Глава 2. Первенец

«Dare me to flood what is already drowning.

Shoot him whose heart you can already see.

She who refuses to peek through the curtains.

The children are angry as they should be.»

Yaelokre «To douse a scalded tongue»

      Сначала подумала: «Уххх, как скрутило от злости — он меня уморит!». Затем вдруг стало мокро, полоснули схватки, она поняла и закричала.       Хампердинк лично напутствовал повитуху:       — Не хочу тебя напрягать перед работой, но, если с моей женой что-то случится, ты проклянешь тот день, когда тебя саму вынули из утробы.       Старуха осклабилась — в уголке, под измятой губой сверкнул золотой зуб: она ж все-таки в замке работала и получала будь здоров! — и снисходительно пробасила:       — Все так говорят. Не боись, Вашество: и мама́нька будет здорова, и робенок.       Принц счел, что это фамильярно, но уместно: его и впрямь потряхивало. Его опять выставили взашей, а незримая Лютик блажила дурниной и с переливами — как и все его мохнатые противники, таким его было не пронять. Он бы бестрепетно все отстоял и за ручку бы подержал, но, увы, общественное сознание было слишком зашорено для совместных родов: запустить наследника в производство — пожалуйста, а наблюдать непосредственно оное — ни-ни! А он уже в который раз со свадьбы испытывал что-то новое и неудобное. Вот когда граф на охоте сверзился с коня и лежал в овражке, принц к нему подъехал, только настигнув вепря. Триумфально покрутил окровавленным копьем и бросил мимоходом:       — Ты как?       Граф, мирно раскинувшись, созерцал небосклон:       — По моему непрофессиональному мнению, переломов нет, но лучше проверить.       Принц озабоченно нахмурился:       — Тай, не надо: мы ж только начали.       Граф развел руками (что-то хрумкнуло):       — Сделаю все возможное.       А теперь граф сидел как изваяние с букетом цветов, а жена орала громче, чем на него, а гнусная старуха ее перекрывала и рявкала по-генеральски: так давить на такое хрупкое создание, электрический угорь был толще нее!.. девять месяцев назад.       — ДА СПРЯЧЬ ТЫ ЕГО. — гаркнул принц на графа. — ЧЕГО ПРИГОТОВИЛ, РАНО, НЕ ДАЙ БОГ…       А потом шваркнула тишина, и в соло заревел один голосишка. Его не перебивали ни вздохом, потому что он звучал впервые с сотворения мира.       Старуха толкнула плечом дверь и сипло буркнула, по-доброму щурясь:       — Заходите, Вашество. — и сунула ему сердитый кулек. — Нате. Он такой же горлопан.       Граф иронически вскинул брови, мол, букет-то очень кстати. Он его и в воду поставил уже: так с хрустальной вазой и сидел, верный друг семьи. Хампердинк вошел к своей принцессе: в одной руке — сын, в другой — ваза. Его тревожило, что ваза поувесистее.       Лютик, изнеможенная, вся в испарине, напоминала растоптанную асфодель. Помидорного цвета.       — Это мальчик, — шепнула она принцу запальчиво.       — Ах ты… — изрек он, взгромоздился на постель, выплеснул на нее воду и розы и чуть не раздавил и ее, и младенца. Графу в коридор крикнули спасибо. Шипы, между прочим, были обрезаны — житейские нюансы он предусмотрел.       Если по делу, без сантиментов, с первенцем все прошло хорошо. Правда, не успели поменять простыню, как явился какой-то пьяный коротышка и, мерзко хихикая, потребовал, чтобы угадали его имя.       — Ты ошибся адресом, — справедливо заметил Хампердинк и спустил его с лестницы.       На фоне их семейной саги, как позднее выяснилось, разразилось непредсказанное астрологами затмение, и вода в озерах и реках еще неделю подозрительно отливала багрянцем, но принц-чудовище не торопился с выводами: это в балладах все — сплошь знаки свыше, а в реальности случайности случайны.       Лотарон, когда ему показали внука, все перепутал и разволновался: решил, что это его сын, и стал допытываться, где Лора, так отчаянно, что все поняли. Он рвался в спальню. Ему твердили, что там Лютик, но глупый параличный старикашка свалился со своей каталки и расшибся. Его ввезли в комнату, он долго, глубоко всматривался в ее усталое смущенное лицо, и глаза у него были распахнуты, полны. Потом он обронил, растерянно и глухо:       — Да, это девочка… — и оцепенел, съежился, словно в темноте наткнулся на что-то страшное. И как будто в зрачки его кольнули иглой: глаза вытекли, опустели, сморщенные веки ссочились вниз, и полоумный старик слепо вперился вникуда, где теперь была его Лора, его сила, его память. Королева Белла погрустнела. Потеплее закутала его в мантию и повезла обрабатывать синяки — в обход того коридора, где висел портрет покойной королевы.       Принц назвал наследника Хьюго. Это казалось ему органичным: продолжение, начинающееся на ту же букву, что и оригинал — наглядная преемственность. Граф принял на себя обязанности крестного, и придворные карьеристы печально прикинули, что в ближайшие полвека им ничего не светит: место под солнцем занято плотно.       Лютик, притомившаяся от безделья, вознамерилась заниматься ребенком сама: кормить, обмывать, пеленать, укладывать. Это, конечно, не пахать и не коров доить, но все-таки трудозаменитель. Как оказалось, отнюдь не соевый. Ревели вдвоем: Хьюго — по обязанности, Лютик — от усталости и сочувствия.       — Бе-е-е-едненький, — хлюпала она. — У тебя такая никудышная мама-а-а…       — А как ты со своими?.. — справлялась она у кормилицы, все-таки приставленной на всякий пожарный. А кормилиц набирали не за гуманизм и блестящие педагогические навыки, а по совпадению: что ей тоже вопящее счастье привалило. В общем, кормилица была женщиной простой и ответила по совести:       — Да я их трясу, пока не заткнутся.       Но тут же стушевалась:       — Но то ж мои, Ваше Высочество, поросята безродные: им всю жизнь по лбу получать, они вашему-то нечета!..       Придворный художник все эти месяцы сидел в засаде, а тут смиренно поскребся за разрешением писать Мадонну с младенцем. Еще и очи так благонравно потупил и ладошки сложил, мол, взялся за ум, презрел порочные варварские байки и обратился к свету. Лютик едва разлепила веки и смотрела на него бессмысленно, но с ужасом: они с Хьюго только что заснули после продолжительной дискуссии, и для нее эта минута отдыха была вопросом жизни и ментального здоровья. Сейчас она годилась только в великомученицы. Вмешался принц.       — Маньяк! — прошипел он негодующе. — Да отстань ты от человека, ей и так тяжело!       — Это полная эксплантация… — слабо внесла свою лепту Лютик.       Когда агрессор был выдворен, она, покраснев, призналась Хампердинку:       — Я ведь ошиблась: надо «эксПЛОТация» — тяжело, как плоты строить, да?       — Не переживай, — утешил ее принц. — Он и слов таких не знает, куда ему! Мазилка, ремесленник.       К третьему месяцу сын его неприятно удивил. У его державных родителей глаза были карие. У Лютика — теплые, точь-в-точь торфяное озеро в полдень: мысли в них сновали золотистыми крупинками. У Хампердинка — темные, глухие, мысль мелькала еле различимо, как тень ночью за стволами. Левый глаз Хьюго был окрашен в нечто, честно усредненное. Но правый был режуще, вероломно медовый. Принц сперва подумал, что это солнечный блик. Но Хьюго перекатил круглую головенку, увидел его, засучил пухлыми лапками (руки-ноги у него еще были вперемешку), а холодная желтизна не исчезла. Существо его не было чистым, однородным. Он сплетался на шаткой грани, очевидно, заглянул за нее и, по меньшей мере, познал потустороннее как вечную альтернативу своего бытия. Но вот не ввергся ли он в него вверх тормашками…       — Не будем спешить с выводами, — постановил граф, обследовав крестника. — Уже поговаривают, что двухголовость сродни болезни, а тут всего лишь цветовой феномен. Ступни тоже разного размера.       Младенец смотрел на них зверьим глазом. Второй просто пропадал, окружающее блекло, желтизна приковывала внимание, сажала взгляд на цепь — не отвернешься…       — Подождем. — сказал Хампердинк и взял сына на руки. Уцелеет ли он, если уронить с такой малости — высоты взрослого человека?       К шести месяцам его жена сдалась: проиграла с треском и истерикой. Принц мягко препоручил Хьюго заботам няньки и в дуэте с графом напел милой в уши, что она не виновата. И Лютик так и не стала матерью. Может, первая красавица — слишком узкое призвание, и родительские добродетели туда не входят — жирно будет? А, может, останься она в захолустье, в фермерской хибарке, где всего один этаж и пара комнатушек — не сбежишь от воплей за две лестницы и три бальных зала, без полчищ угодливых слуг, чтобы ребенок мог лежать только в ее руках… Это все пустословье. Она была принцессой, а уход за ее сыном — наградой, и за честь вытирать ему сопли и убирать его испражнения дрались. А Лютик встречалась с ним все реже. Сначала ее убедили, что нужно пощадить себя, дать телу и разуму восстановиться. Потом она обнаружила в зеркале кого-то истрепанного и бледного — лирическую полубезумицу, но это по вкусу лишь малохольным романтикам, и Лютик стала спасаться, восстанавливать в себе ширпотребный идеал. Потом она сообразила, что уже больше года не радовалась жизни, не гоняла на Коне, не затягивалась в корсеты, расшитые рубинами, и что-то талия еще зыбкая, надо укрепить. Когда она приходила к Хьюго, он мог обделаться у нее на руках, расплакаться, задрыгаться и даже ненароком пнуть ее. Ей становилось противно и, как следствие, стыдно, а граф успел приучить ее к полнейшему самодовольству. К тому же, няня умела успокоить Хьюго, знала чудотворные приговорки и его любимые игрушки, а Лютик стояла столбом и морщилась, а ведь это был ее сын. Она не навещала его месяцами и верила, что им обоим так лучше.       А там, не успела она расправить плечи, натанцеваться и насмеяться всласть, как Хампердинк опять поставил ее в неловкое положение.       У Лютика запрыгали губы и защипало в носу.       — Ты бы хоть меня спросил… — выдавила она тонко. Бурно всхлипнула, всплеснула руками и выпалила. — Это все потому что первый не удался, хочешь получше?!       Она вминала это как можно глубже и молчала, но заметила, что муж странно относится к сыну, и уверилась, что все из-за глаз, дескать, она родила ему бракованного первенца, и он брезгует. Хампердинк увещевал ее как мог, что один отпрыск при их опасной должности — это риск и так просто не принято, непременно надо наплодить резерв! Лютик все хмуро выслушала, но затаила обиду в сердце, как под корягой: оно давно уже не было прозрачное, Лютик слишком часто себе врала и замутила его, чтоб глаза не мозолило всякое. Их брак внезапно сохранила пресловутая психотерапия с графом. Он великодушно не воспользовался ситуацией, а все разложил в Лютиковой голове по полочкам: после урагана эмоций там царила сумятица. Она перестала при появлении мужа выбегать из комнаты, а через неделю снова с ним заговорила — тут имел место комплекс причин: Лютик долго отходила, и до нее медленно доходило. Принц без слов пожал другу руку — ту самую поврежденную на охоте — и с такой признательностью, что графу померещился треск и он на всякий случай принес конечность на ощупывание к лекарю: обошлось.       Зарябили месяцы, и новые ссоры, и другие кошмары: из Лютика еще не выварилась совесть. Во сне Хьюго умирал от голода за сотню комнат от нее, потому что всем было плевать. Такой усохший, крохотный, что она еле отыскивала его в зловонных пеленках, заскорузших от нечистот. Она хватала сына на руки, но дрожащие пальцы дырявили его кожу, и Хьюго рассыпался на косточки. Позвонки и ребрышки усеивали пол, будто она случайно порвала жемчужные бусы. Вертлявая наглая служанка говорила ей почему-то басом повитухи:       — Раз он тебе не нужен, Вашество, то нам и подавно!       Она бежала к сыну, выгребала его из кроватки, жала к груди, закапывала слезами и визгливо обещала, что скоро у него будет братик или сестричка. Разбуженный Хьюго пугался и плакал, а Лютик напрасно давила его своей буйной нежностью. Она просила мужа проводить с ним побольше времени. Хампердинк ограничивался регулярными равнодушными инспекциями. Он, конечно, держал сына на прицеле, но тот был безобиден и безынтересен: ползал, агукал и слюнявил все подряд. Желтый глаз оказался не значительнее родинки.       А потом родились близнецы.