Совесть

Bring Me The Horizon — Deathbeds Не пытайся укротить шторм, Ты упадешь за борт, А приливы принесут меня обратно к тебе.

Лакус расположился за пассажирским сидением, шустро и хаотично объясняет принцип работы коробки передач. Его пояснения — всё почти то же самое, что раз за разом вторил Ферид для королевского фаворита с лазурными глазами. Он говорит, что сцепление нужно отпускать медленно, при том давя на газ с не меньшей осторожностью, иначе будешь глохнуть. Сожжешь всё, изведешь аккамулятор, а рабочий транспорт ныне не в том изобилии, как хотелось бы. «Бросай друзей, семью, совесть, но только не сцепление!», — смеётся страж, подавляя лёгкую смесь раздражения от очередного резкого торможения. Едва у тебя стало что-то получаться, как и ты начала горделиво ухмыляться. Мол, я не идиотка, я схватываю на лету. Как и многие новички, руль ты крутила неуверенно, лениво, грозя не вписаться в резкие повороты, на что обращал внимание тот, кто согласился тебя научить. Лакус Вельт говорит: «крути баранку бодрее — объяснительных за аварии не оберешься потом…» Хотя, казалось, в войне никто с потерями не считался. Однако теперь битвы подошли к концу, мир устанавливает новый порядок. Старые устои были разрушены, новые — ещё не отточены. И ты себя чувствуешь ещё чуждой в потухшем котле бесконечных потерь, страха и боевого ража. Кто-то надеется, что больше не придётся брать в руки оружие, но ты задаешься вопросом, чем теперь занимать свои ладони, если не рукоятью меча? — Отдай, я справлюсь! — настойчиво заверяла, пытаясь выхватить из поднятой руки соратника ключ зажигания. Тот изгибает бровь, выражая явное недоверие. Самоуверенность сгубила немало жизней, он знает это не понаслышке. — Охотно верю и красочно представляю! На первой же кочке взлетишь, а тачка казённая, — он спорил с оттенком родительского укора. Того, когда мысленно уступаешь, но разумом знаешь, что дело не сулит успеха. — Так я-то выживу, — возразив, всё же дотягиваешься до заветной отмычки, отмечая про себя, что не больно крепко Лакус сжимал её. — Это точно, живучая как таракан! — прыскает заточенный в юношеском теле хищник, наблюдая как ты занимаешь водительское место. И чем-то в этой сцене скользит ностальгически-трагичным. Как будто смотришь на цветение вишни в саду, уже примеряя её сиротливый и погасший вид с наступлением первых заморозков. Рядовой стучит по стеклу, и ты крутишь ручку, опуская его. Глаза у тебя как вздернутый подбородок, спрашивают: ну, что ещё? Очевидно, что ты уедешь, вопрос лишь в том, вернёшься ли… Красноглазый глядит на тебя с минорной октавой непонятного прощания. Но вместо всяких поучительных речей и шуток напоследок, молча запускает руку в салон и включает фары. Ты киваешь и трогаешься в путь. А тот провожает с привычной нахальной полуулыбкой, как в недавние времена совместных схваток против людской армии, и будто бы желает удачи, хотя не знает, для чего именно она понадобится. То, что ты спохватилась в первых рядах навестить с проверкой переоборудованные лаборатории, оставшиеся от секты Хакуя, было для него странностью номер один. И номер два — почему-то Крул Цепеш выдала тебе этот флаг в руки, хотя поручить сие дело было бы целесообразно кому-то посильнее, постарше. Кому-то непредвзятому. Бывшие пленники часто по каким-то иррациональным мотивам начинают в тайне тосковать о серых стенах и запертых вратах. Лакус знал, что не все тайны прошедших событий ему известны; не вся изнанка для ушей простых работяг. Но то, что ты каким-то боком затесалась в качестве неудобного свидетеля с именем «внезапно вернувшейся» Основательницы, обращённой три века назад — это истинно и неоспоримо. Вот и Лакус Вельт не возражал, его дело просто и старо как мир — выполнять свою работу даже с клеймом сокрытой печали после гибели друга. Когда-нибудь так должно было случиться, ведь всякая вечность обречена на одиночество…

***

— Тупица! Ты хоть понимаешь, что это были за разработки? — обращается к тебе со стороны один из сотрудников, схватившись за голову. — Это же экспериментальная вакцина против вируса! А ты сидишь на полу в куче битого стекла, поджав под себя тощие колени и уткнувшись ладонями прямо в те блестящие частицы, что остались от мензурок с колбами. Пол застелен прозрачными лужицами, без аромата, без цвета — эти жидкости не тронули ни один из органов чувств, будто были отголоском чуждых миров. Голыми коленями ты ощущаешь едва уловимую холодную вязкость — память стеклянной оболочки дрожит в этих каплях. Перевёрнутый стол с громким треском объявил о неловкой гостье в лаборатории, которую недавно переоборудовали для производства медикаментов. Ты с первых шагов в этих лабиринтах, навевающих не самые приятные из воспоминаний, стала ходячим слоном в комнате. Трудно потерять кита в аквариуме, будто бы все сотрудники наблюдали за тобой, не зная, что сами едва ли годились тебе в ровесники. Не будь катастрофы, столкнулись бы в одной школе, гимназии? Об этом думать много не приходится, ты дала себе слово, что никаких «если бы» не допустишь до своего сердца, дабы ненароком его не обкромсать. «Какая потеря! Вы теперь можете хоть сотни сделать похожих вакцин, теперь вам не приходится прятаться. Закончилась эпоха правления Рига, так все перешли на хорошую сторону; теперь не злодеи, а добрые доктора, вот уж неожиданность!» — твоя усмешка, прячущая колкую обиду, соскальзывает с губ, подкрашенных суровой, вишнёвой помадой, придающей лицу пародию на взрослость. — «Так и наступает равенство, которое казалось невозможным. На передовой я бы тебя загрызла, а теперь мы как сорванцы на перемене в классе химии. Наехал на меня, сам-то небось не в курсе, что такой же, как ты, был моей первой жертвой в побеге из бункера. Как это давно было, страшно подумать…» Твои мысленные обращения остаются при тебе, ибо один из феноменов неочевидного для самой тебя взросления — вовремя промолчать. Хотя казалось, ты этот навык никогда не освоишь, ты не умела что-то утаивать или привирать, только житие бок о бок с вампирами Сангвинэма в новом статусе закрепило, подобно обязательной прививке от туберкулёза, быть хоть немного, но тише и внимательнее. — Ну, и? Иди и доложи начальству — Риг меня и пальцем не тронет, — уверенно изрекаешь, запоздало прикусывая губу. Стоило за собой отметить прогресс, так моментально прокололась. Здесь никто не знает, про какого Рига ты говоришь, ведь тот никогда и никому своего реального имени не называл, будучи родоначальником своей обширной организации. Назови тут имя «Сайто», и все, кто работает за стеклом капсул и реторт, задохнутся от ледяного воздуха: имя звучит как заклинание, застывающее на губах, едва различимым эхом страха. Каждый, кто трудится в этом храме противоядий, половину жизни бродит между двумя берегами: полузабытое восхищение и втянутое жало опасения. Для Совета ренегат так и остался неуловимым преступником без амнистии, хотя позиция та переставала быть столь категоричной. Крул самолично объясняла, что не страшен черт так, как его малюют. Что нет у Стаффорда никаких рогов на голове и бесовских копыт вместо ног. «Уверена?» — знакомый голос со спины не окатил тебя ознобом своей внезапности. Можно бесконечно удивляться его таланту быть незаметным и возникать тогда, когда меньше всего ожидаешь. Однако ты, хоть и неприятно опешила, а всё же не настолько, чтобы это было видно. Лаборанты переглядывались недолго, и скоро склонились в вежливом и неглубоком поклоне. Кажется, его ранг теперь обтекаем, не определён: и не глава, и не просто рядовой. Чья-то тень между креслом руководителя и обыденностью. Формально — никто, только каждый ощущает всепоглощающую ауру того, кто лишь хочет казаться проще, чем есть. Риг привык создавать вокруг своей личины миражи: другое имя, другой статус, другая деятельность, а нутро то же — циничное, холодное, опасно-притягивающее. Лишь одно в нём сменилось помимо очевидного: в его взгляде иссякла та блестящая фанатичность, а накопленная усталость не являла себя ни в лице, ни словах, ни движениях. Она залегла где-то в складках его равнодушно расслабленных век глаз, притихла где-то в разрезах. Её нельзя увидеть и прочесть, её можно лишь услышать в самой дальней прослойке шестого чувства. Стало с ходу ясно: он оправился после череды катастрофичных аксиом, они же и продиктовали ему смерить свой пыл и исчезнуть с политических радаров. Любопытно, давно ли тот стоял здесь? С самого начала данного эпизода или минуту-другую назад в момент падения стола? Это же надо было так облажаться! От скуки при осмотре положить записи на край медицинского стола, опереться локтями, дёргаясь взад-вперёд, и случайно опрокинуть всё, не рассчитав свои силы. Если бы тебя спросили, как прошла первая встреча спустя почти год, ты бы ответила: «смешно и нелепо». Ты на полу смотришь снизу вверх, а он приближается как сытый волк из леса — безинтересно и вальяжно. «Е-мае, вот это лажа… Только не смей предложить помощь — со стыда сгорю!» — думаешь с укором во взгляде своих вишнёвых глаз, а после с еле-еле сдерживаемым смешком вспоминаешь. — «Впервой, что ли? Да я при тебе и по полу ползала, ища ручку под столом, и ничего, нормально. Пережила же». — Думал — свежие, а это всё те же, — с ноткой усталости и намеренно грубой добротой в голосе подмечает вурдалак, возвышаясь через шаг рядом с тобой. — Тебе помочь? Не удивлюсь, если поскользнешься и ещё чего-нибудь перевернешь. Он легковесно наклоняется, обращаясь к тебе. А ты даже не хочешь поднять к нему своих очей — то ли со смущения, то ли смеха, то ли злобы за себя перед ним. Как Ригу когда-то было в тягость оставаться подле Второго, ибо тот знал его слабости, так и тебе сейчас не хочется выдать себя — не можешь выкинуть из головы ваше прощание. «Чëрт, ну конечно ты не упустил возможность меня подколоть в такой-то удачный момент! Что бы ни случилось, а как назвал тебя Урд несносным, такой ты и есть», — внутренне стонешь, но вслух только хмыкаешь, поджимая уста и подхватывая его настроение. — Иногда, чтобы кому-то помочь, можно просто протянуть руку, — в насмешливом вздохе поднимаешь глаза, принимая вызов словесных партий. Если ему всё шутки, то и тебе разрешено подтрунивать. — А можно протянуть ноги, — по накатанной острит Стаффорд без злобы, без зубоскальства. Что-то, а сноровки в своём чёрном юморе не посеял. Не дав себе времени на раздумья, сама хватаешься за его протянутую ладонь и быстро поднимаешься, бездумно её пожимая. Как будто говоришь: «я не упала, а ты меня не поднимал». Вы просто здороваетесь. Как коллеги, вы же уже обменивались рукопожатиями, в чëм проблема повторить? В этот раз он себе в ладонь не плевал как в давнем обычае, мол, в случае расторжения сделки я тебе — гадость, и ты — мне. Никто из придворных Прародителей не ведал, что опасный изгой Совета по-прежнему вертится в своих же реформированных бункерах с новым именем и званием. Но скажи об этом Крул или Урду, те бы ответили на сие известие без зацепок на озадаченность: «и?» Потому что они знают. И ты знаешь, ты слишком много, в общем-то, знаешь. И сама не подозреваешь, что твоя осведомлённость может быть опасной. Но не так критично, чтобы пошатнуть структуры. — Соскучилась по палатам? Пришло время для первой отчётности для царской четы? — без вступления спрашивает он, внимательно осматривая тебя от головы до ног и задерживая взгляд на рубиновых серьгах в твоих ушах. Бесспорно, он их узнаёт. И новость о том, что ты стала их носить, его по-своему забавит. И о чём-то намекает. Дань памяти почившему? Твой облик — словно пёстрая мозаика потерянных вещей. Кольцо Второго, серьги Седьмого, одежда в стиле кимоно, жемчужный ободок, словно венок из сакуры, покрытой снегом. Резкий контраст выразительных глаз, подчеркнутых тёмной помадой — неудачная попытка выдать себя за более зрелую, чем есть на самом деле. Тебе уже восемнадцать, но лицо всё ещё напоминает недоспелую маску сироты, пленённой тенью подземелий. — Да-да, ты очень проницательный, — бросаешь ему в ответ, не уточняя, к какому из двух вопросов относится сказанное. Повисает какая-то зловещая пауза. Немногие из лаборантов принялись убирать следы твоего вторжения, небрежно проходясь шваброй по полу. Все в белых халатах: и Риг тоже. И ты. Стерильность превыше всего, конечно. Бессмертный оценивает тебя и не видит особых изменений. Угловатая, недальновидная, нелепая. Разве что оболочка приукрашена, только Стаффорд о красоте всегда говорил, что можно из кого угодно сделать греческую статую, но в проверке быта всякая внешняя роскошь себя не оправдает. Он не упускает из виду и тот факт, что ты уже осваиваешь искусство препирательств умом, а не только визгами и обличениями. «У тебя что?..» — внезапно спрашивает бывший владелец секты, кивая на твои висячие серьги. — «Других украшений для носки не нашлось?» Ты бы долго думала над ответом, но тебя спасает случай. Кто-то из присутствующих обращается к стоящему напротив как к «Коичи». От понимания абсурдности данного нарекания ты распахиваешь в молчаливом гневе очи, стиснув зубы, дабы не загнать его в ловушку неудобным вопросом: «а у тебя что, другого имени в голову не пришло?!» Однако он, заметив твою реакцию, лишь тихонько усмехается — то ли гордясь своим остроумием, то ли извиняясь за то, что ты узнала о его новом прозвище подобным образом. Но в глубине души виноватым вовсе не чувствует себя. Это так — показное и пустое. В его кабинете темно как в бочке. Сколько бы ты ни размахивала рукой, щёлкая выключателем в вящей растерянности, но электрический свет отказывается рождаться — лишь тьма, нахохлившаяся в углах, и крошечные белые выдохи февральского снега, запорошившие стекло. Последний месяц зимы — это тот, который многозначительно кашляет, предрекая весну, и в то же время готовится окатить вьюгой, задорно напоминая о том, что холода ещё никуда не ушли. Чтобы ослабить давление своих переживаний от вашего уединения, ты насилуешь этот несчастный рубильник ещё яростнее, недоумевая, почему не загорается. Щёлк — и будто из ниоткуда появляется просвет: робкий янтарный круг настольной лампы пробирается сквозь сумрак, окутывая стол зыбким морем приглушённого света. Разгадка проста и банальна — люстра безмолвствует в угоду экономии, ведь этот утомленный ночник жадничает энергией куда меньше. Как будто кто-то невидимый, расчетливый, нарочно решает, сколько света тебе отпустить. Беглый Прародитель поглядывает на тебя украдкой с насмешкой в духе: «чего суетишься?» — Почему ты взял себе имя Коичи? Ты специально, да? Это ещё одна твоя извращённая издёвка? — с первых нот налегаешь на стол, облокотившись на него руками и наблюдая, как твой бывший мучитель достаёт из ящиков подготовленную стопу бумаг о выпущенных медикаментах. Передать документы мог бы и кто-то другой, но Стаффорд не лишает себя удовольствия в очередной раз вывести тебя из себя. И заодно не позволить сболтнуть тебе лишнего при чужих ушах. Втайне ему куда важнее иное: узнать, зачем ты пришла? Какие вести ты принесла с того берега, от Главы Совета, и что заставило тебя вновь ступить за этот порог? — Всё-то тебе подлянки везде мерещатся, — с ленцой отмахивается брюнет, аккуратно выкладывая одну за другой хрупкие белые стопки отчётов, словно раскладывает диковинные карты судьбы. — Ишь, какая импульсивная! Твоего «брата» я знал побольше тебя, вот и взял напрокат его имя. Теперь мы тёзки. — Как оригинально, — с деланным огорчением тянешь ты, закатывая глаза и сразу добавляя. — Я к тебе с подарком, а ты меня, значит, подкалываешь… Э-эх, ты!.. — загадочно сетуешь, вспоминая о припрятанном кинжале под свободным рукавом. Лезвие древнего орудия — реликвия из века Византии, символ давней присяги двух кровавых переплетений, — хранится у тебя под одеждой, обхвачено браслетом, чтобы кожа ощущала металл. — О, и что ты притащила мне в качестве подарка? Своё «прощай» ещё раз? — язвит упырь, не отрываясь от дел. Складывалось чувство, будто вы оба ходите по какой-то тонкой грани, проверяя, сколько ещё шажков можно пройти безболезненно. — Это ты у нас мастак в экстравагантных прощаниях, — выпрямляешься, презрительно скривив рот. И по твоей спине тут же сквозит гадкими мурашками, будто ты себя загнала в капкан, затронув какую-то запретную тему, которой никто из вас старательно не хотел касаться. Риг Стаффорд чуть поднимает брови, уголки его заточенного рта иронично дрогнули, искрится остроконечная улыбка, как стальной резец. Всё вокруг словно тяжелее дышит: воздух становится плотнее, атмосфера тяготеет к разряду — напряжённое пространство между вами превращается в ледяную сферу; то ли преграду, то ли зов, который эхом отдаётся под кожей. Он смотрит и составляет мыслями сотни разоблачений, которые могли бы подкосить тебя своей страшной реалией: «Вот, ты сама себя и сдала. Ты думала о нашей последней встрече так часто, что не можешь промолчать, едва мелькнул намёк. Я просто подцепил верёвку, и узел тут же развязался!» «Любопытно, и чего ты хочешь теперь? Ты это с претензией мне намерена высказать или с благодарностью? Дразнить тебя можно бесконечно, учитывая, как бурно реагируешь на каждый мой выпад, однако мне тоже чести не делает с тобой тут препираться. С дитём». — Вспоминала? — его голос стелется беззаботно, но в нём звучит настойчивое требование к признанию. Он перемещается по орбите мебели, словно сухая тень, а ты, едва не исподтишка, крадёшься к противоположному углу, не желая терять расстояние. — Нет! — почти вопишь, убеждая то ли его, то ли себя. И снова — ловко, невидимо — он подмечает твою фальшь, запоминает новый секрет, ещё одну крошечную уязвимость. И ты опять позволяешь кому-то читать себя «как в воду глядеть». Не говори, что не хотела начать этот разговор. Не говори, что этот диалог тебя не пугал и не будоражил разом. — Бездарно врёшь, Чио, — ловко подцепляет он, пока ваш хоровод продолжается — медленные шаги, докучливый танец вопросов без ответов. — Чего-чего, а науку хитрости тебе постигать века не хватит… Ты за тем сюда и явилась, чтобы обсудить; жизнь без войны стала слишком пресной, да? — А ты, как всегда: зубы заговариваешь, лишь бы разговор не зашёл о тебе! Нож я пришла вернуть, и только! — вспарываешь швы своим заявлением, уже ощупывая холодный металл, рефлекторно просовывая пальцы под рукав, будто проверяешь, на месте ли он. Глаза не сходят с визави ни на секунду, но ты всё равно понимаешь — скорости его реакций тебе не превзойти. В следующее мгновение твоя рука оказывается в его захвате, пальцы сжимаются вокруг металлической прохлады. Он узнаёт эту форму, только поверить не может, будто не ошибся. — Тот самый? — спрашивает, хотя очевидность ответа лежит на поверхности. Небрежно приподнимает ткань твоего рукава, и собственным зрением упирается в то, чего сам отчаялся найти в последние месяцы. — Тот самый, придурок! Других ты не терял, — твои поругания пролетают мимо, когда пальцы Рига уверенно разбирают тонкие ремешки, освобождают артефакт, впиваются ладонью в рукоять — жест, в котором столько привычности, будто и разрыва не было. «О, я уже и не надеялся найти его…» — обладатель тёмных глаз смотрит исподлобья, сжимая холодное оружие. Нечто навсегда закопанное в прошлом оказалось снова в его руках. — «Что за жест доброй воли? Сколько времени проводила у того берега, чтобы его обнаружить? Не иначе, привязанность к событиям былого иногда оказывается крепче надежд на будущее, вот ты и топчешься там. Мой утерянный клинок — просто везучий повод для возвращения, но ты никогда не признаешься в этом. Не так ли?» Роями моли клубятся мысли одна за другой, сметая друг друга. Но Риг знал наверняка, в тебе нет злого умысла, в тебе нет намерения что-то выпрашивать за найденный нож. Ты слишком наивна, ты вручаешь утерянное просто так, а ему нечего давать. Ты знаешь, что он может и что имеет, он же в курсе, что за тобой пустота. — Мило, но ты же не ждёшь, что тебе скажут спасибо за то, что когда-то сама украла и потеряла, правда? — спрашивает, ловко подбрасывая кинжал и поймав его в воздухе. Ни капли не боится уронить или порезаться: нежити шрамы на теле не грозят. — Ой, раз он был для тебя такой значимый, стоило бы лучше за ним следить, — то ли в прямом, то ли переносном смысле умиляла эта игра слов. — Чем он тебе так важен? С человеческих лет остался, как это кольцо? — улавливаешь схожести дорогих вещей, поднимая свою руку к нему тыльной стороной и демонстрируя перстень. — Допустим, — он пожимает плечами и аккуратно кладёт кинжал обратно на гладкую поверхность стола, прямо среди бумаг. — Кое-кто неистово нарывается на ностальгическую историю, да? Ты киваешь. А зачем тебе вообще чужие исповеди, почему это важно? Чужие грехи, всё равно, чужие; его покаяния — это его кресты, нешто станет легче, услышав о них? Ты как свинья в апельсинах: не поймешь иной жизни неведомых эпох, пока не прочувствуешь на собственной шкуре, как бы пылко и эмоционально не разукрасили о ней. Он разворачивается, идёт к окну, но не видит за стёклами ни снега, ни просветов раннего вечера сквозь рваные тучи, ни деревьев, ни новой стройки на руинах старого мира. Лиловая заря бликует сплошными царапинами, закрытая смогом тягучих облаков, нависающих предельно близко к земле. Ветер срывает с крыш опадающие искры снега. Перед его очами пелена степей, синего моря, великих стен империи. Перед его очами кадры чёрно-белые от юга до севера, обратно и вновь. Забытые сны скандинавских лесов, утопающих в сугробе и соснах. Фьорды что-то трубят о забытом доме, куда никогда не вернется тот, кто их покинул до обращения. Зимы в Константинополе тоже были, но были промозглыми и дождливыми: уж точно не были белоснежными как там. — Дело в том, что кроме этого ножа меня ничто с прошлым не связывает. Сетовала на то, что одна во всём мире осталась, и что дом твой пал? А какого это, когда твой дом захвачен чужаками и вычеркнут из карты мира? — мрачно излагал упырь. Без печали, без жалости, без нот сожаления. Риг так и не сказал ни разу вслух, что бытие в Константинополе стало ему с некоторых пор роднее севера, откуда родом. — Этот клинок — мой подарок от друга, которого я… Скажем, предал. Ты выключаешь ночник, подходишь сзади — то ли тронутая его признанием, то ли желаешь поделиться чем-то личным в ответ. Но сколько ни пытайся, в твоём арсенале нет ни одной тайны, о которой он бы не знал. Говорят, у каждой девушки должна быть загадка, а у тебя её просто нет — нечего утаить. — Может, вам имеет смысл примириться? — не дописал он, не объяснил, но тебе и так ясно. Риг говорил об Урде, ведь иного товарища у него не существовало, в этом ты убеждена наверняка. — Ха, какая наивность, — подтрунивает светлолицый, скрестив на груди руки и поведя плечом, будто бы отряхиваясь от этой нелепой мысли. — Яйца курицу не учат, Чио. Прибереги свои ценные советы на очень далёкое «потом». — Я передала Урду твои слова, — твой единственный туз в сей беседе. Знаешь, что этот аспект небезразличен Стаффорду, даже если не покажет заинтересованности. — Хм, и что? — прохладно ударяет его голос, а пальцы стучат по собственным локтям в некоем нетерпении. Но ты не видишь, ибо до сих пор стоит вурдалак спиной к тебе. И всё в этом полотне тебе внушает: твоё присутствие затянулось, тебе пора бы уйти. — Ничего. Поблагодарил и ушёл, — чувствуешь себя посредником двух поссорившихся взрослых, которые не желали общаться друг с другом, потому довольствовались передачами сообщений через кого-то постороннего. — Вот и думал. Хмыкает Риг, и хватка собственных рук ослабевает, перестав стискивать складки халата на изгибах. Как будто накрывает облегчением, как будто прощал не он, а его. — Я не хочу так, как вы, — внезапное и прямое откровение как алый мяч, попавший на улицу без цвета. Как яркая капля на белом листе бумаги. Слишком вычурно, слишком напролом. А говорила ты без робости, без сомнения. Так говорят те, кто точно знают о чем хотят сказать, которые тезис свой давным-давно составили и теперь лишь искали тех, кто поймут их. Отчего-то ты безусловно верила, что именно он, — этот неприлично борзой циник, — он тебя услышит. В конце концов, вы не враги. И не друзья. Тем лучше. — Как? — всё также вяло интересуется, не обрывая вашего диалога. Позволяет тебе изливать свои размышления, ведь кто, если не он? Сам сотворил… Зрело семя — плоды пожаты. Толика ответственности его иногда навещала, раз выжил хоть кто-то, созданный в его лабораториях. — Жить в одиночку, — глаза твои уткнулись куда-то в угол комнаты, черты стали грубее, чётче. — Все вампиры обречены на одиночество, все сами по себе. Я как в центре мегаполиса без людей. Живу только памятью о Коичи — ближе никого не было, — короткая запинка, смотришь прямо в чужую спину и решаешься на реванш. — Да взять хотя бы тебя. Ноль внимания, но я вижу, что тебе ужасно тоскливо оттого, что ты всех вокруг выбросил и предал. Потому что тебя первым кинули, вот и бесишься. А самое гадкое, что друг у тебя как был, так и есть — настоящий, близкий, но из-за гордыни вы примириться не можете. Это так тухло, так глупо… Вот ты и делаешь вид, что тебе всё равно, чтобы дураком не выглядеть. Ничего же другого не остаётся. — Тебя занесло, — обрывает Стаффорд, разворачиваясь и торопливо преодолевая расстояние до стола. Он берет выложенные папки и пихает их тебе в лицо, не переставая любезно ухмыляться, щуря тёмные очи. — Я не нуждаюсь в твоих ремарках. Мнишь, будто уже знаешь меня? Банальное заблуждение. Не топи себя ещё больше: лучше вернись подобру-поздорову обратно в Сангвинэм, прихвати эти бумажки, передай Крул от меня привет — и разбежимся, наконец-таки. А на самом деле его движения невольно вызывают другое ощущение: будто бы он сам схватил тебя за ворот, затащил в душную комнату, повернул кран с ледяной водой и подставил тебя под пронзающие струи. Прямо возле уха он произносит настойчивое: «голову бы тебе промыть получше». Каждое его слово как удар хлыста: отточено и почти что ласково. Как будто ты наговорила какой-то ерунды, много лишнего, а он даёт тебе возможность взять свои высказанные речи назад и попытаться жить дальше. Это — его самая щедрая милость тому, кто рискнул зайти слишком глубоко: кто дотронулся до его раскалённого ядра и сумел не запылиться, не сгореть дотла. Даже неуёмное солнце не вечно: вспыхнув до белизны, оно трескается и превращается в усталую, бледную звезду. Таким он себя ощущает, будто что-то изнутри вот-вот разорвётся и станет нейтронным сгустком энергии. У каждого есть Ахиллесова пята. У Рига всегда их было две — «отец» и «брат». — Конечно, ты скажешь, что я ошибаюсь. Конечно, ты отфутболил меня куда подальше. И конечно, тебе больше нечего сказать, кроме как брызнуть ядом. Риг никому не позволяет безнаказанно трепать ему нервы. Ведь шутка в чëм: тебя-то не кидают, а он навечно остаётся аутсайдером. Ты не имела права ему что-то высказывать, просто не имела. — А ты права. Знаешь, я рано прощаюсь, я тебе урок преподам — ты давно напрашиваешься, — его говор понижается до устрашающего шёпота, пока пальцы поднимали тебя за подбородок, заставив слегка запрокинуть голову. Разница роста у вас не слишком критична. — А урок твой в том, что за свои слова нужно или отвечать, или платить. Он пророчит тебе злую беду, но тебе не боязно. Его зрачки расширяются, но за линзами эта метаморфоза была упущена из виду. Ты сама не осознавала, как долго купалась в шелках чужого безразличия и беспечности по отношению к твоему базару, который ты не трудилась фильтровать. Но тебе было простительно всё в силу возраста, однако ты взрослеешь — пускай зреет и ответственность.

***

— Какого хрена, Риг?! — выкрикивает королева, чьи слова срываются в пространство, словно снаряд, и проникают в комнату раньше, чем хлопает распахнутая с размаху дверь. О её приходе тот прознал заранее. У неё узнаваемая походка — всегда была такой; с тяжёлыми ударами высоких каблуков, торопливая, шумная, взрывная. В последний раз они встречались, когда Первый в теле подростка пал с её рук. У них не осталось претензий друг к другу. Честная сделка, честно сорванная с двух сторон. Он обвёл вокруг пальца её, а она — его. Предательские альянсы среди упырей стабильнее любых законов. — Я не Риг, — с небрежным спокойствием бросает объект её нападения, не оборачиваясь к ней. Расположен на кресле, а свои стопы закинул прямо на стол, демонстрирует свою полную непричастность к дальнейшим разборкам. Крул никогда не умела в конструктивность. Сдержанность — не про неё, она ходячий антоним к слову «гармония». Хоть и наперекор своему мягкому, нежному, невинному обличию. — Мне плевать, какое из чёртовых имён ты себе выдумал! — тут же прерывает, захлопывает за собой ворота. Риг не видит, но слышит звук щелчка — она заперла их подальше от посторонних. — Не делай вид, что не понимаешь, о чем я! Что ты с ней сделал, зачем ты её убил? Мало того, у тебя даже не хватило духу прийти и сказать об этом — отправил ко мне какого-то клерка с новостями! — она ходит туда-сюда, её движения режут воздух, пока она, заняв пространство перед ним, размашистым взмахом сбрасывает его ноги со стола, чуть не опрокидывая кресло. — Не было бы никакой проблемы в том, что она мертва, но у неё был ранг! За неё Второй отвечает, и если Совет узнаёт, что это произошло где-то здесь… — И что? — приподнимает бровь бывший сектант, аккуратно прикрывая томик, который всё это время помогал ему отвлечься от ярости визитёрши. — И что сделает Совет, если узнаёт? Как всегда — посетуют на непорядок, пообсуждают на собрании о том, как распоясался снова народ?.. — в голосе скользит либо лень, либо откровенная насмешка, и книга ложится на край стола, словно не нужный уже реквизит. — Всё изменилось, — раздражённо поясняет Крул, прислонив ладонь ко лбу и убирая назад выбивающиеся пряди. — Объясню популярно: среди человеческих убежищ, бывших под контролем секты Хакуя убит вампир с титулом. На зачищенной земле. Во владениях реабилитированной с громкими скандалами королевы. Это называется «подстава», Риг. «Какая муха тебя укусила, а?» Не потрудившись поднять упавшие пергаменты, разлетающиеся подобно перьям белого лебедя, ты в последний раз прожигаешь противника стужей своих гранатовых глаз. Только теперь где-то в глубине себя впервые осознаёшь: победа за тобой. Вновь проиграв перед ним бесчисленные битвы, ты на этот раз триумфатор войны. Не он стоит с ледоколом и молотом над тобой, целясь остриём в угол глаза — это ты держишься за его пульс, это ты поймала его за руку с гадким оскалом: «А что не так? Давай обсудим». Ты даже не замечаешь, как вдруг его ладони крепко смыкаются вокруг твоей шеи — но не отступаешь, остаёшься там же, упрямо встречая взгляд соперника вызовом, как будто любой его контраргумент обязательно разобьётся о твёрдую стену истины. Сама не можешь понять что происходит, когда он вспарывает отросшим когтем ворот, обнажив кожу. Он приближается, нависает зловещим духом, обволакивает собой и закрывает обзор. И весь его вид гласит: «не вздумай брыкаться, не пробуй отвести глаз — ты сама нарвалась, ты сама полезла в гиблую рощу, ты сама захотела моей реакции, вот и получи свой приз». Сначала ты думаешь, что повторится поцелуй снова — он захочет тебя обескуражить, но это пройденная наука. И она не повторится больше. Бывший хозяин секты твою голову набок клонит резко, ты кривишься от внезапности его движений, а потом чувствуешь, как по шее лизнуло его студеным дыханием. Помнится, ты подобное воображала в самых дерзких фантазиях, но сама же пресекала, не позволяя себе заиграться. Пытка удовольствием может быть также разрушительна, как и страхом с болью. Минута промедления, и он вгрызается в плоть с нездоровым рвением. Обгладывает так, как замученный узник кусал бы кости. В голове противника копошатся десятки — сотни способов расплаты с тобой, порой самых нелепых. Угрожать тебе? Уже было. Ты как раздражающий комар в ночи — не увидеть, не поймать, только нервы трепать, ему твои громкие слова надоели. В твоём возрасте он знал цену резким фразам. В твоём возрасте он нередко получал в глаз от старших за свои сатиры. Вас будто окутала мгла, прожекторы осветили этот миг. Риг знает на опыте, какой мандраж может вызвать касание к шее клыков. Истомная расслабленность, чувство не потери, а всепоглощающая нега. Одной рукой тебя держит за голову, зарывается в волосы цвета кофейного, другой — за плечо фиксирует на месте. Его не отвлечёт твой судорожный вздох, заглушённый ветром и ударом веток о стёкла. Вслух лишь шепчешь эту победу — одними губами, завораживающе легко, почти восторженно: «…злишься, потому что не прав». Нарочито поддаешься с намерением его сильнее кольнуть. И сама не знаешь, что отчасти Риг замечает в этом действе схожесть со своим обращённым: его пугало не быть злом, его пугало стать чьим-то кумиром. Он боится. Боится быть таким, как Первый. Не сразу замечаешь, как спина твоя соприкоснулась со стеной, потом и приникла, прижалась. Он тебя впечатал, он за собой перестал замечать, что увлекается вновь, теряет контроль. Ты не успела узнать, но… Подобные акты — единственный известный вампирам способ скинуть напряжение за неимением сексуальной разрядки. Можно сказать, что меж вами случилось что-то интимнее поцелуя. Можно, но никто не скажет. Риг Стаффорд говорил, что твоя кровь непримечательная — он не солгал, она такая же как у прочей нечисти. Разница лишь в том, как её употреблять, а это играет огромную роль. По правде говоря, он сам понимает, что сорвался из-за какой-то ерунды. Он о себе и похуже выводы слышал, и обличений страшнее принимал. Просто твои слова — они в самую точку, они вскрыли весь гниющий нарыв. И вместе с тем он тайно ликует: ты, как ни крути, не уйдёшь в толпу бессмертных, а останешься тут. Не он тебя обратно притащил, это ты сама явилась. Его запретное и непостижимое искушение всегда крылось в том, чтобы отобрать у собрата хоть что-то, что имело бы ценность — не потому ли трепетно хранил свою блажь сманить к себе тебя, как ту Чио? Его каприз под стать детской ревности: «то, что твоё — моё тоже». Послышался сквозь белый шум радиоволн и помех отдалённый шёпот Коичи Хаюми, тщетно молящий о том, чтобы Риг сжалился. Чтобы он остановился, отступил, пока не стало поздно. А мужчина и впрямь умом к тебе обращается: «Мы слишком далеко заходим. Слишком далеко — не хватайся так за меня! Я тебе не ухажёр». — Меня разозлили, — с прежней невесомой небрежностью отвечает он, но на миг пальцы нерешительно сжимаются, а челюсть невидимым скрипом выдаёт досаду. — Кто? Она? — губы Прародительницы нервно дёргаются, безыскусно недоумевая и тут же скуля о дальнейшем. — Если бы я кидалась на каждого, кто меня злит, то весь Совет бы слёг! Какая лажа — только было всё устаканили, а ты опять портишь… — Чем грозит инцидент? Кто знает? — сменяет тему несостоявшийся Прародитель, сверкнув в полутени своими обсидиановыми глазами. В свете тёплого ночника они как далёкие летящие в ночь фонари. — Да никто, — резво подсекает она, зыркнув в сторону и тут же уточняя. — Я только Урду доложила. Лично, в отличие от некоторых. — И что сказал? — как-то с издёвкой бодрится Риг, не в силах скрыть нездорового торжества или предвкушения. — Кричал на тебя? Слабак… Неудивительно, что кара до него никогда не доберётся, а Крул всё ещё на своём месте. Глава не станет мстить, да и твоя персона ему «не родня» по факту. Станет он из-за статиста переписывать всю съемку? Вот и знающим ясно, что нет. И ничем на самом деле случившееся никому не откликнется — всё на совесть. И пришла Крул, по всей видимости, лишь по требованию старшего. Узнать причину, припугнуть, приструнить. — Ничего он не сказал, — с толикой неровного испуга излагает, возвращая взор к собрату. Она не признается, что боялась смотреть реакцию владыки на свой сигнал. И не скажет, что его молчание показалось ей тогда особенно густым в своём бездонном тумане. Отголоски его гнева, горчащие на языке за второй виток смерти, метались и в её сторону — она тоже не углядела. Всю вину питала его недостаточная настойчивость: будь ты где угодно, кроме Японии, жила бы дальше. Ему нужно было вырвать тебя, пересадить корни из плохой почвы в благоприятную, тогда бы миновал этот запрограммированный кем-то свыше исход. А он позволил тебе выбирать неверно снова, ведь ему опять стало проще принять весть о твоей гибели, нежели трепать из одного угла в другой. Ему легче было спросить разрешения, а не прощения. Он лишь про себя подчеркнул: «сомневаюсь, что намеренно, но ты всё же добил её, Риг — ты не выносишь, когда кто-то знает о тебе больше, чем ты хочешь». За восемьсот лет Цепеш знала точно, чем вязче и затяжнее молчание Второго Прародителя, тем мрачнее в нём засела хандра. — Приказал помалкивать? — догадывается Стаффорд и видит утвердительный кивок, скалится. — Вау-вау. И никто до сих пор не задаёт вопросов о пропавшей? — Задают, но ты знаешь, я умею хвосты скручивать особо любопытным, — царица обхватывает себя, впиваясь пальцами в шероховатую ткань висящего на узких плечах пальто. Она словно бы ищет верного вердикта у того, кто потерял всё и при этом остался в каком-никаком плюсе. — Но это не навсегда. Ждём, пока всё само собой замнëтся. Урд только попросил, чтобы… — М, вот и они, — оживился вурдалак, заприметив сквозь окна две знакомые макушки, свободно снующие по коридору. Крул хотела было пресечь, дескать, не перебивай. Но её собеседник встаёт с места, у двери замок отпирает и раскрывает врата. Привратник, стоящий у пылающего прохода Рая, наконец, пропускает ждущего. Третья видит в проходе детей, и нынче они стали как неведомые духи в параллельной вселенной. Со дня катастрофы минуло уже шесть лет, а эти двое — какой-то застывший возраст меж десятью и двенадцатью, они как воскресшие мертвецы. Крул стоит и чувствует, как её тело наливается тяжёлым металлом, как её окутывают лепестки из стали, царапая кожу. А кожа — её броня, раны — её храм. «Урд только попросил, чтобы ты не создавал новых клонов»… Но просьба опоздала. Отступник Совета чувствует твои руки у себя на плечах, сжимающих рукава. Он всё понимает. И про себя ругается: «у кого-кого, а пить кровь у своих же бывших подопытных — это крах». Но вместо ясных установок делает наперекор. Стоп-кран заклинило. Тебе мерещится в бреду школа, уютная квартира, утренний чай. Метро, толпы людей и зевак, смеющиеся одноклассники, куча книг и энциклопедий, твой большой проект о сохранении природы. Твой опекун, который разворачивается и уходит за калиткой учебного заведения. Снующие силуэты с красными глазами, чья-то протянутая из вязкого мрака ладонь и убаюкивающий голос: «всё кончено». Догорела беззвучно в лесу из порванных линий будущего. Имя Чио стирается в любых ипостасях. Кровопийца не сразу обнаруживает, что твои кисти расслабленно повисли, что твоё тело занемело, что последний твой выдох он слышал пару минут назад. Понимает что совершил, но стало ещё страшнее оторваться от твоей шеи и взглянуть, узреть последствия непоправимого проступка. Не будет больше нелепых перебранок, не посмеяться ему с твоих падений на ровном месте — нет того, кто прознал его брешь. Враг замолчал, враг побеждён… Лишь мерцание тусклых рубинов в твоих серьгах ему напоминает: смысл всего, созданного им, кроется в последующем распаде. «Свидетель» переводится как «мученик». Твоя кровь на его клыках, стекающая с подбородка — это подтверждение. Мгновенное сожаление пронзило его иглами по позвоночнику. Почему… Почему его промахи — это всегда какая-то катастрофа? Когда ошибаются другие, они сами страдают и переступают, но почему же его пробелы всегда носят погибель кому-то постороннему? И почему даже хохот мёртвого Ферида Батори в его сознании, приглядывающий за ним подобно тени прошлого, именно сейчас замолчал и решил его отпустить? Именно теперь, когда Риг в нём парадоксально нуждался… А ведь Ферид — это его сонный паралич, его наблюдатель со знакомым напевом на кончике языка, скрытый за шторой в часы микроснов, отрывистой дремы. Только больше отступник его не прогоняет, не злится — ему с ним стало спокойнее. Так он знает, что его хоть где-то и кто-то ждёт в Преисподней. И это ожидание действительно ждёт, а не режет время. «Почему?..» — вначале ошарашенно, а потом с шипящей яростью мужчина трясёт тебя за шею, не позволяя туше упасть. Даже его горе оборачивается злобным, отравляющим обвинением. — «Почему ты не сопротивлялась?! Почему ты сдалась?» Библейская картина повторяется. Мотивы новые, декорации современные, а суть всё та же. Кающийся в своих преступлениях Каин и покорно идущий на гибель Авель. Это было так глупо, как если бы он закидал тебя камнями, хотя убегать было не запрещено. Просто развернуться и уйти, он бы не стал бежать следом — но ты же осталась, ты сама позволила с собой так управиться! Риг рычит тебе в безжизненное лицо, почти что брызжет слюной: «нет, даже не думай — ты на меня свою смерть не повесишь!» А сам понимает, будь над ним однажды Судный день, он бы его не провалил, — слово не то, — он бы его просто проебал. И вопреки своему обреченному гневу он размашисто касается губами твоего лба и размыкает пальцы — что-ж, твои опасения в плену были исполнены, хоть и с опозданием. Твоё тело с грохотом падает у его ног. «Ты…» — подслащивает себе пилюлю твой утомлённый палач, трет себе пальцами глаза с нажимом, будто пытается затолкать обратно искры новообразованного шрама. — «Тебе бы наш бессмертный мир на костях всё равно бы не понравился…» Он убеждает себя в том, что смерть для тебя была бы лучше. Убеждает, но не верит.

***

Малолетний Микаэла с волнами океанов в его чистых очах. И рядом она — кареглазая Чио делит с ним шоколад, возвращая какой-то кармический долг за прошлую жизнь. Крул знает: Шиндо прикармливал тебя до обращения, а теперь твоя новая версия его неосознанно задаривает всем, что есть. Это она ещё не знала, что та девчонка иногда прятала конфеты по комнатам, куда ей был допуск, и оставляла на стенах подсказки для своего друга. Как Коичи. Круговорот совершился вновь. Ваши с Микаэлой жизни — сакральные жертвы цикла. Аристократка не знает, что за новейшая методика и способ нашлись у бывшего владельца секты, каким образом он сумел воплотить вновь свои нечестивые эксперементы, будучи незамеченным, да так, что те двое вылупились уже подросшими без памяти, без наполнения; но Крул Цепеш было зябко и тошно, её кости словно затрещали. Прочие сотрудники к наличию детей привыкли, ведь те — их негласное напоминание о новом поколении, ради которого служба того стоила. Они скрашивают собой пространство, они созданы просто потому что Риг захотел. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты псих? — с потерянной заторможенностью цедит сквозь зубы красноглазая, встав рядом с собратом. Они говорили, не смотря друг на друга, а наблюдая за новой жизнью в стенах, где её годами методично обрывали и ломали. То, что считалось мёртвым, зарождало жизнь с нуля. Только она была искусственная, ненастоящая, синтетическая… — Хамка, — без тени обид или раскаяний слышит над ухом Цепеш. — Как? Как тебе удалось снова?.. — она сжимает кулаки до белеющих заломов. Она всецело лишь теперь понимает, почему трюк с тобой в начале не сработал по отношению ко Второму. Почему тот не клюнул в своё время на репродукцию, хоть и оставил в живых. — Крючкотвóрство иной раз выручает, — неопределённо качает головой в бок, прячет руки в карманах брюк, прислоняется плечом к дверному косяку. — Завела бы тоже нового «сына», ты же от смерти Микаэлы так и не отошла, — произнёс он, неясно, кого увещевает — себя или её, слова скользят, как холодный ток. Он цепляется за прошлое, выдыхает иной раз угольки прежней уверенности, пробует заморозить время по собственным правилам, обратить вспять ушедших. Упорный и прямой, он вечно бросал вызов судьбе. Его предложение для Третьей прозвучало на уровне: если умер старый кот — возьми нового. В этом он весь — всё у него только для себя, не понять ему чужих чувств. — Клоны их не заменят, — со всей своей меланхоличной циничностью кидает плевком ему под ноги сестра по крови. — Это самообман, Риг. Она видит — перед ней не только бледная кукла Микаэлы, но и отголосок исчезнувшего Ашеры. Резко отступая, Третья оставляет за собой шлейф немого вопроса и глухой тревоги, напоминая всем, как непросто избежать повторения сценария. Что ждёт дальше? — В тёмном грязноводном доле нет ответа. «А вдруг эти», — думает она, покидая жуткие владения. — «Выращенные под твоим присмотром, будут счастливы за всех нас? Хотя бы теперь ты обязан их уберечь, раз взялся за старое». Твой бывший мучитель стал как отчаявшийся островитянин, говорящий с самодельной поделкой, потому что больше не с кем. Его пламенный гнев быстро отпускает его, уступая пьедестал болезненному смеху. Окончательно понимает: твоя смерть завершила определённую его жизненную эпоху. Самую дикую и сумасшедшую из всех, а пройдено их было вдоволь. Кто же знал, что созданная в его лабораториях новая Чио также скучно и никчемно покинет мир, только теперь от его рук? Он бы сказал, что не нарочно, но никому от этих слов не стало бы легче. Твои кости будут тлеть в формалине тысячу лет. Как будет зашкаливать счётчик Гейгера у могил тех, кто отравлены радием. Твои стеклянные глаза всегда будут наблюдать за ним сквозь стены резервуара — не обвинять, а просто смотреть. «Прямо как в людских мыльных операх», — с оттенком тухлой усмешки обращается Стаффорд, стуча костяшками пальцев по прозрачному цилиндру. — «Ты теперь всегда рядом, Чио». Почему-то как в фильме с хорошим концом ему бы хотелось с уходом Крул обернуться куда-то в сторону и сказать: «она ушла — можешь выйти». А из-за угла покажешься ты — восстановленная от кровопотери, выжившая, очнувшаяся после укуса и принявшая решение больше не возвращаться в племя упырей. И новость о твоей случайной погибели окажется фальшивой. Это была грамотная инсценировка. Твой итог: восемнадцать лет, пережила единственного родственника. Первые двенадцать лет — нормальная жизнь с нормальным детством. Четыре года донорства, анемия и частая вялость, первые признаки гастрита и цинги. Обращённая в шестнадцать подло со спины. Пройдено лично три сражения, семьдесят шесть суток заточения в бункере. От твоих клыков и оружия погибло пятеро и ранено десять, выпито крови по двести граммов ежедневно на протяжении двух лет с обращения. Голый отчёт, а за ним — грустный рассказ прошедшей зимы. «Солнце стало теплее, да?» — обращаются к стоящему под голубым и чистым небом Ригу Стаффорду, но не реагирует, молчит. Вампирам не ведома ни жара, ни мороз. Лишь воздух пахнет землей и сыростью асфальта. На улице среди построек новых зданий цветут первые признаки весны: и птицы запели, и серый смог туч отступил, и ручьи забурлили. Вурдалак смотрит вверх, и яркие лучи нещадно жгли ему глаза, играя бликами цвета крови по камню перстня на его среднем пальце. Твой перстень. Урда перстень. Забытой эры и уничтоженной империи. Игры Рига окончены. Мир не перевернулся, а чудовищная правда Первого не сделала его кем-то другим. И впервые за сотни лет он выдыхает спокойно: впервые не ждёт ответа, ибо он известен. Когда-нибудь боги, какими бы они ни были, смилуются над расой нетленных кровопийц и даруют им посмертный покой. Всякий злодей хочет верить — его поймут. Небеса лгали о прощении своим безмолвием, но Риг принимает ложь, потому что так проще продолжить существовать.