Часть 20. Конец...

— Мама, мама! Смотри! — маленькая девочка показала пальцем в иллюминатор частного самолёта. — Почему вода разного цвета? — М?.. — Чи́лицева еле нашла в себе силы открыть глаза и попыталась осознать смысл заданного дочерью вопроса. — Что ты говоришь, милая? — она тут же зажмурилась и сжала виски. Екатерина очень плохо переносила полёты, поэтому всегда принимала снотворное, чтобы не мучаться. — Софи, иди ко мне, — беловолосая девушка двадцати пяти лет подозвала малышку с именем своей матери к себе. — Дай маме немного покоя. А вода не смешивается из-за разницы в плотности и солёности. — Что такое плотность? — мальчик, тихо сидевший до этого у неё на коленях, удивлённо похлопал глазками. — Будете постарше–всё узнаете. Садитесь давайте, минут через сорок уже будем на месте, — дети, один в один похожие на свою мать, уселись на свои места на борту пусть и небольшого, но частного самолёта. — Сильно плохо? — С тобой легче… — Екатерина взяла чужую руку в свою. — Спасибо тебе за всё, — улыбнулась она и хотела сказать что-то ещё, как вдруг их прервали. — Аня! Аня! — Да, Коля? Что у вас уже успело случиться? — но стоило девушке посмотреть в окно, как она тут же поняла: мальчик с именем её отца до одури боялся грозы. А потому, увидев свинцовые тучи на небе, пришёл в ужас. — Всё хорошо, заяц мой, уже иду.       Анна никогда бы не смогла стать матерью после того, как отдала свою почку деду этих замечательных детей, но, глядя на то, как они оба растут на её глазах, ни разу не пожалела о том своём решении. У Кати были замечательные близнецы, а у них добрый и любящий дед. На родине девушка считалась их крёстной, хотя по факту заменяла им отца, которого сама же и отправила на тот свет–этого им знать было не обязательно, как и всем прочим. Она видела почти каждый момент их жизни, помогала, учила, играла с ними, воспитывала. Когда рядом не было посторонних, способных осудить их маленькую семью, они называли её мамой, чем вызывали на лице своей настоящей матери искреннюю улыбку.       Из-под прикрытых век за всеми тремя наблюдала Екатерина, ни на секунду не сомневающаяся в девушке, к которой прилипли сейчас в страхе перед грозой её дети. Она знала, что Аня в любой момент бросит всё и примчится по первому же их зову. Женщина отмечала изменения, которые произошли с Аней с момента рождения близнецов. Вернулся белоснежный цвет волос, кожа приобрела более живой оттенок, а глаза вновь засияли, как в самом начале их отношений. Астма с психосоматической подоплекой сошла на нет, напоминая о себе лишь в моменты сильного стресса. Да и в целом девушка снова выглядела живой, подтянутой, за ней вновь можно было спрятаться как за каменной стеной, пусть она больше не занималась профессиональным спортом. Только в последнее время Аня почему-то стремительно начала терять в весе, списывая на рабочий стресс и общую загруженность.       Они уехали из страны, желая начать всё с чистого листа, сразу, как Аня закончила институт, хотя подготовку начали ещё с момента рождения близнецов. И они всё-таки расписались, как и хотела Аня. Через год после появления на свет Софии и Николая на территории солнечной Испании возродилась семья с фамилией Маннергейм. Подготовка старинного родового поместья заняла много времени и потребовала большого количества вложенных средств, но явно того стоила. По совету Екатерины, девушка вывела на свой страх и риск дело покойного отца на европейский рынок, и это стало успехом. После окончательного переезда в Финляндию, Аня подавала свои стихи в разные издательства, где их весьма охотно печатали, а картины продавала на аукционах. Но всё это она считала мелочью в сравнении с теми чувствами, которые испытывала, когда вечером её встречали у порога дети, любимая женщина… Екатерина Маннергейм же занималась воспитанием близнецов, а так же преподаванием языков как репетитор и переводом текстов на заказ, хотя её жена и была против того, что та работала в принципе.       Где-то вдали сверкнула молния, а самолёт вошёл в зону турбулентности. Близнецы, не на шутку испугавшиеся этого, вцепились в Аню изо всех своих детских сил и не отпускали, а она шептала им что-то успокаивающее, гладя по головам. К моменту, когда их самолёт приземлился, поднялся шторм жуткой силы; зрелище опасное, но завораживающие, но из-за этого добраться до нужного острова возможным не представлялось. Договорившись с первым же водителем, которого она смогла найти, Анна доставила свою семью к ближайшей гостинице и сняла просторный двухкомнатный номер на время шторма. А он, по прогнозам экспертов, не спадёт в течение следующих двух дней; отдых начинался просто замечательно. Дети, увидев кровать, тут же закрыли дверь в комнату и завалились спать, оставив мать наедине с супругой. — Ну ты как? Легче после перелёта? — девушка смотрела в окно на то, как беснуется совсем рядом океан. Она не боялась силы этой стихии раньше, но сейчас в душе засело гаденькое чувство дискомфорта. — Да, сейчас легче, но голова ещё немного побаливает, — Катя подошла к ней со спины и обвила руки вокруг талии. — Ты какая-то напряжённая. Ань, что случилось? — Сегодня день смерти моей матери… Двадцать лет, как её не стало… — она развернулась и взяла женщину за подбородок. — Я никогда тебе не говорила, но рядом с ней мне было так же спокойно, как и с тобой… — она осторожно, словно впервые коснулась чужих губ. — А Коля… Вылитый мой отец. Такие же голубые глаза, чёрные волосы… Я скучаю по ним, Катя… — Это нормально. Всё хорошо, всё в порядке, — она повела свою жену в сторону кровати и легла так, чтобы Анина голова оказалась на её животе. — Они всегда рядом с тобой… Поспи немного, — она невесомо касалась волос и плечей, будто боялась, что от малейшего прикосновения девушка рассыпется и исчезнет. — Я люблю тебя. — А я тебя… — под шум беснующихся вод и мерное дыхание любимой Аня быстро уснула. Ей снилось детство. Как она, совсем ещё малышка, бегала по дому, как радовалась, когда отец возвращался из деловой поездки, и как задорно смеялась, когда мама играла с ней. Но всё это внезапно исчезло, сменившись воспоминаниями о смерти матери. Аня плакала, не понимая, только во сне или наяву тоже. Но внезапно девушка поняла, что картинка сменилась: она стояла на берегу беснующегося океана, а напротив неё была такая, как та её запомнила, София Жарова. Она улыбалась дочери и, казалось, совсем не обращала внимания на огромные волны, разбивающиеся о камни, и ветер вокруг них. И сквозь этот жуткий вой Анна смогла разобрать одну фразу: «я жду тебя». Женщина произносила её снова и снова, и по мере повторения этой фразы глаза её стекленели, а улыбка пропадала. Маннергейм, как маленький ребёнок, закрыла уши и отвернулась, но голос матери раздавался, кажется отовсюду, он был тем самым жутким ветром, он был теми самыми тяжёлыми волнами.       Усилием воли Аня распахнула глаза, не могла увидеть того, что происходило вокруг, словно из покрывала белая плёнка. Она понимала, что её трясут чьи-то руки, и, словно из-под воды, слышала чужой голос. Зрение вернулось через пару минут вместе со слухом, и Аня обнаружила себя в руках Екатерины, которая взволнованно смотрела на неё, не разрывая при этом объятий. — Что произошло? Ты так брыкалась, плакала во сне… Кошмары? — Ага… Мать видела, — Аня села на кровати, свесив ноги на пол и уставившись на океан. — Красиво. — Жутковато. — Мне нравится. — Кто бы сомневался. Ложись давай, тебе отдохнуть надо, — Катя дождалась, пока супруга ляжет обратно, и прижалась к её груди. — Ну ты что-то совсем у меня худющая стала. Вон, все кости торчат. — Да всё нормально, всё пройдет, нужно только отдохнуть…

***

      Шторм всё-таки прекратился следующим утром, и Маннергеймы смогли спокойно добраться до острова, где был снят просторный дом прямо на берегу океана. Пока старшие разбирали сумки, дети направились на исследования новой для них территории. — Пойдём позагораем? — Екатерина потянула жену в сторону побережья, но та остановилась в тени дома и отрицательно мотнула головой. — Что случилось? Послушай, ты бледная как смерть, иди хоть немного позагорай. — Я скоро приду. Мне надо кое-что сделать. Близко к воде не подходите, а то мало ли что. — Ладно, я тебя жду… — Всё готово? — оставшись в одиночестве, Анна тут же позвонила Днепрову, который занимался в это время особым поручением. — Никаких проблем не возникнет? — Да, всё сделано в лучшем виде. С чего такая срочность? — Я тебе расскажу, но сперва, прошу, запомни. В раме портрета Кати с детьми, в правом нижнем углу, спрятан ключ от маминой шкатулки. Когда я умру, отдай этот ключ и шкатулку моей жене. Понял? — Да это-то понятно, никаких вопросов нет. За исключением одного: а ты уверенна, что я тебя переживу? — мужчина усмехнулся, в его голосе слышались нотки забавы. — У меня рак, — смех на том конце провода стих; повисла гробовая тишина. — Уже давно, и у меня остался в лучшем случае год. Позаботься о них, ладно? — Ты… Почему ты ничего не говорила? Что-то же ещё можно сделать?! — Я нарочно не лечилась, сейчас четвёртая стадия. Знаешь, это судьба. То одно, то другое… Всё словно говорит мне о том, что пора к родителям, что я слишком тут задержалась. А они справятся, у них будешь ты. — Аня, прошу… — Прости, мне пора. И да, не вздумай ничего говорить Кате.       Маннергейм повесила трубку. Да, она действительно увядала на глазах, но делала это совершенно осознанно. Она уже пять лет не предпринимала ничего для своего спасения. Её поджелудочная, лишённая уже части островков, никогда бы не справилась с болезнью. Да и организм с одной почкой был слишком слаб для этого. Аня сдалась в объятия смерти, смирившись с ней. Она прожила пять с половиной лет, ожидая её, и у неё оставался ещё приблизительно год. Год, который она планировала провести с семьёй.       Да. Ей было двадцать пять, у неё был рак поджелудочной, и она была готова умереть, ведь она была счастлива.

***

10,5 месяцев спустя

      Это было самое обыкновенное утро воскресенья в поместье Маннергеймов. Дети ещё сладко спали в своих кроватях, ведь было ещё совсем рано, а Катя и Аня вот-вот должны будут как и обычно спуститься на первый этаж, чтобы выпить кофе. Но они не спускались. Это настолько встревожило ожидавшего их дворецкого, что тот сломя голову бросился в сторону хозяйской спальни. Зная о болезни Анны, перепуганный не на шутку Днепров всё-таки не забыл постучаться, прежде чем влететь в комнату, едва не сорвав со скрипучих петель дверь.       По щекам Екатерины неконтролируемо текли слёзы, хотя она не издавала при этом не звука. Она, казалось, совершенно бездумно трясла жену за плечи в надежде, что та придёт в себя. Но этого не происходило. Младшая женщина так и продолжала сверлить стеклянными глазами потолок, её кожа за несколько часов уже успела приобрести синюшный оттенок и охладеть, а сердце больше не билось. Михаилу пришлось применить усилия, чтобы отцепить Катины руки от тела её жены; закрыв на защёлку дверь он, собравшись с силами, сел напротив Маннергейм. — У неё был рак, — тихо проговорил он. — Я не посмел ослушаться её просьбы не говорить тебе ничего. Но сейчас можно… — мужчина вздохнул. — Она узнала об этом в больнице, в тот день, когда сделала тебе предложение. И все эти годы позволяла болезни убивать её организм. Я не знаю, почему она отказалась от лечения, но она просила об одном: чтобы ты жила дальше, — рука дворецкого на секунду скрылась во внутреннем кармане пиджака, чтобы достать небольшой ключик. — В сейфе за вашим совместным портретом лежит шкатулка. Дальше решай сама. Я улажу вопрос с телом, а ты… подумай, как сказать об этом детям…       Он сталарался быть сильным, но то, с каким трудом ему это удавалось, не заметил бы только совершенно слепой и глухой человек. Он вышел из спальни Маннергеймов и, оказавшись на кухне, налил себе вместо кофе коньяк, который залпом выпил. По его щеке скатилась одинокая слеза, но пришлось брать себя в руки. Катя в это время трясущимися руками пыталась открыть шкатулку.       Она спустилась через пятнадцать минут, когда Днепров внизу вызывал врачей и полицию, чтобы те забрали тело Ани, и её юриста, который бы привёз завещание. Екатерина ничего не говорила, но её взгляд пугал: пустой, холодный, убийственный. Женщина не знала, что теперь делать, как выполнить последнюю просьбу супруги из письма, и почему всё это произошло именно с их семьёй и именно сейчас. Всё было так неожиданно и неправильно, что Маннергейм думала, что кошмар, что она вот-вот проснётся, а живая Аня лежит рядом и улыбается во сне чему-то хорошему.       А ведь в последнее время та действительно меньше улыбалась, смеялась. Она постоянно пропадала на работе, на совещаниях, ездила на какое-то форумы и встречи, совершенно забывая о жене и детях. Анна отдалялась специально, теперь её жена это поняла. Но легче ей всё равно не было. Она не знала, как стоит жить дальше…