Обычаи

Когда перемены становятся постоянными, то очередные уже воспринимаются как просто очередные. Минул почти год. И только в Москве ты впервые заметила, что люди разных рас способны мирно уживаться вместе. Хищники и миролюбивые существа держатся рядом, словно обитатели одного заповедника, в котором никто никому не причиняет вреда. Среди вампиров иногда поговаривали: лишь после апокалипсиса из мира исчезли социальное неравенство, бедность и коррупция — теперь все, без исключения, лишились всего и сохранили одну цель — просто удержаться на плаву, выжить и сохранить свое. Дети веселились прямо на площади: устраивали снежные бои, водили салки, стремительно скользили на санках, возможно, прямиком навстречу светлому будущему. А снег какой-то влажный — под ногами больше слякоть, чем сугробы. Но это ребятам не мешало. На них были старенькие дубленки, носы разрумянились от холода — но тем не менее они совершенно не унывали. В этот момент ты впервые ощутила, что устои Сангвинэма были самой губительной системой из всех доступных вариантов, особенно теперь, когда можно взглянуть на иной, более гуманный путь. Строить утопию на страхе не получится вечно — подрастающее поколение сирот рано или поздно будет мятежничать, вероятно, именно по этой причине обитали в Сангвинэме самые малые, и взрослых не было. Жителей старше шестнадцати лет можно по пальцам одной руки сосчитать. Причем не только вирус тому виной… С собой декабрь привносил в мир людей нехитрую, но все-таки подготовку к празднику. Городские стражи не поощряли подобного, но и не мешали — пусть веселятся, это куда безобиднее, чем позволять копиться мрачным или опасным мыслям. Оказавшись на континенте, ты была не столько поражена контрастом по сравнению с изломанной и разрушенной Японией, сколько испытывала неподдельный восторг. Каждый последующий шаг облегчал дыхание, словно бы груз бесконечного контроля исчезал. Если здесь местами и были признаки власти, то она казалась мягче — словно рукавицы здесь носили меховые, а не железные. — Ты меня слушаешь? — Кай щелкнул пальцами, заметив твое рассеянное выражение лица. Его голос был дружелюбным, но чуть настойчивым. — Не отвлекайся — еще успеешь посмотреть! Лично экскурсию проведу. — Да-да, слушаю, — вскоре ты сосредоточилась, возвращая взгляд к своему спутнику, чья маска мальчишеской веселости не менялась. Никому другому не позволили встречать тебя — это было запрещено: никто не должен узнать твою настоящую личность. Кто-то должен провести ускоренный инструктаж: как себя вести, что говорить, о чём умолчать. Сам факт твоего происхождения — это преступная тайна, а новая жизнь не стала спасением. На первом месте стоят заветы, их придерживаются уже почти тысячу лет, и они порой важнее сотен истин. — Не смей игнорировать, если к тебе обратятся. Избегай прямой лжи, иначе могут разоблачить. Ты же понимаешь: один раз соврешь, второй, третий — и несостыковки станут явными, — он вполне уверенно переходил от легкой болтовни к тону уверенного посредника. Пусть он не был выдающимся оратором, но навыки говорить нужное приходилось оттачивать по обстоятельствам. — Если вопрос покажется тебе каверзным, лучше воздержись от ответа. Честно скажи: «имею право против себя не свидетельствовать». Понятно, нет? — А если меня спалят? — насторожённо осведомилась ты, неловко сжав руки на груди, словно стараясь спрятаться под снежным побоем. Все твои вопросы и рассеяность — не более чем попытка спрятать свою тревогу. Одно дело, говорить со знающими в стороне, другое — попасть на заседание с кучкой нигилистов и скептиков, которые могут своим колличеством потребовать твоей казни у вышестоящего. И ему придётся принять те меры, которые не хотелось бы. И они заключены отнюдь не в том, чтобы заставить всех замолкнуть. Хоть и прошло больше полугода — чуть меньше, чем целый год. Ты окунулась в изучение древних трактатов, повествующих о зарождении бессмертного легиона, о священных правилах, что связывают прошлое и настоящее. Были моменты интенсивных тренировок, когда ты с упоением вслушивалась в мудрость новых фолиантов о тактике дипломатии, ведь умение прекратить вражду и войны до первого выстрела считается высшим искусством. Даже твой облик перестроился, как будто под действием неизбежных мутаций судьбы. Приобщилась к светлым нарядам, научилась носить украшения, пристрастилась к темной помаде — она добавляла твоему облику контраст. На пальце по-прежнему мерцает старинный перстень. Перстень с Византийских эпох. Джиллес так никогда и не заявил о своих на него правах. Носишь — так носишь. Он эту вещь для себя давно похоронил, и хорошо, что она нашлась; только теперь он её своей не считал. «И к чему такие премудрости? Заняться нечем, кроме как допросы устраивать. Худшее уже позади: война окончена, секта уничтожена. Все оставшиеся люди мира накормлены, а вампиры больше никого не терроризируют. К чему теперь болтовня? Неудивительно, почему Крул так презрительно относится к Совету…» Белый снег тихо опускался, словно мягкое одеяло, крупными пушистыми хлопьями, вырисовывая замысловатые узоры и пируэты. Декабрьские снежинки, словно чистейшие капли, сопоставимые со слезами младенцев, падали с небес. Первый месяц зимы обманчив своим обликом — в нём царит самая длинная ночь, белейший снег и самый яркий праздник проводов минувшего года. Каждая полночь тридцать первого сулила веру в то, что наступающий год будет хоть чуточку легче. Кай Лука бормотал себе под нос, слегка вздыхая, и нервозно трепал волосы, в зимних сумерках оттенок которых напоминал темный шоколад. Если он беспокоился о чём-то, то явно не о твоей судьбе. Ведь если ты провалишься в допросе, нагоняй получит от начальника именно он — потому что недостаточно хорошо пояснил тебе тактику поведения. — Оплошаешь — и твоё сердце с головой подадут к столу зажаренные на шампуре!... — тот устрашающе понижает голос, слегка наклоняясь к тебе, хотя ваша разница в росте отнюдь не велика. А потом он ухмыляется, выпрямляясь. — Шучу. Даже если выйдет прокол — общем-то, ничего смертельного. Но если ты будешь нести откровенную чепуху, Лорд просто умоет руки. И твою участь будут решать другие, — быстро и резко тараторит Кай, добавляя в голос нотку нездорового предчувствия чего-то мрачного. — Самое главное то, что никто не должен заподозрить твоего происхождения. Вампиры всяких в свои круги принимают со временем, но не бывших подопытных секты Хакуя — это уже слишком. «Никто не поручится, что в тебе не запрограмировали что-то нехорошее. Что не всплывёт однажды в виде саботажа». А вообще, Пятый Прародитель всегда любил конфликты, и они никогда его не утомляли, наоборот, подогревали азарт и дарили долю глумливого воодушевления. Варварство было его хобби совмещённым со службой. Каждый участник Совета тайно носил своё послушание. Как монахи в монастыре. Тебе же становилось всё страшнее увидеться с ними на скамье свидетелей. Хорошо, что ты не попадаешь в число подсудимых. Ведь все они наверняка захотят тебя на чём-то подловить — они способны быть чрезмерно дотошными. Древние, опасные, и они равнодушны к твоей жизни. Как только Второму удавалось держать их всех в строгом узде? Сила. Мощь растёт не только от того, чьей кровью вскормлен — возраст не меньший источник накопления. Оттого и любой другой Прародитель неизменно окажется менее прочным в сравнении с владыкой. И эту силу Глава использовал не для бессмысленного подавления: он безжалостно усаживал всех за один стол и проводил переговоры — его милость была сурова. Доброта с кулаками. Тот, кто усомнится в его милосердии, обязательно задохнется под тяжестью его воли. Таковы были его методы. — А мне вообще обязательно присутствовать там и что-то говорить? Может, за меня слово замолвит Урд? Можно было бы счесть твой вопрос несколько провокационным, хотя твое непонимание происходящего было вполне естественным. По их меркам новообращённого называют сопляком, пока тот не проживëт в новой среде хотя бы две трети своей жизни. Кай понимает: ты не успела изучить все законы, не прониклась их значением; ты их не чтишь и не осознаешь. Но одно адепт предводителя точно знал как «Отче Наш»: отсутствие порядка, пускай и чрезмерно въедливого, неизбежно приведет к анархии. Он такое уже наблюдал до того, как прекратились междоусобицы семь веков тому назад. Это обычаи. Это обряды — «так надо». А ныне прежние табу сталкивались с ноу-хау, шатающие фундамент. Наводящие неразгаданности были излишними. — Так он и замолвил уже. С тебя, скорее, требуется всего-навсего всё утвердить. Да и, знаешь… Некоторым просто стало интересно на тебя посмотреть, существуешь ли, — изрекает дворянин, косясь, пока промозглый зимний ветер ловко сбивал с его головы капюшон. — Ай, проклятая зима! Да и зима ли? Распоясалась совсем: раньше она была крепче и суровее… — тут же отклонился от темы, вновь надевая капюшон и грозя кулаком небу. Холод их совсем не пугает, лишь снежные комки, сваливающиеся за шкирку, могут порядком выводить из себя, нарушая общий облик. Прародитель выглядел настолько непосредственным, когда смотрел на местную детвору, искренне удивляясь их счастью в такой слякотный день. Ты не знала, но именно Урд в своё время научил Кая относиться к людям терпимо. Не уважать и не любить их, но хотя бы не срывать свой гнев на неповинных. — Любите вы в Совете усложнять, — фыркаешь, недовольно морща нос. — Брось. Пять минут позора — и ты свободна в своих перемещениях! — подбадривая, вурдалак тычет в тебя локтем. И чем-то в своей беспечности напоминает тебе Лакуса на первых порах знакомства. — Верно ли, что всё время ты пребывала в затворничестве? И секта Хакуя, возглавляемая Ригом Стаффордом, не пыталась тебя завербовать? — голос звучит угрожающе, на вкус почти как зола, оставшаяся на языке. Предки нетленного племени наблюдают за тобой, стоящей перед массивным столом, за которым располагается десять пар бордовых глаз с вытянутыми зрачками. Не все из присутствующих владели японским, чтобы общаться с тобой. Иностранное произношение нисколько не портило речь тех, кто спрашивал, наоборот — оно придавало какой-то экзотики их говору. И как будто у некоторых из собравшихся зрачки сужались до остроты иглы. Пятый, откинувшись на стуле, позволял рукам свисать, почти раскачиваясь на нём. Ему будто скучно — он не здесь. Ещё через пару минут он буквально мог бы начать плевать в потолок. Крул смотрит с ожиданием, только не тревожным, а высокопарным — дерзким, если угодно. Ей нечего бояться: больно высок её пост, а содеянное в ходе последних разговоров на собраниях вызывает дебаты, но уже не намерение покарать. Хотя прислушивались, в основном, не столько к её позиции, сколько предложению Второго Прародителя. А звучало оно с налётом приказа: «настало время что-то поменять, например, нашу политику моратория по отношению к людским эксперементам — у всего есть предел, даже у человеческого любопытства». Он говорит том, что в вердиктах Крул есть своя логика и своя правда. Только она другая — и её стоит признавать. Всякое мнение не лишено вполне благочестивой подоплёки, важно понять: имелся ли способ иной, кроме как нарушить устав? Твоя роль проста — тебе просто нельзя ошибиться: не набивай лишних фраз, не лги открыто, не делай глупых поступков. Будто бы ты выступала на трибуне за честь школы. Может, так бы и было, не случись конца света. — Так и есть. Но вербовать меня пробовали, такое было, — незаметно сглотнув, дрожь в руках прячешь кулаками. А кулаки под рукавами бежевого плаща. Была бы смертной, ладошки бы холодным потом обливались. — Но я отказалась. То, что он совершал, для меня было недопустимо. Забавно, что ты только что сказала правду. И пока ты заявляла о своём отказе, перед тобой проносились все воспоминания о заточении: крики подопытных, орудия экзекуции, резервуары с плавающими трупами, тысячи колб с разноцветными жидкостями. Но каждый твой ответ понял так, как заведено в настройках со слов авторитетного лица. «Пока всё ровно», — внутренне отмечает чутьё, подталкивая тебя держать курс. Уклончивая правда остаётся твоим самым надёжным оружием. Рассказчик может быть ненадёжным, но когда знающие поддерживают, недосказанность обретает именно тот смысл, который нужен Совету. — Занятно. То есть, когда ты отказалась от сотрудничества с сектой Хакуя, тебя просто отпустили? А это считается за каверзный вопрос? Впрочем, ты можешь на него ответить. Они смотрят на тебя с лёгким любопытством — им интересно. Но ты не съеживаешься, стараешься держаться прямо, вытянуто, подняв подбородок и сложив руки в замок перед собой. «Они думают, что я — это она. Поэтому так высматривают. Им не может быть безразлично: какая она — единственная, которую обратил их вождь? И оставил на другом конце света одну…» Кто-то изучит тебя тщательнее и скажет, что уж очень молода на вид. Но исторический реалий прагматичен и жесток: ценность жизни была дешевле и век короче. Особенно, у гейш, умирающих от свинца. — Отпустили. Возможно, Риг не увидел угрозы в том, что я всё расскажу. — И ты доложила? — Доложила. Урду доложила, как только он прибыл для чистки в Японию. И снова правда. Говорить о том, что никому другому просто не было возможности рассказать — незачем. Ведь Глава был первым, кто начал диалог после твоего возвращения с заточения. И твоё фривольное обращение в сторону Второго сочли за тёплые взаимоотношения обратившего с «дочерью» по крови. «Уточнять не буду — мало ли, какую предысторию им поведал лидер. Он молча слушает, и вы послушайте». — Что про Коичи скажешь? Как вышло, что твой обращённый работал на Рига, а ты — нет? — Я не в ответе за него. «Будто бы вы до сих пор за каждого своего отпрыска несёте ответственность», — процедила про себя, но вслух, разумеется, не голосишь о своём подколе. Некоторые из присутствующих кивают меж собой. Оно и логично, ведь спроси их «держите ли связь с теми, кого прокляли», они бы сказали, что их «дети» давно уж своих дедов родных переросли. Как будто каждый вурдалак обречён повторять написанный Первым сценарий: отпустить, уйти, разойтись. — Откуда? — спрашивает Пятый без всякой скромности, покачивая пальцем висячую серьгу, что блестит в ухе карминовой каплей с острыми краями. — На память от Седьмого? — Типа того, — нехотя отвечаешь, не желая вдаваться в подробности. Даже плечом слегка повела. Излишне усложнять диалог упоминанием отпадника, чтобы не пробудить тень прошлого, когда затаенные воспоминания о расколе секты Хакуя ещё оставались на поверхности. Вряд ли бы кто-либо начинал расспрашивать, но тебе казалось, что последнюю встречу стоит оберегать покоем молчания, как некрасивый артефакт. Особенно, когда в сознании мелькали образы его странного поступка, вытесняющие боль разбитого сердца. Иногда ты размышляла: грусть после отказа Урда тобой испытывается лишь потому, что её положено чувствовать; эмоциональный голод в мире, свободном от войн, пахнет скукой. Та поездка в Осаку — в город, где время оставило свои следы на потрескавшейся квартире с оторванными обоями, словно забытым шедевром, — вместе с попутчиками Микой и Феридом сейчас воспринимается, как меланхоличный сон, где каждая минута звучит, как последний аккорд в симфонии прощания. Этот луч света, пробивающийся сквозь форточку, что в конце концов захлопнулась, манил своей эфемерной красотой. Если бы только ты знала, что дни обоих были сочтены… Что бы сказала им напоследок? А тогда? Так часто случается, что последняя встреча кажется просто очередной, тогда как прощание может растянуться ещё на года. Дальнейшие мгновения предстали как пестрая пленка в молчаливом кинематографе, где отражения в зеркале — вопреки стереотипам — ясно показывают облик нежити. Нарисованные тобой стрелки подчеркивают узость глаз — сошедшая с полотна восточных картин. Вьются короткие волосы цвета благородного каштана. Если приглядеться, то в тебе запечатлены трещины от сражений, лишений и встреч с ужасом, а глаза стали молчаливым свидетельством слишком скорого и раннего взросления сироты. Чем-то смахивают на те же, что и у Микаэлы. Недоверчивые, холодные, задумчивые. И вот, погруженная в мрачные раздумья, ты осознаешь, что уже не сверкаешь свежестью новизны и юности. Кошмары, словно невидимые ножи, рано истончали твои силы, а бессмертие не сумело удержать молодость души. Говорят, что даже вампиры стареют — медленно, неуловимо, будто исчезая в сумерках времени. Порой ты чувствуешь себя так, будто прожила сто лет, как будто легкая, бойкая девчонка из подземелья утратила свою неукротимую энергию. Эта история забрала от тебя что-то дорогое, но ты не можешь точно назвать, что именно — слова словно теряются в бездонной пропасти памяти. Как ласточки, устремленные в вихре заката, превращаются в воронов, символизируя перемену нерушимой лёгкости. — Ты заведуешь казнями? — неожиданно спрашиваешь ты у Пятого, задумавшись о том, что, возможно, скоро тебя приговорят. Гипотетически. — Я не заведую — я исполняю их, — гордо заявляет, снимая с головы капюшон и отряхиваясь от липкого снега. — Ты жёсткий, — подражая образцу, ты стягиваешь багряный шарф, который падает на шею безвольным образом, подобно петле висельника, решившего отказаться от своих чокнутых замыслов. — Не более жесток, чем люди, — пожимает тот плечами, а ты думаешь о том, что он в общем-то чертовски прав. Вампиры, как известно, не раз указывали, что лишь люди способны убивать друг друга ради забавы. Упыри видят в смертных только худшее, то ли презирая за эмоции, за необдуманность, за поразительное умение всё разрушать; в то же время немного и тайно завидуя им — у них есть право ошибаться и строить новое, тогда как они — нетленные, — просто кочуют из века в век, не зная как бы скоротать безграничное время. Говорят, время — самый ценный ресурс. Бессмертные бы посмеялись с этой фразы. Горько так, безысходно. Далее тебя привели к резным дверям, украшенным элегантным золотистым рельефом, словно приглашая проникнуть в сердце древнего таинства. Рядом, как два стража времен, стоят Крул и Урд — один «родитель» по крови, другой как опекун. Инверсии одной запутанной истории. «Ты боишься?» — услышалась тихая насмешка откуда-то из глубины твоего внутреннего голоса. — «Поверь, с таким конвоем не тебе следует бояться». И вы входите в зал, где ожидает трибунал по твою душу. И для вынесения вердикта касательно Третьей и дальнейшей участи Японии… Несмотря на то, что ты когда-то отказалась от предложения Главы, до сих пор сама не смогла найти в себе причину для своего необоснованного колебания. Возможно, запестрела старая фраза, услышанная когда-то от Коичи: «где родился, там и пригодился». Или же ты хотела дать себе время остыть от своих нелепых, возникших из ниоткуда — почти в буквальном смысле из ничего! — симпатий, ибо самый действенный способ избавиться от одержимости заключён в том, чтобы держаться от объекта воздыхания подальше. Может быть, ты назло игнорировала совет Рига Стаффорда, или это была лишь банальная обида, тронутая твоим тщеславием, или ощущение незавершенности в родных землях. В сухом остатке пришла к тому, что твоё «нет» — это просто сборник всех вышеописанных причин разом. Принцип компота. — Почему тебя не было на собрании Основателей сразу после апокалипсиса? Нет, тебе не почудилось, но взор Урда Джиллеса стал чуть острее. Будто бы он предлагает тебе очень тщательно обдумать свой ответ. Или вовсе отказаться отвечать. — Я была в Сангвинэме, — неопредеоенно пояснив, всё равно поведала истину. Тебе только оставалось проконтролировать собственный голос, дабы он не дрогнул. — Кстати, действительно была, — внезапно оживляется Кай, придя на подмогу. «Спасибо за поддержку», — внутренне киваешь ему. Присутствующие вкрадчиво угукали, один другому переводит твои слова — снова вежливые кивки. Проскочила в их чертах определённая степень гласности. Тебе верят. А потом тема разговора внезапно меняется, так и не перейдя с японского на более комфортный для их общения язык. — К слову, о рангах… Кандидатура на Тринадцатый освободилась, — тот, кто завёл этот разговор, неспешно покосился в твою сторону, чтобы после вернуть взор к Главе. То ли намекал тебе пост отдать, то ли хотел указать на выход. Для тебя это означало, что твои пятнадцать минут «славы» закончились. Опрос завершён, и остались какие-то совсем уж непринужденные мелочи. — А что с Кроули? — необдуманно спрашиваешь, забыв даже узнать, дозволено ли тебе влезть в это обсуждение. За прошедший год о нём было мало вестей. После гибели Ферида он перестал мелькать во всяких непутевых рассказах. Говорят, что когда Кроули Юсфорд вернулся в подземелье, он сразу поведал о своём отказе вместе с Феридом идти против ренегата, подчеркивая: «эта не моя война». По слухам, в ответ на это владыка Совета мимоходом назвал Кроули «самым вменяемым представителем знати Сангвинэма». И тогда Тринадцатый Основатель почувствовал, как ледяной сквозняк обошёл его стороной, словно предвестник смерти, тихо добавив: умный малый. Его решение тогда помогло ему избежать гибели от рук Второго, хотя сам спасённый об этом мог только догадываться, но не знать наверняка. — Кроули занял место Седьмого. Ты не знала? — учтиво пояснили тебе, а ты сдержала облегчённый выдох. Хорошо, что его лишения обошли. Он явно не заслуживал позорного колпака дезертирства. В конце концов, этот рыцарь всегда был убеждён, что в любой зарубе главное вовремя слинять. — Вопросов больше нет? — едва успело показаться, что Второй здесь словно бы случайный или даже лишний. Что все вокруг намного опаснее и страшнее, но острые как бритва края его губ, взыскательная интонация и суженные глаза, что потемнели в немом сигнале для всех — нет, Глава всё же на своём месте. Он опирался локтем о подлокотник своего кресла, сложив ногу на ногу. Прочим стало нечего больше высказывать, как и допрос исчерпал себя после твоих чётких ответов. Твоё чутье облегченно выдыхает и ликует — так-то! Отлегло окончательно в тот миг, когда начальник клыкастого братства кивнул тебе на выход. Может, кто-то из аристократии заимел бы надежду подобраться к тебе и расспросить ещё чего-нибудь, подловить на несостыковках, но явила себя любимая отмазка «потом» и непрямой, но всё же запрет Главы: «обойдись без фанатичного любопытства». Истина осталась только меж вами четырьмя — Кай, ты, Крул и Урд. И вряд ли кто-то поддастся соблазну растрепаться о ней. Твоя персона как песчинка на фоне общих обсуждений. Но твоя победа осталась за тобой тихой и невидимой — выжила. А большего и не нужно. Всё прочее — буржуазный каприз.

***

…От стен отзывается томная, тяжёлая песня с северным оттенком. Ты не специалист в этих делах, но догадаться можно легко, что мелодия родом из скандинавских глубин. Утробная, тягучая, невыносимо тоскливая. И всё же прекрасная в своём трагичном напеве. Перевода, разумеется, не знаешь, только он и не требуется. Настроение мелодии таково, что охватывает желание тихо уйти, словно мучительной смертью, растворившись в объятиях мягких волн. На сцене предстали двое — мужчина и женщина. Два оперных певца. Женский напев мягок, тонок, слезлив; мужской же отбивает мотив будто колокол или расстроенный орган. Под подобные звуки организовывают гибель протагонистов. — Почему именно театр? — спросила ты, изучая пространство с преломлённым интересом и следом изумления. Не могло прийти в голову, что Большой Театр является одним из любимых мест Второго Прародителя. Об этом тебе сказал Кай в тот миг, когда ты услышала музыку ещё издали, чуть было не пройдя величественное строение со статуями бегущих лошадей и замёрзшего фонтана. «Если хочешь посмотреть — зайди, Лорд дозволяет входить всем. Тебя провести?» Ты тогда кивнула, не зная, что Пятый был совсем не прочь тебя где-то пристроить и уйти по своим делам. Ты же как неприкаянная, а возиться ему! Потому что он знающий, потому что ему доверяют. — Как я справилась? — первый вопрос с твоих уст после сбора Джиллесу. Когда вы расходились, мельком перекинувшись взглядами в коридоре собора. — Сносно, — бесцветно бросил вурдалак, пройдя без остоновки. И вы как мимо идущие — каждый по своим делам спешит. Слухи шепчут, что важнейшие архитектурные произведения самых узнаваемых достопримечательностей столицы были восстановлены по указу правителя в первую очередь. Не всем было ясно это нестандартное стремление к сохранению человеческой самодеятельности, однако никто и не пытался это разъяснить. Приказ ведь есть приказ, а с чего же еще начать реконструкцию Москвы? Джиллес почти никогда не называл этот город своим названием, для него это всегда «Третий Рим». Наследие культуры Константинополя. «Прямо как бриллиант — с каждой новой встречей всё больше неожиданных граней открывается в тебе», — думаешь в уме, обращаясь к бессмертному, наблюдая издалека и опираясь локтями на гладкие перила. Урд на твоё появление в главной лоджии толком не отреагировал, лишь дал наказ говорить шёпотом, дабы не сбить выступающих. Ты же застала его в расслабленной позе, облокотившегося о собственную руку с закрытыми глазами. Казалось, он намеренно обрывает все прочие органы восприятия кроме ушей. — История охотно перевирает события — её пишут победители, и их честность под вопросом. Лишь искусство, хоть и пристрастно, но держит суть эпохи. Оно не хитрит. Почти, — звучали слова, ускользающие от понимания твоего разума, но ты киваешь, пытаясь показать, что вникла в сказанное им. Поэты, художники, музыканты, танцоры, как ни смешно, были честнее летописей. Они говорили сердцем, а не разумом. Вы разговариваете полушепотом. Этого достаточно, чтобы не сорвать концерт, но достаточно для того, чтобы друг друга слышать. Может быть, сидящий у тебя позади мужчина по-настоящему испытывал уважение к человеческому таланту, ибо сам был хорош лишь в мастерстве прилежания и дипломатики. Он чрезмерно бледен, слишком скучен — поэтому его увлеченностью стала жажда к поглощению окружающих красок. — Поэтому ты позволяешь всем приобщаться к культуре? — осторожно уточняешь, наметив его краткий кивок и приоткрывающиеся веки. — Где нет культуры, нет и цивилизации. Творчество — это самый гуманный способ выплеснуть то, что тебя волнует, — произнёс тихо, вдумчиво, мудро… Ты уважительно угукаешь, возвращая внимание к сцене. Говорят, если тебя съедает грусть-тоска — пой; если переполняет злоба — танцуй. Чио была гейшей, следовательно, в искусстве она точно разбиралась. Если она могла видеть во всём этом суть, если она сама была произведением искусства, хоть и несовершенная, хотя очень стремилась; то и ты сможешь. Ты же как она. — Слушай, я между делом… — неуверенно начинаешь ты, опуская взгляд к полу и поворачиваясь полубоком к Джиллесу. Тот едва успел закрыть глаза, как ему пришлось вновь отвлечься от собственного эскапизма. — В общем, мы ещё виделись с Ригом. Мельком после всего. — Я уже догадался, — проницательно рубанул тот, уткнувшись своими бордовыми очами в блеск рубиновых украшений на твоих ушах. — По серьгам. Упоминание подарка с барского плеча твоего бывшего надзирателя заставляет тебя отвлечься. Был бы хвост, стыдливо бы поджала его. Ибо каждое мало-мальское воспоминание о последней встрече со Стаффордом, поднимало в тебе ворох сменяющих друг друга картин. Тех, где он сначала машет перед тобой шприцом с непонятным раствором, а потом откидывает его в сторону, хватает ладонями твоё лицо, — как тогда, — и вожделенно целует. Снова, снова, снова. Выпивает твою жизнь, твои страхи, твои переживания, твою усталость, но вместо них подсаживает тебе неведомого рода сомнения, странное томление и непонятную самой тебе надежду. И с каждой новой сменой кадра его губы спускались ниже. К шее. К шее? Чт-…? Это явно не то, что хотелось бы представить тебе, но оно упорно заселилось в твоих думах, не отпускало. И каждый раз, когда подобные фантазии заставали тебя, ты приходила в неистовое бешенство, готовая всё крушить и ломать, лишь бы самой себе не признаться, что этот чëртов единственный в твоей жизни поцелуй был! И был с тем, с кем меньше всего хотелось. Да кто угодно — только бы не он! Эталонная скотина. «Стерпится — слюбится», — грубо издевалось чутье, на что ты саму себя била по рукам с криком: «заткни хлебало». Только одно утешает — поднимающаяся волна негодования к Ригу за его прощальную выходку оказывается сильнее смятенного смущения перед Главой Совета из-за этого дурацкого отказа. И теперь подавляешь лихорадку своей ярости сдержанным вдохом, вертаясь к вашей беседе. — А, да… — неловко касаясь пальцами тускло блистающего камня в серебристой серьге, ты собираешься с мыслями и, наконец, переходишь к главному. — Он просил меня передать тебе, но я всё никак не могла найти нужные слова, повода. Всё так навалилось: я обиделась, ты обратно улетел, потом забылось и… — Хватит мямлить, — слегка подгоняет Глава Совета без упрёка, перебивая твои сбивчивые и стремительные речи, которые ходили вокруг да около. Вот уж в чем были очень похожи двое старейших вампиров, так в ловком жонглировании меж откровениями и пренебрежением. Может, они даже не нарочно — само собой получалось. Как им удавалось так близко подвести тебя к своим сокровенным тайнам, а затем воздвигнуть титановое ограждение? «Риг просил передать, что он прощает тебя. Сказал, ты знаешь, за что». Наступила тишина, и даже пение, казалось, сбавляет громкость. Ты не видела его, но почему-то каждой фиброй своего существа почувствовала, как на смуглом лице упыря проступила безжизненная и скупая полуулыбка. Урд Джиллес никогда не улыбался. Вообще никогда. Даже когда позволял себе язвительную иронию или слушал нечто настолько нелепое, что могло охватить смехом кого угодно. Надеюсь, ты сможешь простить мне моё бездействие… «Спасибо, что передала», — почти равнодушно-вежливо излагает тот тебе в спину, и ты слышишь, как он поднимается с места. Как шелестит его плащ, который он укладывает себе на согнутый локоть. А потом раздаются неспешные шаги. Он уходит. Но, как это нередко бывает, ты не увидишь, не поверишь, но вдруг почувствуешь как трескается лёд и разливается река под первыми солнечными лучами приходящей весны. Оживают древеса. «Высокие у вас отношения. Не знаю в чём суть вашей ссоры, почему в итоге вы разбрелись, но точно скажу, что роднее друг друга у вас никого нет. И прощению Риг научился явно у тебя…» И как по закону распоследней мелодрамы, никто из вас обоих не знал, что эта встреча последняя. Хотя казалось, их будет ещё много. По делу или просто так. Жизнь бесконечна — определенно бы столкнулись ещё. Завтра ты уже отбываешь в Японию.

***

…Не знала почему, но время от времени ты возвращалась к месту реванша. Того, что засело у подножия знаменитой горы. Наблюдала, как люди и вампиры возглавили реконструкцию разрушенных или ещё не до конца домов, небоскрёбов. Сама не знала, чего ты искала здесь раз за разом. Временами тебя тянуло к останкам позабытых бункеров, где ржавчина ест металл и пугает тишина; иной раз — ноги сами уносили вдоль набережной, где мокрые доски скрипят под ветром… Вдыхая сырость, ты спрашивала себя: для чего всё это? В мыслях часто всплывал потерянный тобой нож и похороненное в морских пучинах сердце Первого. Вряд ли теперь их возможно найти… Но блуждающим призраком будто самой себе ковыряла раны, едва ли примирившись с тем, что произошедшее было не сном, а явью. Как будто ты ещё надеешься снова найти в битых стенах под землей залегшего на дно Рига. Как будто ждёшь, что волны выбросят к ногам тот кинжал и сердце. Как будто внезапно найдётся выживший Микаэла с дырой в груди. Не было понятно и сейчас, до какого-то неназванного компромисса сумели дойти одержимые битвой повстанцы и избалованные веками бессмертные; но воздух уже впитывал новые нотки надежды — звенящий, едва уловимый запах. Хотя, как обычно бывает, солдаты, прошедшие сквозь выжженные поля, редко могут уместиться в мирной действительности — трещины праздника проступают в суете, радость коротка, а горечь течёт временем, как дождь по стеклу. И ты сама вдруг осознала себя чем-то вроде беспокойной тени, неприкаянным духом, который наслоил внутри несказанные сотни историй, но которому не дано их выговорить — некому поведать ту истину, что поселилась в костях. Свидетель с клеймом молчания. Порой рука сама тянется к тетради, в которой собираются чернила твоих исповедей, но чаще судьба этих страниц проста — либо скормить их волнам, пусть соль моря примет все сказанное, либо стать горстью горячего пепла. Да и повесть твоя — какой-то мрачный и витиеватый узор. Она началась как у всех нормальных людей, перемкнула после апокалипсиса, а потом рванула вниз и вверх как кардиограмма. Время неумолимо и ядовито — оно скользит по коже, оставляет царапины, даже древние амфитеатры, стоявшие века, растрескиваются, истончаются и рушатся под давлением этого всезабвенного течения. И вот, едва поймав отсвет в мраморной пене прибоя своими холодными глазами — сверкнувший среди мутных волн осколок света, — ты замираешь, щуришься, ближе вглядываясь, втягиваешь в себя влажный воздух. Со скрипом закрываешь тетрадь, выдыхаешь, направляя шаги к находке. Кто знает — не останется ли это странным трофеем безмятежных времён, достойным стать музейной реликвией для потомков, чтобы им напоминать: когда-то, задолго до них, подобные вещи были привычными, а теперь исчезли, живут лишь в разбитых легендах? А часы всё тикают — эпохи сменяются, и когда-нибудь по этим выжженным полям уже не будут маршировать армии, а закружат толпы туристов, голодные до броских кадров. Ты приближаешься к загадочному предмету — грозная острота всё яснее проступает сквозь мокрый песок. Холодная сталь, тёмная от грязи и мазута, но не потерявшая ни своего предназначения, ни зловещей привлекательности. Сколько было шансов вновь столкнуться с ним — один к тысяче? Ты не удержалась, хохотнула, почти испугавшись того как тонко могут материализоваться мысли. Крул как-то говорила: «Проект Рига всё же дал кое-какие плоды. Теперь мы — вампиры — не просто наблюдаем, а пристально контролируем часть лабораторий, отслеживаем. Думаешь, у секты всё-таки не осталось тайников? Пф-ф. Сейчас там варят лекарства. Сокращённое человечество нужно же как-то вылечивать. Фармакологический завод под нашим присмотром… Ну-ка угадай, кто всем этим заведует?» — Он самый? — Он самый. Условно. В ответ издаешь своё уже фирменное «хм-м». Косишься на найденный нож в своей руке и понимаешь, что обнаружен повод навестить благочестивое мероприятие. Вписаться. Типа плановый обход.