РЕБЕНОК ПРИНЦЕССЫ. Глава 1. Супружество

«All the arrows that you've stolen

Split in half, now bum and broken

Like your heart that was so eager to be hid.»

Yaelokre «Harpy Hare»

      Медовый месяц вышел в три раза дольше, чем стоило ожидать, но, как солидно сказала Лютик принцу: «Можем себе позволить!». Впрочем, время не прошло даром, и в столицу они возвращались с пока невоплощенным, но явственно наметившимся наследником. Не без приключений: когда ехали по лесу, дорога внезапно уткнулась в непролазный бурелом (накануне бесилась гроза). Кучер, высказавшись по этому поводу так, как будто во Флорине была свобода слова, (чувствительным придворным дамам, желавшим être au courant, его спич был пересказан емко: «Упс.») двинулся в объезд. Точнее он так считал. Хампердинк в это время был крайне занят: Лютик исподтишка пыталась выяснить, будет ли она ему нравится, когда (увы, не если!) располнеет, а он столь же завуалированно стремился донести, что да, еще как. Но когда карета со скрежетом затормозила, а в окне нарисовалась растерянная морда кучера, принц тут же взял ситуацию за горло:       — В чем дело?       — Заплутали, Ваше Высочество. — бойко отрапортовал виновный. — Но это ничего: вон там в болоте мужик сидит, он дорогу покажет! Только сперва просит с Вами перемолвиться — иначе ни в какую! Рожа больно пакостная: клыкастая и вся шерстяная какая-то, но дареному спасителю в зубы не пялят — я так думаю.       Хампердинк погладил Лютика по коленочке, сказал: «Дорогая, я щаз», вылез из кареты и, не осматриваясь, забрался на козлы. Справа разило тухлой водой и торжествующе сопело. Принц скоренько прикинул линию роста мха, положение Полярной Звезды, если б она уже взошла, и хлестнул лошадей. Кучер усатой ласточкой взмыл на запятки.       — Прынц! — болотный мужик, высоко вскидывая бедра, ломился наравне с экипажем. Рожа у него и впрямь была шерстяная: на редкость бородатые щеки, волосатый нос и небритый лоб. — Погодь! Куды ж ты! — всхрипывал он, показывая желтые кабаньи клыки. — Я ж дешево беру: чего ты в дому своем не знаешь — пустяковина!       — Слушай, — миролюбиво откликнулся принц. — Я самый могущественный и богатый человек в… — он честно прикинул масштаб, но решил не ломать голову. -… мире. Конечно, я не знаю по именам всех моих слуг и не отличу посудомойку от кухарки, но это ж не повод их тебе отдавать — все три сотни. Да они и не поменяют дворец на болото, а у нас все-таки просвещенная европейская тирания, а не рабство.       Болотник протестующе засипел.       — Или ты про коллекцию чайных сервизов моей покойной матушки? — уточнил принц. — Этого добра, конечно, на пятнадцать шкафов, а я навскидку назову только ее любимый, с крольчатами, но это ж светлая память, не наглей! Еще очень удобно с троюродными бабками и тетками: они над каждой тарелкой вздыхают по часу, очухиваются к ужину — развлекать не надо. Вообще по такой логике ты у меня можешь ползамка реквизировать: там столько комнат нагорожено, я в некоторых ни разу не бывал.       На запятках свободомыслящий кучер смачно прокомментировал классовое неравенство.       — Ты бы полегче, — упрекнул его принц. — Тебе и так за весь этот кавардак десять ударов кнута светят.       — Знаю, Ваше Высочество, вот и отрываюсь.       — Я уважаю твой выбор. Значит, еще двадцать. — кивнул Хампердинк. Женитьба и впрямь его смягчила: он был готов на широкие жесты и не боялся прослыть популистом.       — Да я не про то! — вклинился болотник. Он запыхался и все бочком-бочком пытался присоседиться к лошади, чтобы опереться ей на круп, а она отбрыкивалась. Они уже вернулись по собственным следам к развилке. — Я про радости всякие нежданные. Прибавления, — в шерстяной гуще произошло шевеление: болотник многозначительно выпучился и поднял брови.       — Он знает, что я беременна, тормоз! — крикнула Лютик, высунувшись из окна кареты.       Болотник изрек примерно то же, что и кучер, споткнулся, впечатался в дерево и пропал с глаз.       Как видите, Хампердинк расплачивался за батюшкино пагубное филологическое прошлое и получал самую практическую мякотку. Не зря покойная королева Лора (она была сговорена с Лотароном за два месяца до зачатия, названа созвучно, знала его с рождения и сидела с ним за одной партой) в выпускном классе твердила ему:       — Какое высшее образование: у тебя династическая работа есть! Ты б лучше экономику повторил. Да и с приемами диалогизации у тебя не слава Богу…       Но как бы там ни было, принц благополучно вывел свой «отряд» из чащи и обогнул ее по окольной дороге. Правда, потом недосчитались одной маркизы. Она сбежала к болотнику от старого скучного мужа: решила, что так и так рутина засасывает, а с нечистью, авось, повеселее будет. Его небритость она сочла брутальностью.       По прибытии Хампердинк вынул свою благоверную из кареты, и со встречающей «четой родителей» она так и беседовала: уютно и горизонтально угнездившись. Дело в том, что, хотя Лютик и была чревата всего ничего, но недостаточно трепетное обращение с ней уже было чревато скандалом.       С той ночи, как в ней тихим родничком забила вторая жизнь, ее осадили кошмары. Она чувствовала себя крепостью в кольце бесчисленных врагов. Те нападали в лоб: во сне из нее выпадало что-то скрюченное бездыханное, повитуха, завизжав, роняла это, и ее мертвое дитя ударялось об пол с деревянным стуком. «Нет уж,» — говорила она себе, очнувшись в поту и звенящей тишине. — «Я молодая, выросла в деревне, на воздухе, а Хампердинк здоров как бык — брехня, все тут шито-крыто!». Отбившись, Лютик задремывала, и тогда атаковали с флангов: во сне и в ней ребенок бешено брыкался, упирался, цеплялся за клочья ее утробы и не шел на свет; ее распарывали, из ее развороченного нутра вынимали тепло, она коченела и умирала, выпотрошенная. Она вскидывалась, крича, путалась в одеяле, выдиралась, лезла под ночнушку, щупала живот, искала мокрую мясную дыру. Ошалевший принц прижимал ее к себе и запеленывал в покрывало, чтоб не буянила. Разобравшись, что к чему, обещал самых ученых кудесников и лекарей. Припоминал, что за последнее столетие не потеряли ни одного наследника, ну, кроме того раза, когда наемники умыкнули младенца прямо с постели роженицы. У Лютика начинали опасно блестеть глаза, и она дрожаще осведомлялась:       — Аааааааа еееееееслииииииииыыыыыыыы…       — Дорогая, — говорил Хампердинк. — Я величайший охотник в мире. Думаешь, я провороню какого-то кренделя с косой?       — Ну, ты хватил… — выдавала Лютик. — Балабол. — и, с трудом извернувшись, целовала мужа в щеку. Глупость, конечно, сморозил, а приятно. Она, ясен пень, не знала про схватку Геракла с Танатом, да и Хампердинк, как ни прискорбно, тоже, но старик Лотарон, пока не свихнулся, знал, а наследственность — сильная штука.       Придворный живописец тоже уважал этот сюжет и, надо полагать, подслушивал под дверью. Он смонстрячил полотнище: Лютик доской на ложе, глазки закрыты, ручки крестом на груди, принц рядом чистит богу смерти рыло, мощно-героический в порванном плаще. Вот только Таната художник тоже рисовал с Хампердинка: видать, нашел его больно фактурным. Размалевал черным, начеркал всклокоченные патлы, впаял два крыла, но получилось узнаваемо и альтер-эгно… эгично… жизово, короче: принц тут же вспомнил о дилемме брачной ночи. Но для виду покивал и подарил бумагомарателю особняк. Еще один. Это было неосмотрительно, так как, единожды прикоснувшись к разнузданным языческим сюжетам, тот уже не желал останавливаться и через неделю нагрянул и грянулся Лютику в ноги с мольбой: позировать для «Рождения Афродиты». Дремучая Лютик с сомнением подумала: «Разве я потяну на пупса?». Хампердинк, которого noblesse oblige, так что самые пикантные моменты мифологии все же усвоились, поднял живописца за шиворот и очень спокойно спросил:       — Это где она голая из моря выходит?       — Ваше Высочество, — с пониманием проскрипел придушенный художник. — Я рискну запечатлеть лишь лучезарный лик Вашей венценосной супруги! Остальное додумаю сам.       — Я тебя держу только для престижа. — сообщил Хампердинк. — Ты из вашей братии якобы самый рукастый, а при дворе положено самое лучшее. Я пощажу чувства твоих почитателей и не отправлю тебя пинком в окно, но чтобы больше никакой древней Греции. А то родится у меня сын, так тебе Эдипа захочется!       Лютик ничего не поняла, но смеялась: с таким трагическим упреком взирал маэстро — принц его еще порой потряхивал, для доходчивости.       И тогда кошмары ударили с тыла. Во сне у нее родилась дочка, и Лютик, млея, качала ее, а та вдруг строго залепетала:       — Мама, когда я лежала у тебя внутри, было темно, но вверху, надо мной светилось твое сердце. Оно как ночник, прозрачное, и в нем я видела не папу. Почему в твоем сердце один мужчина, а в постели — другой? Почему ты в сердце хранишь одного, но продолжаешь род другого?       И Лютик заплакала, и не знала, что ответить, и проснулась в слезах.       И снова: во сне она родила сына с васильковыми глазами Уэстли, с пшеничными волосами Уэстли, с лицом Уэстли, каким он был в двенадцать лет, когда брал за повод Коня, а она с седла плевала ему на макушку — он остался таким в ее сердце, и она родила от него. Хампердинк назвал ее шлюхой и плюнул в нее, как она плевала в Уэстли. Она кричала, что не знала Уэстли как мужчину, умоляла и ползла к нему по окровавленной простыне, но принц прорычал, что Уэстли, видно, до сих пор у нее в сердце, и свернул младенцу шею, и Лютик оглохла от хруста и проснулась с криком.       И снова: во сне они оба были в ней — Уэстли и дитя Хампердинка. И Уэстли сказал:       — Нельзя любить двоих. Один — отрада, но другой — отрава.       И ребенок-измена разъедал, жег ее нутро, у нее почернели вены и изгнили потроха, она смердела падалью и проснулась с криком.       И снова: во сне ее стиснули схватки, рано, слишком рано, и она металась и орала, ее швыряло по постели, потому что Уэстли и сын принца сражались в ней, но никто этого не знал. А потом ее пронзила острейшая белая боль, и она поняла, что сердце ее победило, Уэстли убил ее сына, и исторгла его, растерзанного, в луже крови и проснулась с криком.       Хампердинк был в ужасе. Раньше Лютик не так безнадежно теряла самообладание, и ему удавалось предотвратить плач. Но теперь его будил страшный вопль, и, когда он нашаривал жену, она захлебывалась и корчилась, как будто рыдания были гораздо больше нее, и они клокотали, сквозили надсадным воем, а он был беспомощен, как освежеванная туша, и тупо повторял:       — Милая, да что с тобой?..       А Лютик даже не могла объяснить.       Она не была проницательной, но раз в год и палка стреляет, и однажды она учуяла правду: глубоко внутри Хампердинк был трусом. Он притерпелся, сморщившись, переносить ее вздорные слезы, капризные слезы, усталые слезы, злые слезы, но для слез отчаяния, для слез боли у него была кишка тонка. Он рявкнул:       — ЧЕРТ, Я ТАК НЕ МОГУ! — не от ярости, а от кромешного страха. Вскочил с кровати, схватил зачем-то камзол и, не попадая в рукава, ринулся к двери с криком:       — Погоди, я Тая позову, он умеет…       По счастью, граф безвылазно торчал на пятом этаже Зверинца и потому проживал в замке и скакать пять часов до него и обратно в панике и ночной рубашке не было необходимости. К тому же, его имя оказало магическое влияние — Лютик чуть не сверзилась с кровати и настоятельно попросила:       — НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО, ТОЛЬКО НЕ ЭТО, УМОЛЯЮ ТЕБЯ.       Шмыгнула носом, утерлась и затихла в темноте.       По отношению к ней принц был исключительно трусом, не извергом, поэтому внял, замер в дверях, развернулся, волоча камзол, но все-таки опасливо уточнил:       — Ты точно все?       — Точно, — шепнула Лютик, испуганная и пересохшая.       Он бросил камзол, зажег свечи, приласкал, расцеловал ее, усадил на колени, — она уткнулась кривящимся ртом ему в шею — еще десяток раз в открытую и между строк спросил, что стряслось, потому что он для нее все сделает, даже самую постыдную чушь, и он ни людей, ни зверей, ни покойников, ни самой смерти, ничего не боится — кроме ее плача, его прям дико.       Лютик отмолчалась. Уже когда Хампердинк задул свет, спрятал ее крест-накрест в своих ручищах, чтобы защищать и чуть покачивать, она сказала негромко в пустоту:       — Мне тоже не хочется, чтобы это повторилось…       Но оно повторилось. И на пятую ночь принц не выдержал. Не оглашая своих преступных намерений, он вымелся из спальни, и, когда Лютик почти поверила, что кровь и мука были понарошку, на пороге воздвигся граф. В черном шелковом халате: не страшен, но неотразим. Принц позорно остался за дверью. Граф посоветовал ему глубоко дышать и организовать чаю: наорать на слуг, иными словами. Лютик юркнула под одеяло и затаилась.       — Миледи, что Вас так опечалило? — бархатно спросил граф. Можно было говорить что угодно о его подлости и живодерских наклонностях, но факт оставался фактом: он с рассвета гнул спину над Машиной и письменным столом, у него раскалывалась голова, и он успел проспать ровно минуту прежде, чем принц вломился в его апартаменты и потребовал спасения, но тем не менее граф не утратил обходительности и даже не запустил в принца подушкой — только послал от переутомления, но мгновенно собрался с мыслями, манерами и в путь.       Однако Лютик под одеялом по-детски решила, что она в домике и, если не отвечать, ее не найдут. В деловых вопросах граф всегда был прямолинеен и потому откровенно предупредил:       — Ваш супруг хочет знать, что с Вами творится. Он не войдет в эту комнату, а я из нее не выйду, пока Вы не соблаговолите объяснить, почему плачете.       — Я уже не плачу, — ответила Лютик самым плаксивым голосом.       — Врать нехорошо. — упрекнул ее граф снисходительно. — А Вы и врете, и ревете. Почему?       — Сон плохой… — пробубнила Лютик.       Граф спикировал на эту зацепку, как коршун на гусенка.       — И о нем нельзя рассказать мужу? Отчего же? Вы стесняетесь? Полагаете, он не воспримет всерьез? Или рассердится? Право, миледи, такой женщине, как Вы, простительно все!       Конечно, он ее разговорил, вкрадчивый и внимательный. Там, где Хампердинк безыскусно талдычил одно, граф заходил с дюжины разных сторон и незаметно вытаскивал по соломинке, так что в итоге он разобрал хлипкое поросенкино убежище. Лютик запарилась под одеялом, ползком повернулась — мелькнула нежная пятка и на миг туго до колена вытянулась вишнево-белая ножка: у графа аж под языком стало сладко. Лютик села на дальнем краю кровати, смущенно потупилась и понадежнее запахнулась в одеяло. И все ему выложила, все свое горе до капельки, совсем как в ту ночь, когда ее болтливость обрекла Уэстли на пытки вертлявками. Как будто он ее ворчливая матушка, а вовсе не мужчина, неумолимо следивший, как от всякого ее движения сползает одеяло, скользит рукав ночнушки, обнажая тонкое предплечье. В конце концов она и вовсе раскрылась.       Граф вспомнил бурную молодость. Тогда при его появлении отцы лишь смиренно бормотали дочерям: «Только не забеременей…». Он был неотвратим, как кара Божья. Правда, своей супруги он добился отнюдь не романтично, ибо это был деловой вопрос. Он подошел к ней на приеме и объявил без экивоков:       — Сударыня, будьте моей женой. Я единственный граф в королевстве, правая рука принца, который вскорости взойдет на трон, и мое состояние вы не истратите за всю жизнь.       Ей едва исполнилось семнадцать, и она была отнюдь не красивее Лютика в тот день, когда граф увидел ее впервые. Его избранница всего лишь была оттерта до блеска, напудрена, надушена, уложена, роскошно разряжена и разукрашена и умела демонстрировать все это наивыгоднейшим образом — не более.       Она улыбнулась на поражение, вложила в его руку свою маленькую изящную ладонь в белой перчатке, пожала ее с неожиданной твердостью и ласково спросила:       — Поспорим?       И велела топтавшемуся рядом барону, как шавке:       — Разбейте: у нас графом пари.       А потом взяла его под локоть, прильнула всем своим юным, отменно упакованным телом и повлекла к отцу, во всеуслышание безапелляционно извещая:       — Папочка, граф сделал мне предложение.       Много воды утекло, он заматерел, остыл и предался науке, и, надо полагать, годы идиллического брака и клеймо «Лучшей Четы Недели» сыграли в этом преображении не последнюю роль. Но Лютик ему нравилась — простое славное безобидное существо. Все равно что после капской кобры смотреть на веретеницу, округленькую безногую ящерицу, — приятно сознавать, что такие тоже есть. Он, разумеется, от души забавлялся ее страхом, но вскользь, беззлобно. Вдобавок, лестно, когда женщина доверяет тебе больше, чем мужу, а Лютик ему уже весь свой мыслительный процесс на тему Уэстли презентовала. Он не изобиловал поворотами, но поражал наглостью самообманов. А тут еще и ночнушка. Вот вы думаете: что ж такого? Она до пола и под горло, у Лютика буквально ВСЕ платья поинтереснее, с декольте и прочим безобразием. Но вы забываете, что они дофигаслойные и там, пока до сути докопаешься, руки отвалятся. А здесь одно движение, и вуаля: образчик совершенной прелести (во плоти, не в мраморе!) — получите, распишитесь! Такое взбодрит и покойника, а граф в свои сорок был тем еще инфернальным волчарой. Конечно, под дверью слонялся принц, но в любви как в застенках: необязательно все сразу. Пусть крючок заглотит, а там подыщем местечко поукромнее и выудим рыбку — граф на ранних стадиях еще и рыбалкой увлекался, потому что эти жертвы презанятно страдают молча.       Лютик снова плакала, беззащитно и соблазнительно, — утешай и охмуряй сколько влезет, классическая тактика. Ее тело, казалось, мерцало сквозь ночнушку.       Первая красавица все-таки.       Граф, разминаясь, повел плечами.       Хищно улыбнулся.       Скрипнул зубами.       И выдохнул.       Суровая мужская дружба осталась в приоритете. А то как затеешь эту амурную кутерьму, так сразу оглядка, конспирация, интриги, скандалы, разоблачения и дуэли, а там и угроза тюрьмы или ссылки, прости-прощай фавор. Графу не то чтобы нравилось быть вторым лицом в государстве, скорее он к этому основательно привык: они с принцем приятельствовали давненько. А лишаться всего ради мимолетной близости с женщиной, пусть даже прекраснейшей — это романное мальчишество. Да и механика-то все та же, без сюрпризов.       Граф как никогда явственно почувствовал, что он стар и мудр.       И по-отечески похлопал Лютика по плечику.       — Миледи, если позволите, этот Уэстли полон юношеского максимализма: так требователен, даже беспощаден к Вам… Но удовлетворяет ли он сам своим стандартам?       И Лютик, хлюпая, опять начала ему выкладывать про пощечину и что три года ни слуху ни духу. Граф, цокая языком и кивая, добрался до двери, приотворил, высунулся и тихо посулил:       — Еще десять минут, и она будет тише воды. Чай готов?       Он галантно предложил Лютику чашку — на блюдечке, ручкой к ней — и заверил ее, что раз Уэстли так неподражаем, то должен в комплекте обладать и всепрощением или хотя бы к тому стремиться, а мириться первым — долг любого мужчины. Лютик охотно поверила. Ее хрупкий моральный комфорт временно был восстановлен.       На следующий день граф, повинуясь интуиции, подремал после обеда. Предчувствия не обманули — заполночь грохнула дверь, принц с порога заявил:       — Ты — к ней, я — за чаем. — и утопал прочь по коридору.       — Будь добр, закажи с мелиссой! — крикнул ему вдогонку граф. Он подметил, что вчера Лютик, сделав глоток, поморщилась и не допила. В эту ночь он участливо спросил:       — Вам не крепко? — и тут же разбавил.       Она, кстати, ждала его прихода, забившись в угол и закутавшись до подбородка, но покосилась и кивнула — уже прогресс! На контакт она шла куда быстрее, твердо запомнив финальное облегчение, и в дальнейшем — а граф был втихую произведен в ее личного психолога почти на месяц — исповедалась ему во всем: как стащила у отца трубку, попробовала курить, потеряла ее и свалила на Мальчонку; как поняла, что красивее матери, и к каждой ссоре и придирке стала приплетать зависть; что у нее никогда не было подруг и раньше было и не надо, а теперь-то и не заведешь, она ж (почти) королева, выше всех — обидно; что она не хочет толстеть, а хочет крекеров с сыром. Граф этот поток сознания принимал, перерабатывал и при необходимости докладывал принцу за дверь, что неплохо бы сейчас, в три часа ночи навернуть крекеров с сыром, или винограду, или заячьей капусты, или зеленого лука — вкусы у Лютика становились все специфичнее по мере того, как она входила в свое тяжелое положение и посвящала в него графа. Он основательно перелопатил свой режим, вписав послеобеденный отдых и ранний отход ко сну. Работа пошла медленнее, но зато, как ему казалось, более упорядоченно, без творческих вспышек и взрывов кровожадного вдохновения: а то Машина уже не раз перегревалась от его экспериментов. К нему вернулся здоровый цвет лица, и, в целом, граф ощущал, что высокий труд приятно уравновесился в нем с низменными интересами. Забавы или удобства ради он приручил мышей, которых то и дело лепил на Машину гирляндами: стандартная присоска покрывала такую кроху целиком и, если крепить на спинку, напоминала улитковый домик. Когда отворялась дверца клетки, они неизменно бросались к его ладони, не ведая, что их ждет — общее кормление или единичная поимка и пытка. Так вот с Лютиком он проделывал примерно то же самое. Прикидывался, что не расслышал, а Лютик знала, что ему уже за тридцать, то есть он почти так же стар, как Лотарон, поэтому верила, что слух у графа уже так себе, снисходила к немощи и перемещалась поближе. Потом забывалась, раскутывалась, иллюстрировала свою повесть замысловатыми пертурбациями, чесала ключицу, оттягивая ворот, била кулачком по простыне, ерошила волосы, подгибала под себя одну ногу, а другую вытягивала далеко за пределы разумного, и ночнушка бессильно свертывалась, а граф кормил ее вопросами и смотрел. Руками не трогал, но место занимал в первом ряду.       — Долго вы еще? — сварливо вопрошал выселенный принц.       За заячьей капустой, кстати, в недра парка и мрака бегал влюбленный паж, не слишком-то понимая, что, собственно, ищет: он и обычный кочан в глаза не видел, а тут, видимо, серый или с ушами. Тем не менее капусту он обнаружил через час, а вот выход из парка — через четыре, когда рассвело. Дабы избежать новых жертв, неказистому растеньицу отвели грядку в дворцовых теплицах — какая-никакая демократизация. Лютик жевала его аж три вечера. Графу тоже робко предложила, да и принцу позже дала попробовать. Граф вдумчиво вкушал, смежив веки, а принц назвал ее козой, но не будем строги: ему уже осточертело клевать носом в коридоре, вдобавок, он начинал ревновать.       — И о чем вы секретничаете? — наконец поставил он вопрос ребром. Сказано было ОЧЕНЬ безмятежно и сопровождалось ОЧЕНЬ крепким хватанием за локоть. Граф одарил его скорбным взглядом как счастливейшего олуха и изрек:       — Она такая деликатная: не хочет тебе докучать.       Едва ли бы Хампердинк удовлетворился этим объяснением, и придворный живописец, уловив дух времени, приступил на всякий случай к наброску «Отелло». Он только никак не мог определиться, кого именно будут душить: Лютика, графа или обоих — благо, руки две.       Но неудобства материальные вскоре отвлекли Лютика от терзаний духовных. Она перестала влезать в любимые платья и на Коня — на второго один раз взгромоздилась и тут же поняла, что зря. Хампердинк изначально сообразил, что затея провальная, но дал ей попробовать, иначе б она дулась до вечера.       — И как? — спросил он почти без сарказма.       — Погоди. — ответила Лютик. — Отдохну полчасика. И слезу.       Принц простер лапищи: — Иди сюда, золотко.       И Лютик угрюмо бухнулась ему в объятия.       В общем, радостей поубавилось. Потом подоспели тошнота, сонливость, настроение качалось сбрендившим маятником — прости, милый Уэстли, не до тебя: не взыщи, но на такой наряд если вывернет, переодеваться потом две вечности… Кошмары капитулировали, ночные сеансы психотерапии прервались, и Хампердинк прекратил при виде друга зловеще разминать кисти.       Но, как говорится, бойтесь желать. Радовало его это или уже нет, но Лютик с графом нашли подобие общего языка. Этому весьма способствовало то обстоятельство, что от графа ушла графиня: авансом взяв свои карманные деньги на пару лет вперед, упорхнула в Париж к тряпкам, косметике, ораве поклонников и открытию светского салона международного значения. Первым и последним письмом граф чинно проинформировал экс-супругу, что этот экстравагантный поступок лишил ее пути назад и наследства, однако пожизненное содержание он ей обеспечит, а их преглупое и премилое пари она, определенно, не выиграет. В постскриптуме он веско начертал: «Только не будь Клеопатрой». То есть «не потаскушничай совсем уж оскорбительно». Графиня в первом и последнем послании весело обнадежила: «Не волнуйся, дорогой: все уйдут живыми!». И ринулась брать от жизни все до того рьяно, что Флорин краснел (и подражал).       Лютик графа жалела. Он ей, конечно, изложил все с такой красноречивой уклончивостью, что было ясно: он страдает, но героически держится. Они сидели на мраморной лавочке у битком набитого лилиями пруда и ждали, пока у принца кончится совещание. Лютик была пьяняще расхристана, в домашнем широком платье и обмахивалась страусовым веером так, что пух летел. Она закусила губу и сочувственно коснулась его предплечья. Граф этот жест оценил и, сказав: «Вы, наверное, устали.» — щекотно дотронулся до ее пальцев и взял веер. Сладострастно медленно взмахивая рукой, он словно гладил ажурными тенями ее лицо. Придворный живописец заполучил свое место, изобразив Лютика ака «Пирующую Флору» (в ее клубящихся кудрях угадывалась лиса и играющие детеныши, хотя праздновалась Лютикова первая охота и дохлая бездетная лиса мариновалась у чучельника). Однако сейчас она более напоминала Помону — налитая, зрело гладкая. То, что в других сочлось бы скверным, в ней представало полнозвучной благостью. Холеные мягкие руки, сдобная пышность груди и плеч, изобильно раздавшаяся талия, спелое разрумянившееся лицо, волосы, вьющиеся лозами, — ее объятиями, казалось, можно насытиться. На деле, эта дородная мадам с пухлыми щечками запарилась и раскраснелась, но ее красота преломляла багровый потный лоб в блеск нектарина. На пятом месяце беременности она была плодом, упругим и манящим — вселенская несправедливость как она есть… И дивная компания для прогулок: Лютик размеренно брела, обязательно под руку, приваливаясь плечом и томно колыхаясь, — граф осязал ее всякий миг. Ладони у нее сделались тепло-влажными, а каждое касание — сокровенным: он будто дотрагивался до заветной изнанки ее существа.       Но не все было так радужно. Обо всем сердечном, срамном и семейном Лютик щебетала напропалую — сказывалось отсутствие подруг. Но стоило графу полюбопытствовать: «Как Вам погодка?» — или — «А платье-то удалось отстирать?» — ибо перипетиями брачной ночи Лютик с ним тоже беззастенчиво поделилась… Короче, во всех этих случаях она обмирала и мямлила: «Не знаю…». (Свадебное платье она с тех пор и не видела: ее гардероб хранился в отдельной комнате, и там хозяйничали горничные, она сама и не заглядывала ни разу.) Как-то так причудливо организовалась ее психика, что всю подноготную она разбазаривала запросто, а вот при поверхностной болтовне сразу вспоминала, что граф большой и страшный, и терялась. Его это слегка задевало, но он не сомневался, что при желании преодолел бы и этот барьер. По его прикидкам, он в глазах Лютика уже представал фигурой интригующей: загадочным, демоничным, да еще и с разбитым сердцем. Впрочем, он бы не совершил для нее ничего мало-мальски обременительного, потому и борьбой с ее предрассудками не утруждался: щекотливое сплетничанье его вполне устраивало.       К тому же, граф ошибался: даже начни он строить ей полномасштабные куры, Лютик все равно бы с ним не связалась. Отнюдь не из-за крепких моральных принципов: появление третьей мужской фигуры усложнило бы процесс ее самооправданий до высшей математики. Брошенный возлюбленный, нелюбимый муж, а до кучи еще и любовник — уже пованивает, мадам, уже не комильфо… Но граф ей невинно нравился. Ее постоянные обеления даже в рамках внутреннего суда уже отдавали предвзятостью. Граф же, лицо постороннее, реабилитировал ее обстоятельно и научно, ссылаясь на авторитеты. Рефлексовать в его обществе (ибо Лютик свято верила, что «рефлекс» и «рефлексия» — одно и то же) было сущим наслаждением: никаких неприятных выводов.       Она умолкла на полуслове, замахала, подскочила и накренилась, граф непринужденно ухватил ее под локоть — по аллее к ним мчался переживший совещание принц. Лютика он с собой не брал, потому как она в интересном положении, да и раньше рабочий процесс при ней буксовал и глох: сбивала она с толку государственных мужей.       — Трындец. — провозгласил Хампердинк. — Привет, дорогая. — чмокнул Лютика и прицепился к графу с другой стороны. Это была проверенная метода: в противном случае принц на нервах, как бы ни старался, то и дело срывался на галоп, Лютик с графом отставали и оскорблялись. А так, «стреноженный», он постепенно подстраивался к их утиной перевалочке и расслаблялся.       — Старик, конечно, достал, — отозвался принц об отцовском правлении. — Но пусть еще поскрипит: пока он в этом бултыхается, а помрет — макнут меня.       — Полагаю, он будет умирать еще десятилетие. — ободрил его граф. — Но Вам бы пока присмотреться, вникнуть       — Кхем, — высказалась Лютик.       — Верно, Ваше Высочество, мы забыли Ваш веер. — откликнулся граф.       Как видите, он нисколько не потерял, но, напротив, приобрел — статус вдвойне доверенного лица. Например, однажды Хампердинк и Лютик валялись в обнимку, и то ли солнце по-особому падало, то ли жена исключительно мило чихнула и потерлась об него переносицей, то ли принц почувствовал, что их уже трое, но он открыл рот и брякнул:       — Я тебя…       — Ой, не надо, — решительно перебила Лютик. — Я-то тебя нет.       Хампердинк напрягся, уязвленно хмыкнул и с нажимом возразил:       — Это просто слова.       Лютик завозилась, поджала губы, уставилась в потолок и непреклонно отчеканила:       — Мне с тобой хорошо.       Свое негодование оба изливали графу. Принц обзывал Лютика упрямой девчонкой: «Этот ее уже труп, без вести пропавший, а она все кобенится!». А Лютик возмущалась, что «это просто свинство»: она ведь его предупредила в самом начале, он согласился, все по-честному — сам не знает, чего хочет, и бесится! Искушение выступить серым кардиналом росло, но граф не поддавался.       По дорожке им навстречу шествовала королева Белла: выгуливала всех доставшего старика, точнее катила на троне с колесиками. Перед каждым выходом слуги безуспешно кидались ей наперерез, но она их отпускала, мол, променад — это семейное мероприятие. Принца это наталкивало на размышления, что мачеха и впрямь испытывает к его дряхлому родителю нечто, вроде материнской нежности. В противном случае его колясочка уже б давно свистнула с крутой горки или бултыхнулась в пруд. А так Лотарон таращился перед собой, а она возила его мимо лужаек, где он играл со своей Лорой в теннис. Иногда в его ссохшемся мозгу что-то шевелилось, он бубнил, а королева Белла, мурлыкая, гладила его по плешивому темени (от лысости его отделяли три седых клока).       При виде их славной троицы она с вежливым сомнением улыбнулась.       — Привет, ЗМ, — сказал принц.       — Здравствуйте, мама, — сказала Лютик.       — Ваше Величество, — поклонился граф.       — А втобубу эбубу ктобу? — спросил король, то есть: «А второй это кто?». Граф — высоченный брюнет с орлиным носом, глаза-уголья, там, где он прошел, трава не встает — у него в памяти не задерживался, хотя пребывал с принцем неотлучно.       — Это граф Рюген, любовь моя, — рассеянно заметила королева Белла и отмахнулась от пасынка. — Нет-нет, милый, вы гуляйте, мы с отцом сами! Только вот… — она переставила Лютика в центр, между мужчинами, и с обожанием расправила на ней каждую складочку. — Да, вот так.       И они зашагали дальше: я, моя жена и наш друг.       Между прочим, когда Лютик, Хампердинк и королева Белла собирались вместе (допустим, потому что Лютику приспичило срочно покормить уток), то представляли собой довольно уморительное зрелище. Обремененная первенцем и потакавшая всем своим капризам, Лютик габаритами уже почти сравнялась с мужем. Королева Белла же с ее клубничной фигурой очертаниями всегда была с ним схожа — как родная. Юрий Олеша и его сказочная повесть тогда еще не родились, но эта компания их предвосхищала. Путь до уток был неблизок, Лютик уставала идти по жаре, и Хампердинк ею нагружался — глазом не моргнув и не крякнув. Лютик смущенно дергала его за воротник:       — Совсем дурной? Надорвешься…       — Дорогая, я могу жонглировать гориллой и тюленем, — скромно успокаивал ее принц.       — Очень мило. — ядовито комментировала супруга. — И на кого больше похожа я?       — Душечка, а у вас на ферме были утки? — вмешивалась «мама».       К слову, живность стала больной темой. Лютик вынудила принца отказаться от посещений Зверинца. От него якобы потом разит, у нее тошнота усиливается: она носит его ребенка, а он совсем ее не бережет! Министры с небывалым единодушием и прямотой заявили, что государь кряхтит на ладан, и бразды правления можно пока не перенимать, но подстраховывать, а он и так лодырничал двадцать шесть лет и три месяца вместо одного. Наслаждался молодой женой, они все понимают, но из столицы больше ни ногой, а то они ни на что не намекают, но именно так революции обычно и случаются. На выезд нельзя, в Зверинец нельзя — принцу-охотнику запретили охоту. Это похлеще, чем отлучить заядлого курильщика от никотина: стресса со всей этой политикой и бюджетом у него было выше крыши, а антистресс перекрыли. Принц пожертвовал женой: в обеденный перерыв пробирался в Зверинец и душил змею (или гиену, или орангутанга — по настроению). Лютик чуяла и закатывала ему сцены в духе шекспировских трагедий, хотя ни одной не читала. Если начистоту, то ей просто было безумно скучно. Книжками она развлекаться не научилась, граф покидал ее ради работы — она тухла от тоски, деспотически виноватила принца и требовала, чтоб он от казначейств и заседаний сразу бежал к ней.       — О СЕРДЦА МОЕГО ТИРАН ПРЕКРАСНЫЙ, — оглушительно роптал Хампердинк. — Я ТАК РРРРРЕХНУСЬ.       — КАК ТЫ МЕНЯ НАЗВАЛ? — удивлялась Лютик. — Я МАТЬ ТВОИХ БУДУЩИХ ДЕТЕЙ, КОРОЛЕВА ТВОЕЙ РОДИНЫ.       — ОБОЖАЮ ТЕБЯ ДО ИССТУПЛЕНИЯ, — протестовал принц. — НО Я Ж ТОЖЕ НЕ РАБ НА ГАЛЕРАХ.       — ДА ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ, ПРИЧЕМ ТУТ ГАЛЕРЕИ?!       Хампердинк пускался на хитрости: запасал сменную одежду, чтобы во дворце шустренько реэкипироваться и предстать пред женой без улик и при параде. Потом смекал, как все это унизительно, и решал внаглую припереться прям так. И тут же опасливо просил Слепого:       — Слушай, у тебя ведь, небось, обоняние развито, скажи, как я…       Слепой был молниеносен и безжалостен:       — По́том и кенгуру. И Вы потом еще зашли к тигру?       Принц падал духом:       — Понял, спасибо…       Мажордом и лакеи его поддерживали: совсем загнобили бабы! Горничные парировали, что легко языками чесать: сами-то не носили, не дарили жизнь в муках! Порой за час перессоривался весь двор.       Граф, разумеется, входил в положение обоих, когда по долгу дружбы выслушивал их резюме ситуации.       А потом Лютик родила.