Акт седьмой. Близкие контакты

Сцена первая. Арсений страдает, а Антон не ревнует

Арс узнал первым. Или знал уже и дал это понять. Или… Случилось это прозаично, что совсем не подходит Арсу, но необъяснимо, что Арсу подходит куда больше. История короткая, на самом деле. Он застукал Антона и Веру за разговором в гримерке. Антон отговаривал Веру от зеленых перьев, Вера настаивала, что повод требует эпатажа. Антон почти преуспел, но на горизонте – на пороге, – показался Арс. Закатил глаза, фыркнул, поджал губы, как он умеет, и заявил, что лучше бы романы крутили приватно, а не на весь честной народ. Антон удивился. Он иллюзий не питает – поводы думать о чем-то таком они с Верой определенно подкидывали. Антон вообще врать не умеет, совершенно нет, он едва к «Игре в правду» приладился, да и то – Позов его читает и, возможно, поддается из жалости. Но – перья? Камон. Чем скандальны перья? Ну, чем-то скандальны – что и объясняет нешуточную к ним тягу Веры и жалобные отговаривания Антона, – но явно без, ну, претензий. Перья и перья. Просто перья. Что тут… такого? Но Арс теперь сидел на диванчике с абсолютно безразличным выражением лица, это доставляло легкий дискомфорт, поскольку дебаты на тему перьев к логическому завершению не пришли, съемки на носу, Антону надо еще сказать пару ласковых Вере – на всякий случай, она какая-то чрезмерно заряженная и экзальтированная сегодня, – а Арс своим всезнающим еблом отвлекает и сковывает. Вот так они и существовали около минуты: Арс, делано увлеченно листающий телефон, Антон, вылупившийся на Арса, Вера, все еще перебирающая полюбившиеся шмотки. – Ты так и будешь, эм… – за здравие начинает Антон, но сдувается в конце: – …тут сидеть? – А ты так и будешь тут стоять? – ловко парирует Арс, и тут-то Антон понимает: у Арса говнистое настроение. А когда у Арса говнистое настроение, конструктивный диалог невозможен. – Ну, я планировал еще немножко постоять, да, – аккуратно соглашается Антон. – А я планировал посидеть. Понятно – так подумал Антон. На самом деле, ему ничего не понятно. Головоломки, можно сказать, множились. Их можно даже проранжировать. Первая: Арс уже знал или только понял? Вторая: если Арс понял сейчас, то что их выдало? Ну не перья же, это даже для Арса ту мач. Третья: а что, собственно, с Арсом? Четвертая: куда и как деть перья, чтобы Вера их не нашла? Антон решил следовать согласно своему стройному рэнкингу: – Ничего мы не крутим, – и глянул на Веру в поисках поддержки. Вера сначала теряется, а потом на нее снисходит, по ощущениям, мощнейшее озарение, так что она округляет глаза и активно кивает. Арс, который оторвался от мобильника, буквально переступив через себя, выгнул бровь: – У тебя все на морде лица написано. – У меня?! – возмутился Антон. – А у меня? – влезла Вера. – И у тебя написано, – пожал плечами Арс. Такое Веру озадачивает, мыслительный процесс действительно отражается на лице, так что Антон не находит причин не верить Арсению. И потом – ну мог бы Арсений Антона наебать? Вообще, мог бы. Но не в том он настроении. – А давно написано? – интересуется Антон. Арс, кажется, раздражается еще сильнее, как будто это не он приперся с бухты-барахты, расселся и развонялся. – Я как-то не слежу за календарем. Тут уже Антон начинает раздражаться. У него вообще с самого утра не заладилось. Антон, кстати, умудрился поваляться с температурой всего три дня, один из которых Вера отважно откармливала его малиной, медом, чаем, бульоном и какими-то лекарствами, о которых Антон слышал в первый раз и которым не очень-то доверял, но послушно жевал под давлением любимой женщины. Когда температура перестала тестировать неприличные отметки, Вера быстренько уехала, сославшись на дела. Какие там у Веры «дела» Антон не особо размышлял – наверное, какие-то точно есть, – но иногда все-таки обидчиво думал, что могла бы довести лечение до конца, поставить на ноги и уже потом… Но утром четвертого дня – то есть сегодня, – Антон был бодр и свеж достаточно для того, чтобы ехать на съемки – хоть какие. Например, те самые съемки, которые Вера со Стасом коллективно отменили на всю неделю и которые Антон сам восстановил (ну, на словах), потому что пятилетку за три года и все такое. Вот и выяснилось, что не все вертится вокруг Антона – гость, запланированный на «Контакты», уже занял все дни чем-то другим, в чем гостя обвинять было бы странно. Новость эта Антона шардарахнула по бошке, как раз когда он варил кашу, так что все выкипело, пришлось оттирать плиту, Антон обжегся, выматерился насквозь, залил кухню водой, вывел из строя плиту на минут эдак тридцать… В общем, в итоге Антон сильно огорчился и потом еще позвонил Вере и нажаловался. Вера все выслушала – Антон повторил свои неглубокие мысли несколько раз по кругу, – и сказала какую-то хрень, типа: «Мы сами управляем своей судьбой». Как выяснилось немного позднее, Антон бунт поднял напрасно. Выяснилось это, когда перезвонил Стас и сказал, что, если Антон готов к труду и обороне, можно, в целом, и отснять мотор. С кем – не принципиально. Как выразился Стас: «Вон Вера нихера не делает, по офису шатается как неприкаянная». Антон снова вспомнил, что у Веры же вроде как были дела, но внимания не заострил. Короче, в оперативном режиме организовались и решили залепить «Контакты» с Верой – она все равно когда-то там в пайплайне стояла. Вера, к удивлению Антона, не сопротивлялась. И вот они здесь. Препираются насчет наряда и ждут съемки. Но все равно дерганый Антон в своей говнистости сегодня мог бы посоревноваться с Арсом. Хотя, очевидно, проиграл бы: Арс – мастодонт жанра. И тем не менее: – Арсень, – начинает Антон, набрав в легкие побольше воздуха, – если у тебя говно настроение, так и скажи: «У меня говно настроение». – У меня говно настроение, – послушно отзывается Арс. Что ж, это было неожиданно легко. – Ну тогда не мешай рабочему процессу, – Антон разводит руками и зыркает на Веру – та как раз выуживает с вешалки что-то блестящее и подозрительно напоминающее пайетки. – Фэн-шуй засираешь. Если гора не уходит от Магомеда, то Магомед, в целом, может свалить подальше от горы, но у Антона, поверьте, только иллюзия выбора. Оставлять Веру наедине с зелеными перьями Антон не намерен. – Это я еще не засираю, – зловеще шелестит Арс. – А вы не в курсе? – Антон и Вера, видимо, в курсе еще не были. – Наш блистательный тур по необъятной превращается в семейный пикник. К нам присоединяется Маша. А, ну да. Антон, может быть, был уже в курсе. Ну, по крайней мере, он догадывался, что это неизбежно – Арс когда-то что-то Маше пообещал, а у Маши очень хорошая память, а еще у Маши как раз отпуск – такое случается раз в век. И Маше Антон искренне был бы рад. Да и Арсений как будто не просто так подпись в ЗАГСе оставил, верно? – Это плохо? – аккуратно вставляет Вера – Антон уже успел незаметно оттащить ее от вешалки и придерживает теперь на всякий случай за ремень на джинсах. – А я не закончил, – хмыкает интриган-Арсений. – Знаешь, кто с Машей идет в комплекте? – Петя? – Антон обрадовался еще больше. – Петя, – замогильным голосом подтвердил Арс. – Петя? – переспросила Вера с неподдельным удивлением, что Арс, видимо, счел тем самым, достойным, живым, человеческим, не-Антоновским откликом на свою боль. – Ага, потому что он, цитата, «волнуется за кровинушку свою». Но я думаю, что ему нехер делать. Повезло, кстати, что удалось отговорить Машину маму. – Петя, который Машин брат? – все пытается въехать Вера, и Антон ей искренне сочувствует, но нагло радуется, что внимание переключилось с ассортимента Мет Гала на Арсеньевскую беду. – Петя-Петя. Которому, кстати, как выяснилось полчаса назад, снова эвакуировали машину. И который, как выяснилось пять минут назад, ждет, что я, опять цитата, «подкину его на Остоженку, по пути же». Отсюда до Остоженки – как до Луны пешком. Антон чувствует, как его собственное раздражение тает перед монументальностью Арсеньевских страданий. Он даже про перья на секунду забывает. – И что будешь делать? – спрашивает он уже с долей сочувствия. – Что я буду делать? – Арсений смеряет его очередным негодующим взглядом. – Я буду сидеть на этом диване. Сидеть и надеяться, что Петя, в конце концов, вспомнит про существование такси или каршеринга. Или пешком пойдет. Мне похрен. – Но он же твой… де-факто родственник, – осторожно замечает добрая Вера. Вера вообще ситуацию не чувствует. – Ро-одственник, – тянет злой Арсений. – Он сейчас небось звонит Маше и жалуется, что я не отвечаю на сообщения. Но Арсово несчастье, похоже, не на шутку тронуло отзывчивую Верину душу. Она совсем отцепляется от Антона, игнорирует вешалку (Антон облегченно выдыхает), подсаживается на диванчик к эпицентру раздражения – но так, осторожно, на краешек, – и принимает очень скорбный вид. В руках у нее, тем не менее, все равно откуда-то возникла страшная зеленая пушистая хрень, больше похожая на огромный черлидерский помпон. – Не грусти, – бесхитростно советует Вера, на что Арсений скрипнул зубами – Антону кажется, что он услышал, как стерлась эмаль. – Ты же флегматик, – вот теперь Арсений выгибает бровь. – Но с чертами аналитического сангвиника! – быстро исправляется Вера. – Вот и анализируй. Они друг друга нейтрализуют. – Маша и Петя? – Ага. – Нет, скорее Петя всех заебет. Машу в первую очередь. – Не может быть, – Вера качает головой и подтягивает свой пушистый ужас к груди. Антон печально заключает, что без ебанины сегодня не обойтись. – Уверена, где-то в глубине души… Нет, я его, конечно, совсем не знаю – я его даже не видела, – но где-то в глубине души он точно замечательный человек. Жена же у тебя классная? – Арсений нехотя кивает. – Вот, не из родни, а в родню. Яблочко, как говорится, от яблони… Ни развить мысль, ни успокоить тревоги Арсения, ни выпроводить его же восвояси, что было бы идеальным завершением сцены, Вера не успела – открылась дверь, явился Петя. Не просто Петя – ПЕТЯ, в его максимальном, экзальтированном и деловом воплощении. Такой Петя обычно сворачивает горы, особенно когда его никто об этом не просит. Он – в костюме на белую рубашку стоимостью, скорее всего, два гонорара за проведение какой-нибудь свадьбы среднего бюджета, светится наручными часами и лыбой во все тридцать два, галдит в трубку и размахивает папкой загадочного содержания. Петя, сколько Антон себя помнит, всегда шатается с какой-то папкой, никогда ее не использует, а на вопросы о ее происхождении снисходительно ухмыляется и хлопает по плечу. Когда из Петиных уст звенит «Так точно, Вячеслав Зарлыканович!», Антон отчего-то вспоминает, как Петя пытался убедить его вложиться в стартап по доставке узбекских лепешек на электросамокатах с встроенным караоке. Антон тогда изящно слился, Арсений потом с Антоном не разговаривал неделю. Но, как ни крути, к Пете Антон питал слабость – Петя Антона никогда не задалбывал. Ну, почти. – Здарова-здарова-здарова, – тем временем продолжает Петя, сбросив звонок, пожимая руку Антону, целуя ручку еще больше, чем раньше, удивленной Вере и укоризненно вглядываясь в Арсеньевское лицо. – Арсень, родной, опаздываем. Давай-давай, руки в ноги, время – деньги, работа – не волк… А вы – Вера? А это что такое? Антон погорячился – Пети все-таки очень много. Антон чувствует некоторое душевное единение с Арсением. – Это эко-мех с длинным ворсом, – на автомате отзывается Вера, совсем уж сбитая с толку. – Восторг, – со знанием дела заявляет Петя, а Вера заливается счастливым румянцем, и Антону на такую Веру очень приятно смотреть, но он также понимает, что мотор будет ярким, без вариантов. – Это кибер-гранж? Или нью-винтаж? Изумрудный вам к лицу. Арсений! – Антону Арсения жалко, честно. – С каждой секундой промедления я теряю миллионы! – У тебя тачка на эвакуаторе уехала, какие миллионы. – Детали, Арсень, детали! – отмахивается Петя, энергично дергая за манжеты рубашки – папка-то под мышкой, Антон за папкой следит. И за Петей. И за тем, как глупо улыбается Вера. – В бизнесе главное – движение. Вот поэтому ты не бизнесмен. Давай, вит, вит, мон ами! Верочка, вуз эт шармант и все такое. Неизвестно, впечатлился ли Арсений французским шиком (Антон уверен, что да), но воля его сломилась на глазах: Арсений тяжело поднялся на ноги – как подводная лодка, всплывающая с глубины, – тяжело вздохнул, нарочито медленно убрал мобильник (тоже не без тяжести) и побрел к выходу. По пути кинул на Антона ненавидящий взгляд, в котором, впрочем, просматривался крик о помощи. И Антон помочь хочет, но не очень сильно. А когда Антон с Верой остаются наедине, она любовно разглаживает свой изумрудный эхо-мех с длинным ворсом и загадочно склоняет голову набок. Антон молчит какое-то время – в ушах все еще стоит остаточный после явления Петра народу гул, – а потом для проформы залезает в переводчик. Не то чтобы Антон совсем уж дремучий, но он просто проверит. – Не такой уж плохой этот Петя, – пожимает плечиками Вера как раз в тот момент, когда Антон убеждается, что «шармант» равно «очаровательна». – У него точно есть чувство прекрасного. – М-гм. – Мне кажется, я его где-то видела. – Возможно. Реально могла, потому что Петя, который, опять же сколько Антон себя помнит, занимается хуй пойми чем и рубит при этом какие-то несметные бабки, периодически ошивается у них в офисе – еще с тех времен, когда имел сотрудничество с «Импрокомом» по контракту. Контракт закончился, сотрудничество – тоже, профессиональное поприще Пети по-прежнему оставалось загадкой, но сам Петя так никуда и не делся. Другое дело, что захаживать стал реже. Сейчас Антону думается, что и слава богу. – Ну и что, – Вера подпрыгивает с дивана и натягивает на себя черлидерский помпон. – Штирлиц еще никогда не был так близко к провалу? – Че? – Антон не врубается, потому что у Антона бошка занята французским и «чувством прекрасного». – А, ты про Арса? Да он не сболтнет. Ему пофиг. – Думаешь? А откуда… – Ну не знаю, может, Арс решил, что я бы просто так не поселил у себя в квартире коллегу. – Может, – охотно соглашается Вера – она уже рассматривает свой образ в зеркале. – Но я вообще хотела сказать – откуда он меня знает? – Кто? Не-не, Антон не идиот, все он прекрасно понимает. Просто прикидывается. Может, если он прикинется, разговор свернет в другое русло и не придется из себя что-то строить. Хотя Антон и так ведь строит – идиота. Один хрен, получается. – Ну Петя. Мы не знакомились. – Да Маша рассказала, – твердо заявляет Антон и стягивает с Веры зеленый пиздец. Вера выглядит немножко оскорбленной, но решает не спорить. – Или Арс. Не знаю. – А может, он меня просто запомнил? Я же Машу запомнила – ну, чуть-чуть. – Да вряд ли. – Считаешь, что у меня заурядная внешность? – хмурится Вера, а Антон восхищается истинно женской способностью выкручивать конструктивный диалог в какую-то хуевину. – Не считаю, – терпеливо отзывается он. Бросает помпон на диван, впитавший в себя страдания Арса, укладывает ладони Вере на плечи, ставит подбородок ей на макушку и глядит в зеркало тоже – на них обоих в отражении. – Самая классная у тебя внешность. Я вот тебя как увидел – ваще сразу запомнил. – Ну даешь, – ухмыляется Вера – ее светлые глаза, пока еще не измалеванные ярким мейкапом, задорно сверкают в электрическом освещении. – Ну романтик. – А то, – руки сползают ниже, на талию – Вера в какой-то безразмерной футболке, так что только наощупь можно угадать контуры ее тела, – опоясывают живот, пробегаются по бокам и прижимают крепче. У Веры на лице снова расползается румянец, Антон чувствует, как под пальцами дрожит ее кожа – да-да, он уже забрался под футболку, потому что может, – а его, бесспорно, железная выдержка понемногу плавится, что чревато, ведь они в гримерке, а замков-щеколд в помине нет, но если, например, припереть стулом… А потом бошка встает на место, когда в памяти всплывают ровно такие же Верины красные щеки – в ответ на Петины закидоны. Антон ловит себя на том, что былого восторга от Петиной личности он больше не получает. Он ослабляет хватку, но не отпускает совсем. Вера, кажется, ничего не замечает, кокетливо откидывая голову назад, чтобы дотянуться щекой до щеки – Антон чуть наклоняется, чтобы было удобнее. – Ну что, господин ведущий, – говорит она, а в голосе такие нотки, какие Антон доселе не замечал – или не было их вовсе. Вера вообще за последние несколько дней переменилась практически кардинально, и Антон пока не определился – восхищается он или опасается. – Перья ты забраковал? – Бля, Вер, ну перья реально перебор. – А шуба? Эко, – Вера выкручивается в Антоновых руках, так что объятие не размыкается, но теперь они нос к носу – и хитрый прищур только добавляет чертовщинки, той самой, которой Антон то ли опасается, то ли… – Независимые эксперты дали добро, – а потом Верин взгляд затягивается очередной задумчивой поволокой. – Хотя это он просто перья не видел. – А, ну еще бы. Антон и звучит, и чувствует себя как-то уязвленнее нужного. С одной стороны, Антон, он извиняется, реально ведущий – его слово что-то да весит, верно? Типа, сказал – в кадре без перьев, значит, без перьев. Хотя Гагариной он вот правила не диктовал. Отсюда вытекает следующее: Антоново слово в принципе как будто ну хоть что-то, ну хоть капелюшечку должно весить. Как будто – ну можно прислушаться, Антон редко хуйню несет, только когда хлопнет лишнего. А кто не несет хуйни, когда лишнего хлопнет? Короче, можно было бы к Антону прислушаться. Он же хочет как лучше. Или просит – чтобы было лучше. Ну, по крайней мере… Антону, по крайне мере, кажется, что его мнение для Веры должно быть хоть немного поувесистее мнения независимых экспертов. Эксперта. Одного. Антон сдерживается, чтобы не сморщить нос на собственную тупость. От Веры – чуткой, доброй и какой-то излишне эмпатичной, это не скрывается. – Ты чего? – удивляется она. Антон жмет плечами: – Да ниче. Че там – перья, да? Это типа – «дух Рио-де-Жанейро»?.. – Ого… – ахает Вера удивленно. – …Если по следам экспертов-то… – Ого-го! – теперь Вера ошарашено качает головой, и Антон все-таки решает заткнуться. – Антон, ты что? – Что? – Ты ревнуешь что ли? – и вопреки всем законам Вера расплывается в довольнейшей широкой улыбке. Антон смущается, теряется, тушуется – и пялится в потолок. Ну так, чтобы периферическим зрением улавливать Верину морду лица – наглющую и заговорщическую. – Я? – Антон выходит на фальцет. – Нет. – Нет? – прищуривается Вера. – Да ну не выдумывай, – морщится Антон. – Давай, вон, – и кивает в сторону дивана, – натягивай свое безобразие. Вера тянет загадочное «ла-адно…», выныривает из Антоновых рук – тут же становится прохладно, – и вновь вцепляется в свою пушистую хрень. Антон смиряется – зеленая так зеленая, пушистая так пушистая. Хрень так хрень. Антон-то что? Антон же не из этих. Ревность – мимо.

Сцена вторая. Сапрыкин, Укупник, Цой и жених

При ближайшем рассмотрении помпон оказался волосатым пиджаком. Из эко-меха и все дела. Мимо Антоновых радаров также проскользнули волосатые перчатки, они – белесо-серебристые, в тон блестящим каблукам, одним из которых Вера деловито помахивает, устроившись на диванчике и закинув ногу на ногу. Антон вот разодет в смарт кэжуал бэйсик стайл и полностью доволен выбором стилистов. Удобно, комфортно, нигде не жмет. Не пиджак, конечно, за туеву хучу деньжищ, но тоже, знаете ли, неплохо смотрится. Вера успела понервничать, походить из угла в угол, помять пальцы – до того, как натянула на них волосатые перчатки, – повздыхать. Но, что примечательно, на Антонову заботу и успокоительные мантры Вера особенно не реагировала – она их просто пропускала мимо ушей, механически кивая и оставаясь в себе. Так что Антон попытки оставил – ему бы самому настроиться. А что там у Веры в голове, он даже думать опасается. По разным причинам. Сам-то Антон сегодня на стреме – выкипевшая каша задала тон дню, дальнейшие события не добавили настроению позитива, голову перед съемками пришлось мыть дважды, потому что глина для волос оказалась какой-то дурацкой, звук, естественно, не с первого раза завелся… И, глядя на Веру, он все еще не знает, чего ожидать от мотора. С одной стороны, Вера выглядит достаточно… Уверенно. Победоносно вздернула нос, листает свой телефончик, старается не есть помаду на губах и, в общем и целом, не паникует. Антон оценивает такой настрой как ведущий к некоторой степени успеха. С другой стороны, это же Вера – генератор несчастных случаев, и, хотя так навскидку Антон не находит потенциальных источников лажи, все равно старается не терять бдительности. А с третьей стороны – они впервые в кадре только вдвоем, и если до текущего момента Антона это обстоятельство не напрягало, то теперь он ловит себя на том, что дольше необходимого засматривается на Верины веснушки, Верину шею, Верины туфли. Благо запись не идет. – У меня очень много контактов, – бормочет Вера в пустоту, хмурясь и поджимая губы. А следом поднимает глаза и глядит Антону в душу: – А позвонить особо некому. – Не парься, – привычно откликается Антон и подсаживается ближе. – Если че, звякнем Позу. Или Арсу. – Арс нас пошлет. – А потом перезвонит. Плавали, знаем. Давай поужинаем сегодня? Всякий интерес к телефону Вера теряет – на ее лице проступает высшая степень экзальтации, ну и все, Антон поплыл. – А чего это ты? – тем не менее в голосе ее проскакивают подозрительные нотки. Чего-чего. Антону отчего-то резко захотелось показать, что он классный. То, что он периодически спасает Верину задницу от всякого рода проблем – что, кстати, нельзя назвать альтруизмом, потому что у Антона есть корыстный интерес в том, чтобы Веру не прихлопнуло какой-нибудь сорвавшейся со стены полкой, – это, конечно, хорошо. Это Антон молодец. Только вот это же совсем другое. Цветов Антон Вере не дарил, в кино не водил, в ресторане не кормил, подарков (сковородка не в счет) – не делал. А Антон же накануне чуть не ебнулся от того, насколько все быстро и непоследовательно. Сейчас по плану что должно быть? Конфетно-букетный период, так? Так. Вообще говоря, не то чтобы скип первичных признаков конфетно-букетного периода серьезно волнует кого-то из них – Вера несчастной не выглядит, Антону тоже норм. Наверное, как думается Антону, это потому что они давно знакомы, работают бок о бок, повидали всякой разной запары. Они хорошо друг друга знают. Повод ли это для того, чтобы пропустить букеты и конфеты? Непонятно. Какой-нибудь Петя не пропустил бы. Антон тряхнул головой и вспомнил, что от него вообще-то ждут ответа. – Ну мы никуда не ходили с тех… пор, – …как сгорела Верина квартира. Ну, и как Антон пал смертью храбрых под гнетом простуды поганой. Вера бросает взгляд на операторов, думает немного и возражает: – Спалимся. Это правда. Антон об этом думал, но также он думал, что по ходу дела разберется. Стас гаркает, что, мол, пора стартовать, Антон жестом просит две минуты. – Тогда можно дома. Я что-нибудь приготовлю. – Не надо, – ужасается Вера. – Лучше у меня. Ну, в отеле. Там можно даже ничего не готовить. Там еще есть балкон! И телек! Но… – и мнется как-то непривычно. – У меня сегодня дела. И завтра дела. – Ясно, – кивает Антон и старается спрятать досаду. – А послезавтра отчаливаем. Да, послезавтра они отчаливают в «блистательный тур» вместе с доброй половиной Арсеньевского семейства. Вместе с Машей, которой Антон очень рад, и Петей, которому Антон рад куда меньше. Или которому вообще не рад. Стас гаркает повторно, Антон просит еще минуту, Стас шлет Антона нахуй прямым текстом, Вера хлопает Антона по коленке, и вот они расползаются по разным сторонам дивана.

***

– Знает ли… Ну и чему Антон, собственно, удивляется? Нет, Антон все-таки удивляется. Список контактов Веры вроде обычный, а вроде какой-то ебанутый. Как только ее непривычно неприглядный телефончик (Антон имеет в виду – без стразов, пушистой хуйни, перьев и прочей бесовщины) попал к нему в руки, он на пробу листанул от начала до конца и сразу уловил какую-то закономерность. Но проанализировать эту закономерность Антон смог, только вчитавшись. И все равно не понял. К «подруге 1», «подруге 2» и «подруге 3 (будда)» вопросов особо не возникло. Вопросы возникли к «врачу (скорее всего)», «мнимой охране», «гриму Настя бог» и «гриму Настя ад». Еще там был «продюсер!!!» и собрат его «продюсер?», а также «я вчера», «я сегодня» и «я обновленная». Когда Антон дошел до перечня Арсениев: «Арсений рабочий», «Арсений не брать» и «Арсений если очень надо», – то подхмыкнул, потому что после плюс-минус декады совместного труда он и не подозревал, что у Арса аж три номера. Еще Антон нашел себя: «Шастун (рабочий, но можно)» и «Антон сердце», эмодзи Вера, видимо, не использует принципиально. – Знает ли «флорист (был флирт?)»? – спрашивает Антон и поднимает глаза. Вера задумывается. – Я так и не поняла. В смысле, он очевидно говорил подтекстами, но я была не в кондиции, чтобы читать между строк. Но я туда больше на всякий случай не хожу, он путает цветы. И цвета. – Значит, не звоним флористу? – уточняет Антон. – Ну, – Вера снова задумывается, и Антону становится очень смешно. – Нет, не надо. – Ладно. Сама, может, знаешь, кому? Вопрос легкий, для разогрева, на самом деле. Хотя Антон бы не ответил. Хотя Антон прекрасно знает, что Вере креативщики не подсунут задачки-неберучки, потому что Вера часть команды, часть корабля – причем та самая, которая всю дорогу придумывала говновопросы. – Давай Сапрыкину попробуем, – пожимает плечами Вера, и Антон очень рад, потому что, во-первых, Сапрыкин у него в «Контактах» был, а значит, отнесется с пониманием, а во-вторых, Сапрыкин просто классный чел. – А как он записан? – Не помню. Что-то грустное. Они звонят «грустному беспринципному сценаристу», потому что Сапёр когда-то там писал «Беспринципных» и потому что Сапёр «ну, объективно грустный», как сказала Вера. Сапёр ситуацию спасает – Антон с досадой понимает, что и сам мог бы вспомнить: Виктор Сухоруков умудрился сыграть и в «Брате» и в «Елках». Вера не получает штраф, сохраняет отведенную на звонок минуту и очень широко улыбается. – Знает ли, не побоюсь этого, «Укупник старый»? – Ой, – выдыхает Вера и хлопает глазами. – Ну, он алкоголик. – Укупник-то? – лыбится Антон. – Очень интеллигентный алкоголик, с другой-то стороны, – продолжает Вера. – Вообще, он из вот таких алкоголиков, которые много чего знают. – Погоди-погоди – это реально Укупник? – Нет, его зовут Вениамин. Фамилию не помню, иначе бы записала, – Антон в этом сомневается. – Но там история… И Вера рассказывает о временах, о нравах. Точнее, о том, как еще в эпоху то ли преодоления высшего учебного, то ли незадолго после ее мотало внутри и за границами России – «за опытом и вдохновением», как она выразилась. Алкоголик Вениамин, со слов, всегда был душой мятежной, так что мотался вместе с Верой и ее подругой буддисткой куда бог пошлет. Рассказывает Вера, как однажды задержали рейс, как все много пили, как с трудом долетели либо до Самарканда, либо до Рима, как алкоголик Вениамин тяжело поднимался со своего места после посадки и как на весь самолетный салон проорал Вере в ухо, что «мужик сзади пиздец как похож на очень старого Укупника». Мужик ответил, что он и есть Укупник. – Реально Укупник? – А я не помню, – улыбается Вера. – Я и тогда была не в кондиции. А потом они звонят Вениамину-алкоголику, и Вера долго пытается выудить из его путаного сознания, откуда и куда течет Нил. Вениамин упирается от трезвой мысли всеми четырьмя конечностями (судя по звукам из динамика), но Вера настаивает «Ну, снизу вверх же!», а потом еще «В море впадает!», так что Вениамин все-таки соглашается под Вериным напором и заключает, что Нил впадает в Красное море. Вера – ответом довольна. Ответ – неправильный. Они выбирают еще какой-то ебанутый контакт («ЦОЙ воскрес»), звучит еще одна странная история, вроде о том, как Вера и очередная компашка двинули проведать могилу Цоя в Петербурге, но мама запрещала, папа запрещал, и пришлось убежать из дома. Как все уехали без Веры, потому что Вера забыла дома деньги – и папа, встретив на пороге блудную дочь, спросил, не воскрес ли часом Цой. Цой, конечно, не воскрес, а кто именно записан под этим именем в Вериной телефонной книге так и осталось тайной, покрытой мраком. А Антону от этого всего – очень тепло на душе. Все же они звонят, невзирая на анонимность абонента, и «ЦОЙ» отвечает правильно, а Антон понимает, что не так уж хорошо знает Веру. Что он не знает такой огромный пласт ее жизни, что ему очень хочется весь этот пласт узнать, послушать все странные истории, расспросить о том, чем она жила раньше, до телека и до креативной группы. Что было у нее в голове, какие были мечты, чем увлекалась, что любила, а потом разлюбила. Почему она больше не пишет сценарии, как так выходит, что в контактах всего три безымянных подруги. Что у Веры за дела были вчера, что за дела будут завтра и послезавтра. Действительно ли Антон – сердце? Ему очень хочется знать все-все, и отчего-то именно сейчас голову простреливает банальная, но, по ощущениям, очень правильная мысль – может, это и есть конфетно-букетный период? Может, он в этой самой штуке и заключается – в историях этих, в новых гранях, новых удивлениях, в нащупывании прошлого и в погружении в настоящее. Не такое вынужденное погружение, где приходится справляться с постоянными бедами, а в промежутках – целоваться и обниматься, а осмысленное, искреннее, потому что хочется, а не потому что надо. Ну, не то чтобы Антон себя сильно принуждает ко всему, что происходит, но – он вот сейчас понимает, – они ведь с Верой особенно и не разговаривали, не узнавали и не задавали друг другу вопросов. Раньше казалось, что это и не нужно вовсе – и так сто лет (округляя) знакомы. А теперь кажется, что именно на это и нужно тратить минуты встреч. Антон займется. Вот мотор кончится и… – Знает ли… Вот Антон реально совсем Веру не знает. Потому что он снова пролистывает контакты туда-сюда, стараясь зацепиться за что-то провокационно смешное – ведущий Антон или где? – и натыкается на лаконичное «жених». Антона такой поворот немного эпатирует. – Знает ли «жених», Вер? – и он смотрит на Веру, а Вера, которая секунду назад сверкала задорной ухмылкой, медленно тускнеет. Ну как, ее веселье смешивается с удивлением, но не недоуменным, а вполне конкретным. Вот эта конкретность Антону не нравится, он бы с удовольствием послушал очередную хохму. – Ну он-то как раз сто процентов знает, – рассудительно сообщает Вера и закусывает губу. Антон эпатируется все больше. – Только это не тот номер. Там вроде был еще «бывший жених». – О как, – оценивает Антон, но стряхивает с себя настороженность и непринужденно взмахивает телефоном. – Это че, разные люди? – Не, один и тот же. Ну, старый номер и новый номер. – А кул стори будет? – додавливает Антон – и Веру, и улыбку на лице. А Вера жмется, мнется – и закрывается. Антон понимает – личное. Вера подтверждает: – Не для эфира, – и сверкает размалеванными зелеными тенями глазюками в камеру. Антон в своем эволюционном развитии достиг ахуя, поэтому мысли у него в бошке прыгают лихорадочно, но, что парадоксально, структурируются в логическую цепочку. То есть, это че получается – был жених со старым номером, а стал бывшим женихом с актуальным номером? Верно все Антон понял, да? То есть – нет, погодите, надо разложить все же, – зачем-то нужен актуальный номер бывшего жениха? Да хуй с ним, с номером-то – какой нахуй жених? Антон чешет репу – а почему, собственно, «жених»? А не какой-нибудь «Миша не брать»? Жени-их. – Ладушки, – ноги внезапно затекают, и Антон ерзает на своем месте в поисках удобного положения. Периферическим зрением улавливает статичное зелено-рыжее пятно – Вера сидит в прежней позе, как и в самом начале. Веру это все дело, похоже, совсем не волнует, что должно бы угомонить Антоновых чертей, которые подняли головы и начали нашептывать бунтовскую ересь прямо в центр принятия решений. Но не успокаивает – Антон четко понимает, что Веру знает плохо, и теперь ему кажется, что хер он угадает, как она относится к… ситуации. Если она вообще ситуацию чувствует. Во всяком случае, в кадре Вера держаться умеет – ни один мускул не дрогнул. Но и Антон не лыком шит. И хотя Петя с его «шармантом» и прочими расшаркиваниями забывается окончательно, хотя на ум приходят возникшие внезапно Верины дела – вчера, завтра, послезавтра, – хотя так и хочется проскроллить обратно и позвонить и «жениху», и «бывшему жениху» в любой последовательности, Антон продолжает юморить, трясти табличками с вопросами, поддерживать здоровую рабочую атмосферу.

***

Вера сидит на диванчике, по ощущениям, минут пятнадцать. По Вериным прикидкам, это уже много. Десять минут – куда ни шло. Но вот эти лишние пять минут действуют на нервы. Перерыв отделяет от последних двух раундов – вопросов то бишь, – и Веру даже немножко волнует, чем все кончится, потому что сейчас она идет ровненько, не без проколов, но и не без перспектив. А приз от Антона – эту штуку стеклянную, – Вера получить очень хочет. Она прям старалась, правда. Ей даже, можно сказать, понравилось. И вообще, проигрывать в таком наряде – моветон. Но больше Веру волнуют вот эти лишние пять минут и тот факт, что Антон скис. Вот как только стопнули мотор, он уронил лицо ведущего, хлопнул ладонями по коленям, издал пространное «пу-пу-пу» и смылся. Ну, улыбнулся напоследок, но так, вымученно. Вера-то понимает. Вышло кривовато. Спустя еще минуты две, за которые она успела отредактировать контакт Стаса со «Стаса Шэйминова» на «Стаса Шеминова», Вера решает, что ситуацию надо брать под контроль. Для этого следует проанализировать, куда подевался Антон. Антон мог подеваться в двух направлениях: на перекур и в уборную. Если бы на перекур, то давно вернулся бы. Если бы в уборную – тоже. Вера делает умозаключение, что Антон решил совместить приятное с полезным – что есть что, уже другой вопрос, – и, зажмурившись, полагается на случай. Зажмуривается она еще и потому, что распахивает дверь без стука, что одновременно сохраняет внезапность момента и создает нефиговую интригу. Антон ойкнул и ошалело вылупился. – Это мужской же… – Было бы странно, если бы я нашла тебя в женском, – соглашается Вера, ныряет внутрь и прикрывает дверь. – А я тебя искала. – Это я понял. Ща вернусь, – отмахивается Антон и комкает бумажное полотенце. Руки у него мокрые, лицо – мокрое, линия роста волос тоже повлажнела. Глаза мокрые. Вера ахает: – Ты что, ревел?! Надо признаться, долю шутки юмора Вера закладывала, но это было пропущено мимо внимания. Или проигнорировано намеренно. Короче, Антон глядит с усталым скепсисом, не враждебно, но и без привычной открытости. Антон, как поняла Вера, загнался. – Умывался я, – немного раздраженно отзывается он, но с места не сдвигается – руки по швам повесил и к чему-то готовится. – Визажисты тебя сожрут и не подавятся. – Ну… – Ты расстроился? – Что? Нет. – Из-за жениха? – Нет! – Зачем ты меня обманываешь? – обижается Вера. – А ты меня? – выпаливает Антон и тут же опускает глаза к полу, трет лоб. Примирительно протягивает навстречу ладонь: – Извини. Пойдем, ждут. – Подождут, – кивает Вера и шагает вперед. Антон не успевает сориентироваться, просто тупо хлопает глазами, когда Вера дергает его за воротник и тянет на себя. Таким образом, Антон – дезориентирован, но еще Антон замечательно целуется (на Верин взгляд) в любых обстоятельствах, а еще Вера не продумала раскадровку, а еще она решила отчаянно идти до конца, так что оба они – и Антон, и Вера, – едва не заваливаются назад, но вовремя врезаются в стену. Точнее, врезается-то Антон, еще и головой прикладывается о держатель бумажных полотенец, и все это, несомненно, сопровождается адским грохотом, но неважно. Важно, что в ушах стучит и шумит от заполошного дыхания и – или Вере показалось? – жалобного стона. Впрочем, стон мог быть результатом тюкнувшейся о держатель Антоновой головы. – Бля, – выдыхает Антон. Там много всего намешано: шок, боль, некоторая степень укора и, Вере очень хочется верить, восхищение. – Так. Вера держится на ногах с божьей помощью и Антоновыми руками, все оттягивает его воротник, точно Антон может раствориться в воздухе, если отпустить, и всматривается в его лицо. Оттенков там меньше, чем в голосе. Там – круглые, смазанные дымкой глаза. – Так, – повторяет Антон и сжимает пальцы на Вериных боках крепче. – Жених. – Да, об этом… Звякает дверная ручка, дверь приоткрывается, Вера оборачивается на звук и собирает остатки самообладания: – Ну занято, ну пожалуйста! Дверь недоуменно замирает, а затем тактично прикрывается. – «Пожалуйста»? – выгибает Антон бровь. Ладони его, вопреки ситуации, спускаются куда-то к грани приличий. – Я стараюсь быть вежливой, – поджимает губы Вера. – Жених, да. – Жених. – Бывший. – Точно? – щурится Антон, а его руки – ой, лучше не думать. – Бывший жених Геннадий, – Вера решает быть мудрее и терпеливо уточняет. – Он где-то в Штатах. Наверное. Не знаю. – Ага. Вера глядит снизу вверх, не задается вопросом, почему они оба все еще в позе зигзага, и не может определиться куда смотреть: на дергающийся время от времени кадык или в мутные, глубокие и вязкие, как зеленое болотце, глаза. – Почему ты не сказала? – ага, а вот теперь к Антону возвращается осмысленность. – А должна была? – удивляется Вера. Вот в Вере смысла поменьше, потому что Антоновы ладони где-то во-он там, а губы во-от тут, и надо всего-навсего чуточек потянуться, задеть носом линию челюсти, поцарапать кончик о щетину, вдохнуть, выдохнуть и… – Не знаю, – бурчит Антон – и подтягивает постепенно съезжающую на пол Веру. – Наверное, нет. Но я бы хотел знать. – Ты меня не спрашивал! – Так я даже и не думал, что у тебя был!.. Снова угрожающе звучит дверная ручка, снова Вера оборачивается. Вера нервничает. – Занято, я сказала! – и Вера рявкает. Дверь дергается удивленно – и захлопывается. Вера сокрушенно качает головой: – Как же я не люблю кричать на людей. И снова лезет на ум – пару месяцев назад ни одна живая душа и не подумала бы ломиться в дверь туалета в такой серьезнейшей ситуации. Ну просто потому что повезло бы. Но у Веры там Марс в Скорпионе и Кету в Рыбах – а значит, нужно действовать. Ну, наверное. Каким-то образом нужно действовать, да. Первое, что пришло на ум после не очень длительного, но довольно судорожного анализа – сепарироваться от Антона. И хотя Вере совсем не хотелось никуда от Антона сепарироваться – потому что Вера в Антона влюблена и потому что с Антоном Вере спокойнее за собственную жизнь, – это виделось первым верным шагом за последнее темное время. Так что Вера шагнула, но совсем не была уверена в исходе. Не беспочвенно – как только Антон перестал маячить рядом двадцать четыре на семь, на голову посыпалось, и в переносном, и в прямом смысле. Все так же что-то отваливалось, падало, бросалось под ноги или под руку. Все так же в отеле путали Верины паспортные данные, так же попался номер с нарушением канализации, так же не слушалась техника и выуживалось самое невкусное среди вкусного на завтраке. Только теперь Вера принимала весь удар на себя единолично – и это, знаете ли, больно. А еще в какой-то момент это начинает раздражать, смирение отходит на задний план, и голову поднимает чувство несправедливости. И такая, знаете, злость. Вот на этом топливе Вера начала… ну, что-то делать. Как минимум, она пнула минибар – он и заработал. С канализацией так просто вопрос решить не удалось, там пришлось ругаться с администрацией, а Вера действительно не любит кричать на людей, но если для дела… На мотор вот Вера не опоздала, только потому что решила выпрыгнуть из застрявшего в пробке автобуса (это на выделенной-то полосе) и галопом доскакать до метро. И от мотора она заранее ничего хорошего не ожидала, хотя ужасно была рада видеть Антона. Хотя, надо сказать, мотор до текущего момента шел гладко. Пока Антон не заметил жениха. Ну, бывшего. Тут уже на невезение не спишешь. Тем временем, пока Вера сокрушается об очередном повышении голоса на ближнего, Антоновы руки утеряли связь с Антоновым сознанием и любые рамки. Куда-то ползут, ползут, а тело предательски отзывается, а мозг затягивает мыслями совсем не рациональными и далеко не приличными. А когда Антон вздыхает – как-то очень тяжело, – грудь касается груди, и Вера заключает, что так вести диалог невозможно. – Позавтракаем, – решает Вера. – У меня. – Когда? – быстренько уточняет Антон. – Перед отъездом. – А, – сдувается он. – Просто позавтракаем, да? – а когда Вера изображает на лице вопрос, Антон утыкает порозовевшие щеки ей в плечо. Очень жарко и душно. И пахнет классным шампунем. – У тебя ж там дела. Тут, наверное, должен быть мем «Хочешь, отменю?», но Вера правда не может отменить, дела-то. У нее впервые за долгое темное время – дела. Важные. Секретные, потому что, как бы Антон ни протестовал против суеверий и всяких неудач, если Вера расскажет сейчас, то сглазит, как пить дать. А у нее только пошло, только полилось, только свет в конце тоннеля забрезжил. У Веры только поезд на рельсы встал, хоть и со скрипом, и продалбывать шанс она не хочет. Это будет глупо – ради сиюминутной прихоти слить все. Но, с другой стороны – это же Антон. Антон себя сожрет. – Думаешь, у меня дела с бывшим женихом Геннадием? – хмыкает Вера, но улыбки скрыть не может. Антон жмет плечами – но так, формально. Беззлобно, безобидно и очень по-детски. – Между прочим, он так записан, потому что достоин только имени нарицательного. – Это высшая степень унижения? – она чувствует, как Антон ухмыляется – все так же в плечо. А потом он отстраняется – ну то есть совсем, – приглаживает волосы на затылке, бросает взгляд в зеркало и меняет ухмылку на усталость: – Я бы реально хотел знать. Но у меня, понимаешь, такое чувство, что я и не мог узнать. – Почему? – Потому что я, если так подумать, ни разу ни о чем у тебя не спросил. У нас с тобой вообще диалоги строятся по схеме: твоя неудача – моя неудача – общий аврал. Геннадий в эту схему как-то не вписывается, согласись. – Это же хорошо, что Геннадий не вписывается, – улыбается Вера и снова тянется к Антону – тот прикрывает глаза, когда она кончиками пальцев очерчивает контур его бровей. – Ну да. Но вот про Укупника и могилку Цоя я бы послушал. – А про то, как я писала сценарий для «Битвы экстрасенсов»? Антон приоткрывает один глаз. – Про это – в первую очередь. – Хорошо! – Вера радуется и хлопает в ладоши. И с удовольствием видит, как Антон заражается настроением. – Тогда у нас будет разговорный завтрак. Антон опять сереет: – Я не это имел… – Вы совсем там поохуевали?! Вера с тоской косится на швабру – а ведь ею можно было подпереть дверь. Хотя вряд ли это остановило бы Стаса. А это Стас. Вера его узнала по ауре – смертоносной. Возможно, вот сейчас Веру и уволят. Это будет обидно, потому что последние дни держится-то она молодцом. Во всяком случае, она очень сильно сопротивляется пиздецу. – Мы как раз собирались… – начинает Антон, а бровки его съезжаются домиком, а в глазах – неприкрытый ужас. Вера знает – Антон боится, что сейчас его наругают. – Полчаса стоим, вы че, ебу дали?! Объективно говоря, нельзя было всерьез рассчитывать на то, что их с Антоном шапито в сортире останется тайной за семью печатями. И именно так «обо всем» узнает и Стас, но это кажется менее безобидным, чем осведомленность Арсения. Возможно, потому что Стас – работодатель, а Вера ну как-то не задумывалась заглянуть в политику организации касательно отношений сотрудников на рабочем месте… Сугубо гипотетически – надо ли сообщать в отдел кадров? Есть ли вообще у них отдел кадров? Или Дусмухаметов объединяет в себе все многообразие организации рабочего процесса? С Дусмухаметовым такие моменты Вера обсуждать не хочет. Стас злится и трясет наручными часами и телефоном одновременно, Антон отважно обороняется через «извини», «не ори» и «сейчас-сейчас», а Вера думает, что это, наверное, все-таки хорошо – сколько можно по углам прятаться? Конечно, лучше бы все получилось по-другому, более мягко и естественно, а не в мужском туалете посреди съемки, но, в общем и целом… В общем и целом, камень с души упал. И несмотря на то, что Вера не любит кричать на людей и не любит, когда люди кричат на нее саму, несмотря на то, что Антон близок к сердечному приступу и несмотря на то, что они действительно затянули съемки и устроили простой группы, Вера рада. Можно ли тогда всю эту фигню считать неудачным стечением обстоятельств? В итоге-то все не так уж и плохо. А что тогда реально можно считать за удачу? А всегда ли удача была удачей? А всегда ли удача однозначна? И еще Вера видит, что Стасу на самом деле пофигу. Нет, ему точно не пофигу, что Антону сейчас надо тащиться к гримерами и что с Верой придется провести «профилактическую беседу», но на сам факт – ему плевать. Всем, наверное, плевать. Это в пределах их с Антоном маленьких орбит кажется, что все внимание мира сконцентрировано на их жизнях. Что мир вокруг них только и думает о том, как бы Веру встряхнуть, как бы огорчить Антона и как бы им обоим указать на их место. И, наверное, очень много сил они тратят на ублажение мира – а на себя? Так что, как думает Вера, единственные минусы ситуации в том, что у Антона отмерли нервные клетки и что все это случилось не в самое подходящее время. А время никогда не будет подходящим. Или, наоборот – так просто кажется.

Сцена третья. Антон и Вера опаздывают

Антон подпирает стенку рядом с дверью Вериного номера и попинывает дорожную сумку. И видосики еще смотрит. Они действительно встретились за «разговорным завтраком», сытным, плотным, разнообразным, как и все в этом отеле на Охотном ряду. Антон приперся с букетом и конфетами – для собственного успокоения и закрытия гештальта, – чем Веру сначала очень обрадовал: «Какие красивые! Какие вкусные!» – а потом расстроил: «Уезжаем же, завянут, испортятся, жалко, так жалко, очень жалко…» Антон заверил, что купят новые. Вера этим вроде как удовлетворилась, черт ее знает. И Антон, на самом деле, все это время вел себя культурно, но внутри был очень непорядочным, потому что в тайне надеялся, что «разговорный завтрак» сместит прицел на что-то более… Но Вера принялась рассказывать Антону всю свою жизнь от Адама, и теперь он точно не сможет пожаловаться на то, что что-то там не знает. Все Антон знает. Знает тысяча и одну историю из детства и ВГИКа, историю диплома, его защиты и дружбы с Вериным мастером. Знает о том, что Вера – единственный и любимейший ребенок в семье, хотя родители давно бросили регулярный источник дохода и катаются по миру с целью заглянуть в каждый уголок планеты. Знает, что Вера и сама любит путешествовать, просто последние годы фокус сместился на работу. Антон знает, что Вера не пишет сценарии, потому что «никто не всекает концепцию», все хотят что-то переделать, подстроить, загнать в рамки и в чужие ожидания, а это Веру очень расстраивает. Прикиньте, да – не раздражает и злит, а расстраивает. Антону Веру чуть-чуть жалко. Расстроенная Вера расстраивает и его самого. Антон – естественно, – все знает про пресловутого Геннадия, хотя не спрашивал сам, потому что стеснялся. А теперь, когда все узнал, на душе стало спокойнее – Геннадий оказался мудаком каких поискать (Антон называет его теперь альфонсом), и очень радует, что и Веру, и Антона теперь от Геннадия (альфонса) отделяет целый океан. И хочется сказать, что больше Антона эта тема вообще не беспокоит, но это было бы неправдой, потому что на место вопросов к номеру телефона пришли более высокоуровневые размышления. Жених – это серьезно, явно серьезнее, чем скрытные отношения на пару месяцев. Антон Ире так и не сделал предложение в свое время, а ведь они вместе были целую вечность. Но Антону все казалось – потом, потом, сейчас не время, еще успеют. Поживут еще, им же и так хорошо. Ну а в итоге разошлись – тихо и мирно, без взаимных обид, но как-то иногда кажется, что большую роль в этом сыграла Антонова нерешительность. И вот теперь он тут стоит, пинает сумку и смотрит видосики. Долго так стоит, а ведь мог бы… Могли бы… Ну. И тут уже дело вообще не в Антоновой нерешительности – вернее, не только в ней, есть более важный, типа, фактор. Или несколько? Во-первых, нет подходящего момента. Всегда все криво и косо, неудобно и неуместно, не вовремя. Антону кажется, что все должно быть само собой, как-то гладко, как по маслу. А как такого добиться, если вокруг пылают пожары и дедлайны? Ну, вот после этого пресловутого завтрака можно было бы, но Вера бросилась собирать остатки вещичек, выпихала Антона из пространства с кроватью в коридор к двери и канула в суматоху. Антон что-то как-то пытался помочь – ну, он спросил, надо ли, – и получил категоричный отказ. Вот он и стоит. Видосики смотрит. Ждет. Во-вторых, чтобы все было гладко и как по маслу, все должны быть, ну, готовы. Хотеть, да? Обоюдное согласие, желание, хотение, туда-сюда. Вот Антон – он охренительно готов. Он еще вот со времен Тейбл Тайма готов, честное слово. Другое дело, что там постоянно какая-то хрень случалась, но, вообще-то, если уж не кривить душой, можно было выкроить моментик. Они же не перманентно обороняются от Армагеддона. Но речь не только об Антоне – о Вере тоже, и если Антон не выкраивает моментик, потому что Антон, ну, вежливый, осторожный, немного нерешительный, но, как бы, ну, понимающий, то сигналов от Веры – очевидных, – он не получает. Хотя, какой именно сигнал ему нужен, Антон наверняка сказать не может. Прямо в лоб? Ну, возможно. С намеками у Антона и правда туго. И вот тут-то все снова возвращается к жениху этому блядскому. Жених был, имелся – бля, во всех смыслах, прости господи, – а значит, Вера проходила разные этапы становления отношений. Антон тоже, но у него не было жениха. Невесты то есть. Неважно. Важно то, что Вера наверняка понимает что к чему. И устраивает «разговорные завтраки». Но, если надо подождать – он подождет. Он же взрослый, вроде бы. Только вот в чем загвоздка: есть разница между «подождать» и «топтаться на месте». А они, кажется, топчутся. И Антон не может понять – это он снова увяз в свей вечной «потом-потом-потомности», или Вера все еще держит какую-то невидимую дистанцию, или их просто преследует злой рок. Так что да – мозгом Антон все прекрасно понимает и принимает. И от этого самого «взрослого» понимания мозгом становится немного паршиво. Потому что чем-то другим, не мозгом явно, Антон жестко парится насчет того, что дальше объятий, хоть и крепких на грани, а также поцелуев в туалетах дело не заходило. – Вер! – кричит Антон в пустоту. – Ну я вызываю таксо-то? – Нет! Антон вздыхает, расчехляет переписку со Стасом, мысленно крестится и отправляет телеграмму, что их можно не ждать по приезде в аэропорт – пусть сдают багаж. – А экспектед тайм оф эррайвал хотя бы какое? Я предзаказ сделаю. – Не знаю! – Вера звучит уже ближе, хотя раньше ее голос доносился приглушенно, откуда-то то ли из ванной, то ли из шкафа. – Не надо. Не вызывай то есть! – Ну мы тогда стопудово опоздаем. Ты знаешь, что сделает Стас, если мы… Вера возникает в поле зрения внезапно и резко. Не с первого раза ей удается замереть – ладошка съезжает, когда Вера пытается опереться на стену с претензией на грацию, – но, когда удается, Антон настороженно замечает на Верином лице умысел. Не злой, конечно, но достаточно заговорщический. –…Опоздаем, – заканчивает он, подозрительно оглядывая Верину фигурку, ее же улыбку, полную непонятного энтузиазма, и платье в облипку. Когда они завтракали, Вера тусовалась в спортивном костюме (зеленом и со стразами). Платье Антона застает врасплох. – Ты так поедешь? – Я? – Вера светится, как электростанция. – Ты. Ну, неудобно же, – продолжает Антон, но все медленнее и медленнее, ровно с той же скоростью эфемерные догадки постепенно выстраиваются в полноценное подозрение. – В самолете противно будет. А потом еще тащиться до отеля и… Вер. – Чего? Платье в облипку, да. На пуговицах. Очень, как Антону кажется, крепких пуговицах, потому что облипка, ну, сильная. Все, так сказать, подчеркивает. А у Веры, на Антонов вкус – а вкус у Антона хороший, правда, – достоинств достаточно. Очень много красивых, гибких, изящных достоинств, которые подчеркивает облипка и сдерживают пуговицы. Их Антон насчитал семь. Пуговиц. – Тебе идет, – улыбается Антон и утыкается в телефон. – На чем едем? Тратим гонорары на «бизнес» или… – Попозже, – говорит Вера, и Антон поднимает глаза, только потому что слышит какое-то мурлыканье вместо привычного Вериного звонкого голоса. Вера смотрит прямо на Антона. Пуговиц уже шесть – ослабший воротник оголяет кусочек ключицы, впадинку на горле и родинку под ней. Вот теперь Антон глядит на свою сумку, на уродскую картину на стене, снова на Веру и мечется между дверью и окном. Мысленно. – Вер, – говорит он снова, но уже не так уверенно. – Такси. – Мы прям настолько спешим? Пуговиц пять. Антон самоотверженно рассматривает веснушки на Верином носе, игнорируя интонации и разъезжающееся на груди платье. И очень крепко сжимает телефон. Очень-очень крепко. – Ну, самолет, – мямлит Антон. – Рейс. Со всеми… – пуговицы четыре. – …Вытекающими. Он все так же не отрывает глаз от ее лица, но краешком-то все видит: и бледную кожу, ее полоска уже почти полностью рассекла живот, и вздымающуюся грудь, аккуратную, скрытую тканью, но до ужаса очевидную. И отсутствие белья. Ну, верхней его части, по крайне мере. Может быть, Антон не так уж сконцентрирован на Верином лице. Вера замирает на секунду – пуговица так и остается в пальцах на, так сказать, полпути. В ее живых, очень хитрых глазах мелькает что-то, из-за чего Антон чувствует себя мудаком каких поискать. – Ты не хочешь? И голос теряет прежний шарм, от которого, положа руку на сердце, Антон был в шаге от увольнения. – Хочу! – вырывается у него так искренне, что он сам пугается. – Блин, я очень хочу. Просто… Пуговицы три. – Что? Пуговиц две. – Пиздец невовремя, – а вот это уже звучит довольно жалобно, потому что Вера, задумавшись, кусает нижнюю губу, и Антону, поверьте, это вообще не помогает. – Так никогда не будет вовремя, – дергает она плечиком, и платье – ну естественно, – сползает. Последняя пуговица ослабляет и без того держащееся на честном слове платье, Антон следит за Вериными руками, они изгибаются волнами, сбрасывают с себя остатки интриги. Одежда комком лежит у голых ног, ступня перешагивает и отмахивает ткань к стене, рыжина светится в блеклом ноябрьском свете – окно не прикрыто шторами, и Антону очень не хочется, чтобы кто-то лишний видел такую Веру даже издалека, даже смутным силуэтом, даже невнятным образом, требующим усилий воображения. Он мог бы сказать, что взвесил все риски, просчитал план отступления и наступления, представил все последствия и принял обоснованное, рациональное, обдуманное решение, но это было бы неправдой. А Антон все еще очень плохо врет, особенно себе. Поэтому он висит в режиме загрузки еще несколько секунд, с усилием трет глаза, а потом откладывает телефон на сумку, стягивает с себя куртку – бросает ее туда же, – и обещает: – Поедем на аэроэкспрессе. На самом деле, это бессмысленная фраза, потому что и на такси по пробкам, и до аэроэкспресса на метро – один хер. Но, думается Антону, сейчас – вообще не подходящее время для выстраивания логистики. Вера встречает его теми же длинными, худыми, белыми, но усыпанными веснушками руками – цепляет за шею, скребет ноготками затылок, вздрагивает, когда Антонова одежда касается обнаженного тела. Она улыбается в поцелуй – тот сразу вязкий и глубокий, очень мокрый и совершенно неэстетичный, но как-то эстетика – последнее, что может быть сейчас в голове. Антон не хочет закрывать глаза, но не закрыть не может – в полной темноте Верины новые духи, какие-то цветочные, весенние, совсем нарушающие сезонные тренды, щекочут нос и впитываются в мозг воспоминанием. Носом же этим Антон чувствует Верину щеку и мягкое тепло – тепло чувствуют ладони, предплечья, грудь и даже колени. У нее по коже бегут мурашки, то ли от губ на шее, то ли от зябкости наготы в просторной комнате, и Антон не без помощи стаскивает с себя футболку. Становится горячее, а сердце тяжелее бьется в ребра. Цепочка гремит, а потом натягивается – так Вера обматывает ее вокруг собственных пальцев и заставляет на себя посмотреть. Под белесыми – а вблизи рыжеватыми, – ресницами такие светлые глаза, даже в тени они кажутся полупрозрачными, и в них, Антон уверен, еще куча не случившихся историй, которые не придется рассказывать друг другу за «разговорными завтраками», потому что каждая будет на двоих. Так кажется, и так хочется прямо сейчас, и он старается передать это уже своими глазами – скорее всего, абсолютно бессмысленными, – а еще руками, губами, дыханием и Вериным именем на языке. Да, о логистике, кстати – Антон все изучил внимательно, и даже в плывущей в зрении обстановке прекрасно помнит, где там балкон, где там стол, где телек, а где кровать. Стучась коленками, путаясь в ногах, руках и словах, медленно и бережно – добраться туда и уронить Веру на матрас оказывается легким и очень правильным. Она натягивается, как струна, выступают ребра и раскидываются волосы, руки – к изголовью, а следом снова навстречу, зовут к себе. И шепот тоже зовет, и куда же Антон от этого всего денется: колено прогибает матрас и оставляет на новой белой простыни складки. Поцелуи не сыпятся, они тянутся, вязнут в чужом теле, в запахе, умудряются ориентироваться даже в темноте под сомкнутыми веками. Рука ползет от родинки под шеей ниже, по солнечному сплетению, крестом по груди, мягко и грубее, очерчивая и сжимая, срывая громкие выдохи. Рука бы поползла и еще ниже, но на макушке чувствуется недвусмысленная хватка, и он послушно съезжает сам, обхватывая теперь уже обеими ладонями сначала бока, а потом бедра. И выдохи – громче и беззастенчивее, а простыня совсем, наверное, сбивается под выгнутой спиной и сминается в кулаках. И хочется снова накрыть сердце рукой, но пальцы сталкиваются на полпути, и вот уже ладошка ложится на затылок, оттягивает, притягивает, показывает, зачесывается глубже, словно пытается перелопатить мысли. Ничего такого не получится – в черепушке сплошная каша, Антон сейчас с уверенностью смог бы только назвать свое имя, он даже в ударах пульса запутается, сто процентов. А когда под руками тело каменеет, ноготки призывно царапают щеку и линию челюсти, и он слушается снова, носом ведет прямую из точки в точку – к лицу, губам, глазам и мочке уха, и пока ориентация в пространстве нехотя возвращается, уже звенит ремень и шуршит что-то (кое-что), что точно только что лежало в кармане джинсов, но Советский цирк, как говорится, умеет делать чудеса, и Антону было бы совестливо в любой другой ситуации – он не планировал, честно, – но сейчас он умеет только гордиться собственной предусмотрительностью. Он даже идет в наступление: – А ты, – но дыхание сбито подчистую, оно смешивается с Вериным, губы в губы и рот в рот, – все это с самого начала задумала, да? – и прерывается частыми, громкими поцелуями. – Я надеялась на тебя. Но ты, как бы так сказать… – Вера кончиком носа поддевает подбородок, смотрит своими светлыми глазами и обеими руками ныряет вниз. Антон – охает. – …Буксанул. – Я не… А впрочем. В унисон голоса звучат очень красиво, очень красиво разлит румянец на лице, так же красиво он растекается по шее и груди, когда дыхание окончательно смешивается и превращается в общий ритм. Лоб утыкается в плечо, пояс сжимается ногами, осторожность, и без того недолгая, совсем теряется. Веки тяжелеют, сами собой смыкаются, но из-под ресниц видна венка на горле, ее хочется зацепить зубами, но хватает и поцелуя, чтобы почувствовать ход крови в горячем, пахнущем духами и потом, теле. Под ладонями перекатываются мышцы и трепещет дрожь, глаза жмурятся, пуская в темноте фиолетовые круги, и распахиваются, запоминая каждую изогнувшуюся черточку лица. Беззвучный шепот гремит в ушах, звуки кажутся громкими, но их не разобрать, нужно отвечать, невозможно не ответить, ответить хочется – и что-то говорится, что-то лезет из самого нутра, заставляя запрокидывать головы и рисуя розовые полосы на коже. Неловкий, но ощутимый толчок все переворачивает – ну, буквально. Укоризненно ноет позвоночник, греется о теплый матрас, тени в комнате ложатся иначе. Губы размыкаются непроизвольно, и на языке сохнет, а свет из окна скользит по ее ключицам, забирается на грудь, снова зажигает рыжие волосы – фигура полностью закрывает обзор, и Антон смотрит снизу вверх, снизу вверх ведет к грудной клетке, пересчитывая по пути ребра. Она вдавливает пальцы в его грудь для опоры, сжимаются легкие, вырывается стон, зрение снова размывается, проваливается в пустоту и слепнет от яркости освещения и стучащих в ушах чувств. Эти чувства хрипят бессвязными словами, уже не в первый раз, но повторяются снова, и движения отзываются резче и настойчивее. Он, наверное, просит, и она, наверное, слышит – нагибается, приближается, укрывает рыжей завесой, целует, дышит, касается, спутывается и переплетается. Объятия крепнут, заворачивают в кокон, держат и не отпускают, и сознательное, похоже, уходит на задний план. Ладонь умудряется проползти между телами, нервные окончания натягиваются тетивой, приоткрытые губы мажут по лицу, ресницы щекочут веки и брови, пряди болезненно запутываются в пальцах, вдохи чаще, выдохи громче. Он забывает, что обнимает, когда хочет обнять, и запоминает, как звучит ее голос, когда дрожит и изгибается спина. А когда на горло ложатся вроде тонкие, а вроде очень сильные пальцы, зрение возвращает четкость. Не остается сил запоминать веснушки на носу, дыхание в губы, бледные глаза и капли пота на висках. Отключается мозг, вырубается свет, в сердце тоже что-то обрывается, и руки сдавливают Верино тело так, что, кажется, косточки могут поломаться. В горле вибрирует голос, от пристального внимания примешивается смущение, оно смывается поцелуем и бережными касаниями на скулах. Чужое тепло отстраняется медленно, словно боится спугнуть, и пробивается ощущение, ну, мира – простыня оказывается мокрой, хоть выжимай, а на коже подмерзает липкость. Но это только снаружи – внутри все еще истерически бьется сердце, внутри горячо, хорошо и счастливо. Отголоски сказанных слов тоже радостно прыгают в животе, хотя Антон достоверно не помнит, что он там говорил и насколько достойно это все звучало. Зато вот все остальное, как ни странно, Антон помнит отлично, словно конспектировал. В ухе глухо шуршит подушка, когда он поворачивает голову набок и долго рассматривает Веру – это, кстати, взаимно. – На душ времени нет, – то ли досадливо, то ли мстительно говорит он – и улыбается. У Веры тоже в уголках век трескаются морщинки, а нос смешно морщится. – Есть. – Мы заканчиваем карьеру? В целом, ничего особенно против не имею – уходить надо на пике и все такое… Вера как-то слишком активно и прытко приподнимается на локтях – Антон вот так в моменте точно не сможет, у него ни дыхалки, ни физподготовки в арсенале, – гнет губы в ехидную усмешку, тянется за телефоном. И светит экраном Антону прямо в рожу – Антон чуть не умер. – Че?.. – но вчитывается, постепенно вспоминая алфавит. – В смысле? – Перенесли! – радостно взвизгивает Вера. – Рейс перенесли! Антон вчитывается еще раз – ну да, если в темпе вальса, и в душ, и на аэроэкспресс, и даже на бизнес-такси успевают. – Надо будет узнать, кем работает Петя, если он может притормозить рейс, когда опаздывает, – Вера падает обратно на спину, а следом закидывает руку поперек Антоновой груди. Антон обязательно еще подумает о рейсе, опозданиях, приоритетах, Пете и о том, откуда у Веры его номер телефона, но явно не сейчас. И не в ближайшее время. А может, вообще не подумает – от этого больше проблем, чем пользы.