло эти дни как песню.       Конечно, не обошлось без неурядиц: на Лютика обиделся Конь. Когда хозяйка умчалась на незнакомом здоровяке, а его бросила в чужих руках, Конь грызанул удила и начал было лягаться, но его угомонили и обозвали «крестьянской лошадью». Посрамленный и преданный, он нацелился на голодовку. Но изнуренное тело превозмогло гордый дух: в конце концов, он бегал как угорелый по самому солнцепеку и тащил эту неблагодарную! А сено у проклятых аристократов было душистее клевера. Конь, задрав верхнюю губу, норовисто гыкнул в лицо конюху, дескать, нас не купишь! У того слетела шапка, а Конь принялся крайне независимо уплетать. Конюх хмыкнул:       — Ишь, с порога выделывается!       Полночи Конь представлял, как выразит Лютику свое «фи», только она соизволит припереться. Лютик соизволила поздно. В это утро в ее спальне наконец не было толпы посторонних, и они с мужем развели нежности, по вердикту некоторых чрезмерно строгих судий — телячьи. Хампердинк все меньше понимал, зачем до этого рассекал весь такой самодостаточный в охоте и целибате, когда можно было так, и напористо наверстывал упущенное. Он портился на глазах, плесневел нежностью, хотя ни совести, ни альтруизма, ни милосердия в нем не прибавлялось — Лютик не облагораживала. Короче, она от него еле вырвалась: мы, конечно, царственные особы, но я больше лежебочничать не могу!       — Привет! — сказала она Коню.       Конь повернулся задом. Лютик передвинулась — он тоже. Она пошла в обход, но ландшафт не изменился. Она ускорила шаг, коварно метнулась вправо — та же картина. Они хороводили синхронно, пока не зарябило в глазах.       — Да ну тебя, — отрезала Лютик. Они были друзьями с его жеребячества, и она быстро сообразила, в чем причина этого кордебалета. А вот с хлесткой отповедью возникла заминка.       — Вообще-то я теперь замужем, — бухнула Лютик. — Много чего изменилось и еще изменится, понял?       Конь притворился понимающей скотиной, но, как только они выбрались во двор, сбросил ее. Это был скандал: такого между ними еще не случалось. Свита наперебой проклинала «мерзкую клячу», а Лютик с расцарапанным яростным ликом загнала его в стойло, направила в угол и не навещала два дня. Идиотизм: она и Коню должна хранить верность? Назло собственническому произволу она ударилась во все тяжкие: демонстративно гарцевала перед его темницей то на одном белорожденном, то на другом (Хампердинк безошибочно различал их, она — вообще нет). Конь с ненавистью и скрипом зубовным глодал сено, пялился в угол и представлял, как драпанет в Америку и станет диким мустангом. Она еще зарыдает от невосполнимой утраты — но по-о-оздно, фигушки! Потом они обоюдно соскучились. Лютик, не глядя, сунула ему кубик тростникового сахара — аж стукнула по зубам. Затем почувствовала теплое дыхание, влажное прикосновение губ и щекочущее — шерстинок, крепко обвила руками его пахучую морду и поцеловала в дурацкую белую полосочку между глаз.       Конь героически согласился делить ее с «увальнями», но она ездила на них не так часто. Во-первых, это неизменно приводило к ссоре: они с принцем вновь ударялись в гонки, или она припоминала его первое жульничество, или его раздражало, что она так рьяно лупит его шедевр пятками, хотя достаточно мягко дотронуться. Это уже во-вторых: в ее командах не было полутонов, а белорожденные к ним привыкли. Даже если ей хотелось прогулочной рыси, она давала шенкелей разудало, по-фермерски, и белорожденные ломились со скоростью света. И в-третьих, Коня она любила, а белорожденных попробовала ради новизны. Можно было бы этот конный треугольник очень красиво наложить на катавасию с ее замужеством и Великой Страстью. Получилось бы символично, но Лютик не выкупила бы, что такое символ, даже за… не будем обозначать временные рамки: никогда бы не выкупила. Вероятно, у нее было другое предназначение в жизни.       Об Уэстли она иногда думала, строила догадки, где он и как, в меру своей отсутствующей фантазии, но с Хампердинком это не обсуждала: интуитивно уловила, что это, пожалуй, было бы свинством, раз уже все так серьезно. Прыжки с парашютом она потихоньку распробовала, — если вы не Лютик и понимаете эвфемизмы — а их ложе вместило бы еще две с третью супружеские пары, где за треть можно считать мужа-задохлика — сплошной шаляй-валяй. Материализуйся Уэстли в посильной доступности, — на подоконнике или на повороте дорожки — она бы опрометью удрала с ним. Но он так не делал (наверное, не умел), а на раздумья у нее было не так уж много времени: принц организовал ей насыщенный досуг.       Помимо конных и пеших променадов, он учил ее стрелять и метать (с «рвать и метать» она справлялась самостоятельно). Начали с рогатки: отдали ностальгическую дань детству, чуть не пожаловали фингал нерасторопному лакею, раскокали витраж в столовой. Затем параллельно взялись осваивать лук и мушкет, который уже вполне применялся, но Хампердинк считал, что лучше владеть всем инструментарием: новый огнестрел ты в лесу не свинтишь, а вот лук вполне можно (тем более, что Лютиковы кудри — самое то для тетивы). Она швыряла мячики в бутылки, а, когда бралась за копье, по всей округе воцарялась тишина, народ укрывался в кладовке и за дворцом, чтобы не дай Бог. Хампердинк хаотично чередовал занятия, оставляя интригу, дабы леди не заскучала, но в роли преподавателя отличался неумолимой требовательностью. Лютик бунтовала, топала ногами, даже иногда ревела, но в этой сфере ее слезы были напрасны: фанатичная увлеченность служила принцу шорами и оберегом. Они могли в пух и прах разлаяться, но в конце концов возвращались к начатому, и Хампердинк солидно хвалил постановку руки и разминал супруге плечи и шею. Очевидцы грызли батистовые платочки и шептали: «Ах, mon Dieu, не могу смотреть: она же не тесто!» — но Лютику впрямь помогало. Ее еще потом замачивали в ванне со всяческими травами, чтоб прогреть мышцы, и она вылезала вся такая благовонная и благостная.       Принц оказался из тех мужчин, что выполняют обещания, так что они облазали кучу деревьев. К счастью, парк был старый, а ветви — толстенными, способными выдержать принцеву тушу. Смотрели на закат, вольготно расположившись в развилке столетнего дуба (вроде, на нем никто не вешался). И птиц он ей наловил голыми руками — и певчих, и испуганно орущих. Натерся землей, обложился мхом, посыпал себя семечками и сидел неподвижно, закрыв глаза. Лютик чуть с тоски не померла, но результатом впечатлилась, а пичужек отпускала на все четыре стороны. Они, правда, сразу улететь не могли: валялись на боку, латались после сердечного приступа, а она их утешительно по перышкам гладила — Мадонна, что тут скажешь!       Они устраивались на траве или в беседке с увитыми зеленью решетчатыми стенами, и Хампердинк плел силки из ее волос: Лютик перебрасывала их через плечо, и они протягивались между ними, как янтарные струны. Она, правда, лодырничала: не вникала куда и что, а лезла под руку, втыкала в узелки маргаритки, вьюнок или прочую мелочь. Иногда прерывала супруга на полуслове и сообщала ему, как в народе былинка называется, так степенно, как будто бы он спрашивал. Принц на нее за халтуру не сердился. Знания тоже, конечно, при случае полезные, но эти мастер-классы он затевал не из просветительских, а скорее низменных целей: чтобы играть ее волосами и исподтишка гладить по ногам. Но его кругозор мало-помалу обогащался: он уже не путал ведьмину траву со звонной, а гусиный лук — с гадючим.       В качестве обряда посвящения выбрали охоту на лис. Невзирая на жареных ужей, Хампердинк опасался сантиментов: змеи-то гадкие, а лиса пушистенькая. Но Лютик причастилась с честью, пусть и не без помарок: начала подранком, но не растерялась и добила. Окропила руки кровью во всех смыслах: претенциозно, щепотью ухватила добычу за хвост и предъявила мужу — сомневался, позер? Лисица еще была загодя и тщательно отобранная: матерая самка с пышным ярким мехом — не куцехвост какой-нибудь! Ее тут же препоручили чучельнику, чтоб грандиозный день вошел в анналы. Опять-таки забрезжил эталонный символ — вы ж помните, Хампердинк Лютикову рыжину с лисицами ассоциировал? Но отцовские филологические склонности ему передались ток на инстинктивном уровне, поэтому определение символа он бы без проволочек усвоил, но в жизнь бы не претворял. Дабы отпраздновать принцессин триумф, закатили пир горой. Лютик венчала стол: пленительная, лучезарная, в весенне-зеленом платье — вылитая богиня природы. Особо художественные натуры черка́ли эскизы на салфетках, пришлось потом конкурс устраивать, а полотно победителя вешать в гостиной (паж ревновал до колик). Когда во славу ее поднимали кубки, Лютик кротко низводила очи долу, но на губах ее пылала самая кичливая и ослепительная улыбка, и все в который раз убеждались, что скромность — лучшее украшение девушки, если больше козырнуть ей нечем. Принц принимал поздравления, — до того помпезные, как будто у него родился первенец — с неброским торжеством наставника целовал своей «душечке» меткую руку и чистый, не тронутый сложносочиненными мыслями лоб.       А назавтра прибыл граф: угольные кони пронзительно заржали у крыльца, словно все демоны, упиваясь муками грешников, расхохотались в адской бездне. И героическая охотница, ахнув, спряталась за мужа и укоризненно ущипнула его за бок: зачем позвал? Граф не уведомил о своем приезде, потому что любые церемонии они с принцем давно упразднили, к тому же, приглашение ему озвучили. Багаж его составляли несчетные ворохи листов, черновиков и перьев — вороньих, для антуража. Принц намеревался, как дойдет до чистовика, преподнести ему пяток перьев кровавого орла. Сам граф размышлял, стоит ли в экземплярах на продажу использовать красные чернила или это вульгарно? Одним словом, работы было непочатый край, но чем не поступишься ради друга, особенно если выпадает шанс скрыто поиздеваться над его аморным разложением. Машину он лично разобрал и упаковал, уместившись в шесть сундуков и обернув каждую деталь в черную шкурку — крысы-меланиста, кролика-брюнета, детеныша пантеры. Последний седьмой сундук выделялся неподъемностью, запредельными размерами и призрачными поскребываниями. Его власть была необорима. Даже Лютик, забыв о страхе, как прикованная двинулась к нему — граф со всем почтением поймал ее под локоток и завернул. Ведь если дольше минуты простоять рядом, воображение начинало рисовать самые причудливые и чудовищные образы: узник седьмого сундука то свивался кольцами, шелестя чешуей, метался от угла к углу, то в неистовстве бил копытом — или рогом? — в крышку, то хрипло дышал и облизывал игольчатые зубы. Бессонницу такие упражнения на креативность гарантировали. В особо тяжелых случаях (если несчастный внимал этому дольше десяти минут) — хроническую.       Графу и его сундукам выделили покои и, как положено, подвал. Он же нашел положение дел приемлемо уморительным. Лютик кралась по стеночке и озиралась. Мимо этажа, на котором он поселился, она пробегала по лестнице с бизоньим топотом — это бизон был, несомненно, прекрасный, но ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ напуганный. Унаследованное филологическое чутье подсказывало Хампердинку, что любознательным женушкам законы жанра и жизни велят просачиваться в запретные помещения, особенно в подвалы, но ключи хранились у графа, а ни к нему самому, ни к его комнате Лютик не приблизилась бы добровольно даже на тысячи тысяч километров. Посему граф трудился, подшучивал над принцем,       (— Надеюсь, каждое утро ее ждет на тумбочке букетик куриной слепоты?       — Тай, хорош! Это еще что такое?       — Лютики, разумеется! Поразительно, что ты еще не запомнил.) трапезничал в приятной компании и профессионально наводил ужас на слуг и будущую королеву.       Он доложил об обстановке: Зверинец в исправности, новоприбывшие размещены, к Слепому не придраться, и признаков злонамеренности он не проявляет.       Потом, как условились, они с принцем побаловали себя соколиной охотой.       Птицами Хампердинка бредили дворы всех стран, где еще сохранилась эта древняя благородная забава. Конечно, истинное наслаждение он получал, лишь оставшись с жертвой один на один, но и к искусству совместного умерщвления относился доброжелательно: разделенная радость и тому подобное. Дичь затаивается в траве, но несколько страшных пролетов, свист крыльев, предчувствие терзающих когтей, и она сама, обезумев, вспархивает навстречу гибели, и когти внутри нее становятся былью — пронзают легкие и сердце. Сокольничих принц не держал, всякую птицу он добыл и вышколил сам: взращивал гнездарей и смирял хищников, уже вставших на крыло. В его стае имелись аспидно-серые сапсаны, красноглазые тетеревятники, светлые, как молния, кречеты, балобаны, почитавшиеся в Венгрии как турул, вестник богов, мрачные беркуты, пестрые перепелятники и императорский орел — зловещий могильник с белоснежными эполетами. Он мог прикончить косулю или молодого оленя. Чтобы приучить птицу к командам, ей по заветам предков зашивали веки: принц держал, граф орудовал иглой с проворством пыточных дел мастера. Этот варварский способ был далеко не единственным, но принц полагал, что безоговорочное подчинение может породить только полная зависимость. Стремительный своевольный охотник превращался в мешок с костями и знал, что жизнь — пищу, безопасность и ответ, что вокруг — ему может дать лишь хозяин. Это входило в его тесный разум, как пуля в скелет, и застревало навеки. Нити срезались, веки разлеплялись, повиновение владело им до смерти. В последний миг, взмывая так высоко, что хозяин уже не достанет, птицы принца распирались свирепым восторгом и надсадным отчаянием: свобода возвращалась на пару содроганий.       Лютик участвовала как зрительница и, дабы потешить ее, нацелились на крупную дичь. Граф, глянув на нее в упор, — в зрачках плясало пламя — предложил лебедя, но Хампердинк предпочел волка. Граф не стал настаивать.       Он символы ценил и понимал, как хорошее вино, но не злоупотреблял ими, как вином опять же. Впрочем, доберись до него Иньиго, ему бы не достало душевной тонкости и смелости признать в нем высшее свое достижение — самого молодого аса, выкованного из Великой Боли, им причиненной, добровольно отсекшего от себя радости, не познавшего женщин, одержимого им и совершенно не способного существовать без него, как живого, так и мертвого. Расточив надежду на мщение, Иньиго в тоске пьянствовал, но, сверши он его, едва ли сумел бы обрести другой путь. Истребив Рюгена, он бы обнаружил в груди глухую пустоту, устрашась, старался бы залить ее самым дрянным коньяком и кончил бы тем, что издох бы в канаве, как собака, утратившая железную руку хозяина. Если бы, конечно, его не откачали друзья. Но шестипалый убийца не знал ни про Феззика, ни вообще про то, что испанский щенок еще обременяет землю. Он увековечивал себя в Болевом букваре, а на фехтование, смерть нищего гордеца-оружейника и вопли его отродья смотрел как на буйную юность — искоса, досадливо морщась.       Иначе говоря, — вынырнем из лирического отступления — хотите волка — как вам угодно.       Зверя выгнали из леса, с могильника сняли клобук: в желтых глазах отразился скалящийся беглец. Птица вторглась в небо с громовым ударом — кто угодно другой бы рухнул, но принц лишь покачнулся на широко расставленных ногах-тумбах. Это было неописуемо. Лютик потом пыталась рассказать, но у нее просто сновали дрожащие руки, а изо рта сыпались междометия. Фактически, изголодавшись по битве, могильник расправился с волком очень быстро. Но эти минуты были бездонны, и Лютик в каждую погрузилась с головой, задохнулась и утонула. Когда мир возобновился, у нее болело в груди. Могильник восседал на развороченной груде зверя. Голова его золотилась, клюв ковырял багровые брызги на груди, а лапы непрестанно истязали остывающее мясо. Прицепленный колокольчик дребезжаще позвякивал. Хампердинк простер руку, орел вернулся и получил награду. Над каждым глазом — строчка крошечных шрамчиков. Гончие, принюхиваясь, обступили падаль. Граф вошел в их кольцо, присел и коснулся исполосованной шкуры, будто измеряя, какова была боль.       Лютик примолкла и за ужином цепенела даже, если граф болтал чепуху: как вам подлива? что думаете о белках? передайте соус, пожалуйста! Ваше Высочество, а как вам кажется, книга о пытках с красным шрифтом, как будто кровью написано, это перебор? Когда она побелела, уронила вилку и облилась лимонадом, принц, на пару с графом промокая ее салфетками, пробурчал:       — Драгоценная моя, заканчивай! И зови ты его Таем!       Лютик покосилась на Рюгена, сглотнула и пролепетала:       — А можно я не буду?..       — Как пожелаете, госпожа. — откликнулся граф, выуживая из кружев ее лифа дольку лимона. Ему бы точно польстило, знай он, насколько жестокой вышла эта случайная ирония.       Когда настал час свечей и слабости, граф удалился корпеть над Букварем, а Хампердинк, войдя в спальню, столкнулся с неприступной спиной, непреклонными локтями и на редкость негодующим затылком.       «Не сдюжила,» — определил он. — «Переборщили: пугнули новичка. Надо было ей куропатку показывать».       — Душечка… — завел он примирительно.       — Я все еще тебя не люблю! — ультимативно выпалила Лютик. Она словно с трудом просыпалась: на нее навалили гору дурманяще теплых одеял, и она ворочалась под ними, билась в дремотной толще.       Изуродованный орел расклевывал крысу.       — Далась тебе эта любовь, — хмыкнул принц и обнял ее.       И в его медвежьей хватке Лютик расплакалась и сумбурно изложила, что граф пакостный и страшный, а могильник просто страшный, а он просто дурак, и зачем они все устроили и испортили (вероятно, несмотря на объем понятия, это были два разных «все»). Ведь как принц был уязвим для слез, так и она — беспомощна перед жалостью. И он укачивал ее, такой огромный, что она потерялась. Она (его) прекрасная леди, а граф знает уйму карточных фокусов и даже гадать умеет.       — Тебе гадали когда-нибудь, моя прелесть?       — На чайной гуще. Ерунда! Там была загогулина, вроде пиявки…       А могильник уморительно ловит на лету мячик, вот ей наденут завтра специальную перчатку — попробует его подержать. А муж все гладил ее протяжно по волосам, и почему бы нам не запустить воздушного змея? А гончие миленько делают стойку и носятся за палочкой. И, правда, далась ей эта любовь: тарабанит, как попка, будто сказать больше нечего — глупо… А слова «казаться» и «искажаться» похожи — смешно…       А потом ноги оторвались от пола, ее закружили, забаюкали, она обвила руками его короткую крепкую шею — пронзительно заныло и унялось — и хотела только целовать и чтобы ее целовали, разве плохо? И если бы ей в тот миг сказали об Уэстли, она бы рассердилась, как человек, которому наступили на больное.       «Слепота ты моя куриная…» — подумал Хампердинк, укладывая жену на постель, распуская завязки и мельком ухмыляясь ей в ключицу: насколько ж бесславным вышел этот маленький бой. Какая из нее дичь: слишком просто!       Из-под бархата забелело тело, и принц нахмурился. Он смутно опасался наследственности. А вдруг и он произведет на свет чудовище? Если отпрыск ограничится приватным беспределом, искромсанными кошками или девицами, то дело его. Но если соблазнится отцеубийством или прекраснейшей матерью… Это вскроется, когда он заматереет, будет обучен, представлен знати и черни, державным соседям. Убьешь его — уже поздно зачинать нового: скорбная мешкотня, дряхлость, осечки, выкидыши, проволочки, смерть в любой миг. Значит, нужно выдрессировать, чтобы раз и навсегда запомнил силу, под которой трещал хребет, и щерился на всякого, кроме родителей. Как с ловчими птицами. Кстати, зашитые веки были бы просты в исполнении и гарантированно эффективны… Младенец не гнездарь: не расцарапает, не укусит, можно туго спеленать… Впрочем, не исключено, что у этого будут зубы. Надо будет только заморочить супругу, чтоб не вмешивалась: их сыну крышка, если до четырнадцатого дня рождения увидит солнце. Глаза такие чувствительные или сквозные: свет достанет до внутренностей и сожжет их — хоп, и завоняло паленым мясом, а мальчонка закувыркался в корчах и скопытился. Можно проспонсировать искусство и инсценировать на крестины визит обидчивой старой карги и проклятие. При всяком раскладе, четырнадцати лет, пожалуй, будет довольно: сынок изведает, что почем, и переходный возраст они минуют без эксцессов, как сплоченная семья. Волнительно, конечно, посягать на такой долгосрочный проект, ломать психику с рождения, да и с детьми у него опыта нет. Однако граф в качестве помощника и крестного точно подставит плечо, подстрахует, посоветует и, в целом, облегчит процесс — будем надеяться, свой опус магнум он к тому времени завершит. А вообще не исключено, что в сыне-чудовище он обретет долгожданного врага — себе подобного. Неясно, правда, что делать, если у того не сложатся или, напротив, сложатся слишком пикантные отношения с сестрами-братьями: что изводить, что совращать — это в некотором смысле воскрешение традиции… Ну, да что забегать вперед.       Лютик задолбалась расстегивать на нем уродские пуговички, шмякнула кулаком по простыне и забавно взвыла.       — Что, мелкая моторика проседает? — съерничал Хампердинк.       Она приблизила свой ангельский лик к его ехидной физиономии и цапнула за нос.       Утром на тумбочке стоял росистый пучок лютиков.       И на этом я подло прерываю повествование, и вы никогда не узнаете, кого еще, закрыв глаза, убила Лютик, что сталось с Уэстли, какие отзывы получил Болевой букварь, сколько стежков нужно сделать, чтобы зашить веки чудовищу, и понадобилось ли это, затевал ли что-нибудь Слепой и кто или что томилось в седьмом сундуке.