Акт шестой. Натальные карты на стол!

Сцена первая. Антон устал, а Вера пытается уйти

Следующие дни прошли в ритме адской карусели. Парадоксально, но время текло одновременно ужасно вязко и слишком быстро. Антон никогда не имел дела с пожарами, его максимум – это сгоревшая еда на плите: однажды после марафона моторов он забыл яйцо в кастрюле на ночь, к утру вода выкипела, а яйцо задымилось, так что пришлось распахнуть окно и вымахивать гарь полотенцем. Ира тогда приехала с дачи и чуть Антона не убила. Антон не особо протестовал. Пожар, оказывается, большой геморрой. Недостаточно просто горевать по сгоревшему жилью – надо всем кому возможно рассказать, что жилье сгорело. При условии наличия под боком невменяемой Веры, которая только плакала и говорила, что «всё, мне труба, тебе труба, нам труба», ситуация качественно усложнилась. Антон принял на себя роль переводчика и отважно объяснял невнятные всхлипы сначала МЧС-никам, потом – полицейским. Затем лично провел дебаты с какой-то склочной женщиной из ТСЖ – Антон наврал, что он охренительно доверенное лицо, так что общаться надо с ним, а Вера просто рядом побудет, – а также сделал звонок в страховую. После всего этого Антон остался выжатым как лимон и с тоненькой папочкой всякого бюрократического дерьма. Эту папочку он бережно сложил к себе в рюкзак – потому что его вялыми порывами вопрос все еще не был исчерпан. Пожар – это геморрой, который растянулся на долгие дни. Кроме того, само наличие в системе уравнений Веры создавало гигантскую проблему. Антон попытался выведать, куда Веру деть хотя бы на эту ночь: «К родителям? – Они в Австралии… – Подружка есть у тебя? – Буддистка, в храме, йога…» – а потом плюнул и закинул ее к себе в квартиру, благо недалеко. В гостинице одну оставлять Веру не хотелось, а снимать номер на двоих в… сложившихся обстоятельствах Антону показалось дебилизмом. Так что в прострации они дождались такси, молча добрались до Антонова жилого комплекса, в тишине переступили порог. Антон самоотверженно попытался сменить постельное белье на кровати, но когда решил объявить, что лучше лечь прям на узорчатом покрывале и замотаться в плед, то нашел Веру свернувшейся калачиком на диване. Взвесив все доводы, будить не стал. Сложности продолжились утром. Утром провода оборвал Стас, так и не дав Антону выспаться, а ведь сам Антон накануне принял решение коварно продрыхнуть съемки – ну так, на полшишечки, чтобы опоздать, но не сорвать мотор. Но Стас уже обо всем прознал – желтушные интернет-издания по типу «Звездная правда» никогда не дремлют, – и принялся что-то выяснять, а Антон никак не понимал, что конкретно от него хотели, а часики тикали, а настроение неумолимо пикировало к отметке «мерзотное», а по стеклам окон тарабанил дождь. Венцом всего стал параллельный звонок от курьера – доставка сковородки. Антону тогда захотелось взвыть. Вывод из диалога со Стасом оказался неутешительным: никто не отменял работу, и если у Веры график был пуст – даже согласованные события в календаре пришлось выпилить, – то Антон снимался. «Контакты», «Громкий вопрос», посиделки от «Площадки» и очередное «Большое шоу» обступили со всех сторон, и как бы Антон ни хотел запереться в квартире вместе с Верой, провести сеанс терапевтических обнимашек, поговорить или просто помолчать, он не мог. У него не было времени. Он еще и со страховой встречался – Вера не спрашивала, а он и не сказал. Но они виделись утром и вечером. Антону удалось переселить ее на кровать спустя час препирательств, и теперь сразу после собственного пробуждения на диване он ловил микроинфаркты от неожиданности, потому что Вера неизменно просыпалась раньше и тихонько усаживалась за обеденный стол – дожидаться Антона. А вечером – не ложилась спать, пока Антон не возвращался после работы. Как Хатико. Кошмар. Знал бы Антон Веру хуже, назвал бы это все криповым. Вера, кстати, перестала плакать на следующее же утро после случившегося. У нее были красные опухшие глаза и синева под веками, но в пространстве она перемещалась довольно уверенно – не спотыкалась, по крайней мере, – и даже пыталась быть полезной. Лучше бы, конечно, не пыталась, потому что все неизменно шло по пизде, но порыв Антон очень ценил. Так что, когда и у новой сковородки отъебнулась ручка, он просто обнял Веру со спины. Вера – грустно вздохнула. Она даже пыталась шутить. И даже выходило смешно. И Антон даже смеялся. Но все это было каким-то неестественно натянутым. И – телефонные звонки, мирные диалоги и раздраженная ругань с многочисленными персонажами, задействованными в нелегком деле разгребания последствий пожара; нудные разговоры со Стасом, которого пришлось заверять, что Вера тусуется у Антона инкогнито и ничего не утечет в соцсети; молчаливая Вера, которая не особенно идет на контакт и смотрит побитой собакой, отчего на душе тошно и руки опускаются. Недосып, съемки, постоянная настороженность – нигде ли еще не проебался, – и настроение ниже плинтуса. И так дня три. Или четыре. Счет был утерян, потому что Антон заебался. Не то чтобы он был против Веры на своей жилплощади. Во-первых, Антон и так дома бывает через пень-колоду – душ, пожрать и спать, что, кстати, навевает на настойчивые мысли об отпуске, – а во-вторых, Вера ему совсем не мешается. И в последнем как раз загвоздка: Вера усиленно Антону не мешается. Фраза «чувствуй себя как дома» не только не возымела эффекта, но запустила ровно противоположную модель поведения. И сам себе Антон пообещал, что они обязательно сядут и поговорят об этом, ведь шатаясь по комнатам неприкаянной тенью и глядя грустными виноватыми глазами, она только подпитывает гнетущую атмосферу и заставляет Антона нервничать. А им же еще надо подумать, что дальше. Куда или как. И что делать с… неудачей. В неудачу Антон теперь верит. В примерно таких мыслях, ультразаебанный, он провел «Большое шоу». И хорошо, что в роли ведущего, потому что на таком вот не жестком, но ощутимом стрессе как участник он заржать мог бы от любого чиха. Хотя он и ведущим ржал, выключив микрофон. И, к ужасу своему, поймал себя на ощущении, что не дома ему спокойнее. А домой не хочется. Не потому, что дома Вера, а потому, что дома какая-то невероятная куча странного дерьма, проблем и сложностей, которые надо как-то решать, а Антон решать очень сильно устал. Он в принципе очень сильно устал – он же за двоих теперь переживает. Антону просто нужно подышать. И в отпуск надо. В отпуск. Ноги в дом никак не несут, и он остается на улице, в отдалении от подъезда, подкуривает сижечку, задирает голову к небу и считает звезды. В городе небо редко бывает таким чистым. Да и Антон никогда не был силен в созвездиях. И в астрологии. Это к Олесе – а ведь Вера с ней в чем-то определенно пересекается. Хотя Олеся – Дева, а Вера – Водолей. О чем это может сказать? Ну, так-то с наскока не понять, но, если все же по аналогии: Харламов – тоже Водолей. Есть ли что-то общее между Верой и Харламовым? Почему Антон вообще думает о Вере и Харламове? При чем тут, блять… Антон морщится, отшвыривает сигарету, потом тупит немного и все-таки перемещает ее с асфальта в мусорку. Мнется еще пару секунд, а затем, не жалея трафика, скачивает астрономическое приложение и глядит теперь на небо через экран. Долго тыкает, упорно. Отходит даже куда-то за мусорку, чтобы фонарный свет не мешал считывать созвездия. Вон он, Водолей-то. Нечеткий, изломанный, рассеянный даже – с востока на запад. Аквариус, епта. Антон делает фотку, рассматривает несуразный контур с грустью – плохо видно, не сезон, видимо. Придирчиво вертит экран в разные стороны, улыбается. А потом решительно устремляется в подъезд, решительно жмет на кнопку лифта и решительно топает по тихому этажу. Ключ проворачивает, не выпуская из левой ладони мобильник, и вваливается в квартиру. В коридоре, на скамеечке у входа – Вера. Если бы у Антона варили мозги, он бы подумал, что она ждала его под дверью. – Привет, – выдыхает Антон, а сам продолжает улыбаться и потряхивает кривым Водолеем в руке. – Там небо, Вер, пушка – просто пушка! Идем. Вера кажется удивленной и даже недоумевающей, но с места не двигается – теперь Антон замечает, что пальцами она стискивает лямки своего зеленого рюкзачка на плечах. Тот уже довольно пухлый – утром после пожара они все же нашли время заказать базовый шмот за три копейки, и теперь этот шмот покоится в рюкзачке. До Антона начинает доходить. – Ты ж не звезды считать собралась, да? – настороженно спрашивает он, а экран мобилки гаснет. – В целом, я могу совместить приятное с полезным, – поджимает губы Вера. – А что из этого… «полезное», боюсь спросить? – Ну, это как посмотреть. С точки зрения профилактики Альцгеймера устный счет, конечно, штука классная. А с точки зрения… – Верины плечи опускаются понуро, волосы тускнеют будто бы на глазах, а у Антона в груди завязывается какое-то слякотно-обидное чувство. – Я забронировала номер. Себе. Хороший, ты не подумай. Хотя вряд ли он лучше твоей квартиры, – быстро исправляется она, но Антон уже насупился. – Просто там, ну… А Антон-то помалкивает. Он не очень понимает, что и как сказать, чтобы, с одной стороны, не соврать, а с другой стороны, развеять ощущение, что его вот прям сейчас бросают. Ну как бросают – от него уходят. Буквально – ногами. А фигурально? – Я и так задержалась, – продолжает тем временем Вера – она нервничает с каждым словом все сильнее, и хотелось бы ей помочь, но бошка пустая. – Я реально нереально благодарна – вообще за все. Мне просто кажется, что я совсем не к месту. И это вполне нормально, потому что у меня теперь нет своего собственного места... Что поправимо в перспективе! А сейчас я могла бы временно устроиться на другом месте, чтобы не мешаться на твоем месте… – На каком… другом месте? – Что? А, – она жмет плечами, и смешной брелок-обезьянка болтается из стороны в сторону. – На Охотном ряду. – Нихуя себе, – искренне удивляется Антон. – Ну, тогда я тебя понимаю. Я бы и сам… С завтраками небось? – И ужинами, – вздыхает Вера. – Поня-ятно. Антон адски устал за последние дни и за сегодняшние десять часов съемок – в частности. Стоит ли спорить? Удерживать там, обещать что-то? А что обещать-то? А что, собственно, происходит-то? Ничего вроде. Все даже довольно правильно. Вроде ничего не происходит, просто кажется, что Вера где-то далеко-далеко. Это она куда-то делась или Антон сам убрёл в неизвестном направлении? И он уже почти кивает и почти поворачивает язык в будничном «ну ладно», но как-то оно так чувствуется, будто все выходит слишком перекосоеблено, как этот дурацкий Водолей. Как будто заварил себе чаечка – с лимончиком, сахара туда бухнул, – но чересчур горячо; вот и отставил на полку, а когда вернулся – чай уже остыл. О Харламове думать было прикольнее. – Пойдем небо позырим, – предлагает он за неимением более светлых идей и вопросительно вздергивает брови. Консьержка провожает их недовольным взглядом, потому что Антон своими ночными похождениями ее замучил – ей бы уже устроиться спать, а не подрываться с раскладушки от звука чужих шагов. К тому же, к Вере эта консьержка относится скептически – она-то привыкла к Ире, у них даже были добрые отношения. А тут – Вера. Антону кажется, что Вера – совсем не консьержкино дело, но почему-то хочется доказать, что Вера – ничуть не хуже, классная Вера и добрые отношения с ней тоже можно построить. Когда Антон за руку отводит Веру к мусорному баку, на ее лице очевиднейшим образом отражается смесь вопроса и отвращения, но слова поперек она будто сказать боится, и в данный конкретный момент Антона это устраивает. Ему все еще не хочется решать проблемы, выбираться из сложностей и охотиться на неудачу. Хочется дзена. – Совсем блеклое, – хмурится Вера, когда Антон деловито тыкает пальцем в экран телефона, где технология двадцать первого века снова соединяет звездочки ломаной линией. – Это потому что скоро зима. И потому что мы в Москве. – Но все равно красиво. – Ага. А как же. Я еще прочитал – там некоторые звезды, типа... Как-то там… Ща, – свайп вправо, свайп влево, и чудо-приложение услужливо подкидывает нужную информацию: – Во, «Гамма Водолея» и «Пи Водолея»… Короче, это двойные звезды, прикинь? Прям системы маленькие. Они там вращаются друг вокруг друга, гравитационным полем соединены. Вот, смотри, че про «Пи» пишут: в ее системе одна – «горячая голубая звезда», а вторая – «послабее и покомпактнее», – Антон невероятно горд своим подъездиком на кривой козе и добивает пассаж следующим: – На нас похоже. Он закидывает руку на Верины плечики, прямо поверх рюкзака – и высматривает соразмерную своей выдумке реакцию. Реакция такова: Вера поднимает глаза в ответ и скептически хмыкает: – Ты что ль горячая звезда? – Так точно. – Больше тебя ничего не смущает? – А остальным можно пренебречь, – кивает Антон – он не позволит своему шедевру скатиться в пошлый ширпотреб. А потому снова сует Вере под нос созвездие и говорит уже тише: – «Гамма» тоже двойная – там обе звезды нереально горячие и светятся прям сильно. И еще – ее называют «Садахбия». Знаешь, как переводится? Конечно, Вера не знает – она не разговаривает на арабском и не гуглила перевод заранее. Антон утыкается губами в ее макушку и прижимает ближе. – «Счастливый знак». Сечешь, Вер? – он легонько забирается ей под ребра, и щекотка заставляет Веру то ли фыркнуть, то ли хихикнуть, но из объятий она не выпутывается – и не пытается. – Под счастливым знаком родилась. – Ты же не веришь в это, – вредничает она, но так, вполсилы, ведь улыбается очаровательно кривовато и даже хитро. И Антон напрочь уже забывает о том, как он заебался, как вымотали его последние дни, забывает о ворохе проблем, который еще придется если не разгрести, то хотя бы причесать для опрятного вида. До дзена далеко, но снова вполне спокойно. – С тобой в черта поверишь, – ухмыляется Антон. И серьезнеет, когда пальцами нащупывает лямки рюкзачка. – Тебя подбросить до отеля? – и Вера отвечает очень спешно: – Давай! – а потом снова Антона… ну, не удивляет – он привык, – но ставит в замешательство: – То есть не надо. – Ну ты когда определишься, дай знать. – Ты снимался, – напоминает Вера. – А съемки – мрак. Сидел, да? – Антон кивает. – И не покурить толком? – Антон снова кивает. – Целых десять часов… – Восемь. – Восемь, – сокрушенно качает она головой. Антону себя, в принципе, тоже жалко. – Нет, я сама доеду. Мой банковский счет, слава богу, не сгорел. Хотя я не проверяла. Так-то там вполне может быть ноль. Такое чувство иногда, что, как только я о чем-то подумаю, это что-то обязательно наебнется. – Ого, мадам, мы опустились до нецензурщины? – делано округляет глаза Антон, а сам сует руки в карманы и ежится – не май месяц. – Я б чайку бахнул. Не хочешь? – Что? – Чайку, – терпеливо повторяет он. – Ну куда ты сейчас в темноте одна. Давай по чайку, и я тебя доброшу. Вера соглашается – сдает позиции очень быстро. Она подтягивает пресловутый рюкзачок и замечает, что приложение паршивое, потому что не видит Большой Медведицы. Показывает ее на небе – и Антон согласен, да, реально барахлит, и даже готов написать в поддержку, но поздно понимает, что его, как школьника, развели, не моргнув. И Большая, и Малая Медведицы скрылись теперь за растянувшимися по вечернему небу облаками, а Полярная звезда оказывается огнем самолета. Антон откровенно заговаривает Вере зубы: что чай нужно непременно особенный, бодрящий, сейчас он заварит – и Вера вознесется; что по такому поводу непременно надо заказать продуктов, потому что без сладкого чай – что-то несерьезное; что под это дело можно зарядить документалку: «Интервьюшку какую-нибудь? Или что-то типа тревел-шоу? О, а погнали про котов!». Вера соглашается на все – сначала нерешительно, а потом с большей охотой. Пьет чай, и щеки ее румянятся от удовольствия и горячего пара, а из приоткрытого окна поддувает позднеосенним сквозняком. Вера осторожно решает, что в ночи ехать в отель – и правда глупо, что можно еще разок задержаться у Антона в квартире, что это считаться не будет, ведь гостиничные завтраки и ужины никуда не денутся, а номер можно забронировать и завтра. Она расслабляется – расслабляется и Антон. И он, конечно, рад, что никакой спешки нет, а Вера теперь не обосновалась в его жилище, а просто гостит на неопределенный срок. И неопределенность срока Антона радует еще больше – поэтому утром Вера снова путается в его предлогах и поводах и так никуда и не уезжает. Что-то там, мол, надо им с Верой вместе по работе порешать; продукты заказать; со страховкой, наконец, разобраться окончательно – и пускай Веру и ее богатенький банковский счет это не волнует, но волнует экономную душонку Антона. В общем, утром Вера не уехала. Вечером – тоже.

Сцена вторая. Антон отбрасывает коньки, а Вера пытается никого не подвести

Вера честно пыталась уехать. Она свой рюкзак не разбирала – тот покоился в Антоновой прихожей, и нужные вещи оттуда изымались аккуратно и так, чтобы можно было сложить в прежнем порядке и преспокойненько слинять. Каждый день Вера бронировала отель. Каждый день до отеля она не доезжала. Постоянно были какие-то препятствия. Опустим неудачливость, это уже база. Так что, во-первых, искать на пятую точку приключений за пределами вполне безопасного пристанища – опрометчиво. Во-вторых, помехой стал сам хозяин пристанища: как оказалось, у Антонова жилого комплекса нет-нет да и нарисуется фанатская гвардия шпионов – кто-то обязательно, без закономерностей и последовательностей, возникал где-то неподалеку. Когда именно, угадать было невозможно, но Антон пару раз приходил домой с кислой улыбкой и отчитывался: «Жди мою потрепанную рожу в Тиктоке». Так что высовывать носа из Антоновой квартиры в одиночестве было немножечко скандально, и, хотя Вера вполне могла замотаться в шарфы, шапки и куртки, безграничная невезуха точно выкинула бы очередной перл. Риски надо сводить к минимуму. А уж высуни Вера нос из квартиры в сопровождении Антона – это стало бы сенсацией. Так что Вера предпочитала ничего намеренно не портить, свежим воздухом дышала через открытое окошко, а к быту прикасалась по минимуму, чтобы не спалить еще одно жилье. И тут-то возникает «в-третьих»: в-третьих, Антон отчаянно пытался Веру занять. Чем угодно. Принять доставку какой-то бессмысленной хрени, которую он заказал вот только что и по тарифу «экспресс за два часа»; дождаться уборщицу и проконтролировать процесс; полить цветы – тут случилась накладка, потому что Вера задумалась и перелила горшок, а потом, ругаясь под нос, вытирала грязюку с пола. Еще что-то точно было: вроде «выбери сериал на вечер» или «составь райдер для тура, мой тоже позырь», а также «замерь, плиз, дверной проем – дверь хочу поменять». Вера почти физически чувствовала, как Антон высасывает из пальца занятия, но не спорила – она гость, она должна, ну, свое пребывание как-то окупать. Тем более, ей очень хотелось хоть чем-то заняться. Так прошла неделя. На эту неделю Стас окрестил Верино состояние «аффектом» и не пускал в офис – сиди, мол, отдыхай и приходи в себя. Родители на новость о гибели Помпеи охали и ахали, но из Австралии не вылетели – это, типа, бессмысленно, за отдых уплочено, а пока долетят, там уже… Пару раз позвонил Сережа. Один раз – Дима. Арсений стучался в мессенджер. Вера помирала от скуки и собственной никчемности. И не уезжала. А только она собралась уехать – пора и честь знать, – вменяемое занятие резко нашлось. Даже два. – Когда я болела, мой папа всегда так сильно расстраивался. Прям, знаешь, тяжело вздыхал, качал головой… Записочки оставлял, типа: «Любимая доча, выздоравливай». Короче, он переживал, а я переживала, что он переживал, и до последнего не признавалась, что болею. Реально, посидеть в школе с температурой – не так страшно, как когда мой папа показательно страдал… Давай сюда. Антон, источая максимум меланхоличной ненависти на лице, отдал градусник. Градусник чуть не обжег пальцы. – Тридцать восемь и… пять, – Вера прищурилась. – Нет, шесть. Замечательно! – Ты явно в маму пошла, – огрызнулся Антон очень вяло – и растекся по дивану однородной массой. – Извини. Мне жаль, – и это правда. – Но везде же нужно искать плюсы. Например, сейчас мы позвоним Стасу и скажем, что ты на грани отбросить коньки. – Очень мило. Почему мне кажется, что пахнет пиздежом? – Грубо. Но я спишу это на помутнение больного рассудка. Помутнение Антонова рассудка было делом времени. Честно говоря, Вера немножко испугалась, когда засела у Антона дома, потому что дома Антон бывал редко. Работа его затягивалась до самой настоящей ночи, а по утрам он, как белка в колесе, мчал снова на съемки, технички, обсуждения или подписи каких-то хитрых документов. Один раз Вера все-таки на свой страх и риск напросилась составить компанию, но потом вспомнила, что в дружном коллективе принято поддерживать ближних изо всех сил, хлопать по плечу и предлагать помощь, и стыдливо прижала хвост. Пока нет острой необходимости, на глаза общим знакомым ей попадаться не хотелось. Неизвестно, всегда ли Антон скачет в таком смертельном режиме, но последние полторы недели будто бы проехались катком и по его лицу, и по его настроению, и по его иммунитету. Антон слег с температурой – довольно бесславно. Порывался поехать на работу, но Вера спрятала ключи – и от квартиры, и от машины. – Тебе все равно придется сходить, – напомнил Антон. Лохматый весь, с болезненными слезящимися глазами, которые щурятся даже от тусклого освещения зашторенной гостиной, он вызывает чувства жалостливые и сердобольные. При этом дурное расположение духа лезет из всех щелей, и Вера бродит по минному полю, терпеливо подсовывая те нехитрые блага народной медицины, на которые горазда, пока ждут доставку из аптеки. Вера – кремень. Ее говнистым настроем не испугаешь. Проблема только в том, что говнистость не возникла из воздуха – она просто усилилась. – Можно было бы сказать, что я тоже на грани отбросить коньки, – попробовала Вера без особой надежды. – Тогда ты подставишь ребят. Вы еще дéржите в голове, что Антон зарубился на идее занять Веру хоть чем-то? Есть подозрение, что в своем начинании он зашел довольно далеко. Все перипетии процесса обрисовать сложно, как сложно и оценить процент заслуги непосредственно Антона в результате, однако же пару дней назад внезапно воскрес застарелый чат с Димой Журавлевым: «Здаров! Натальная карта, Вер – делаем?» Вера, которая, видимо, действительно все еще находилась в «состоянии аффекта», сначала согласилась, а потом решила подумать, и с каждой минутой затея ей нравилась все меньше. И спасло мероприятие от отмены только заверения Антона, мол, вместе сгоняют, как раз пауза между съемками. Вера «сгонять вместе» была всеми руками за, потому что сидеть в четырех стенах ей наскучило. А также потому, что такой вот совместный выход мог бы благотворно сказаться на всей… ситуации. Замечала ли Вера, как Антон ершится? Определенно. Человек человека не чувствовать не может – если уже разок почувствовал, – так что Вера все прекрасно видела: Антон изо всех сил проявлял радушие и, переступая через собственные неудобства, Веру терпел. Это могло объясняться обостренным чувством какого-то там долга, сердоболием и неумением говорить нет – попробуй выгони свою… ну, близкую подругу в таких обстоятельствах. Попробуй заставить платить за отель вместо того, чтобы еще немножко потерпеть. Первопричины Вера со стопроцентной уверенностью объяснять не возьмется. Но если бы ей произнесли тезис, она бы согласилась: все быстро и неправильно. Все сломалось где-то на середине, перескочило через десяток ступеней. В историю Антоновых отношений с прекрасным полом она никогда не углублялась и углубляться не хотела бы, но за себя может сказать точно: даже с драгоценным Геннадием они решили «попробовать пожить вместе» лишь спустя полгода всякого рода свиданий. Геннадия, надо сказать, перспектива Вериного переезда пугала даже тогда. Что уж говорить об Антоне. Бесит ли само присутствие Веры на его жилплощади? Сложно ли ему смириться с ее постоянным существованием поблизости? Не хочет ли он спешить? Просто устал? Передумал? Ну куда он мог передумать – скажете тоже. Антон Веру все так же целовал и обнимал. И поддерживал изо всех сил. А еще выматывался до состояния выжатого лимона – и смотрел на нее после работы задумчивыми зелеными глазами. Но отчего-то каждый раз, когда Вера собиралась отчалить, Антон резко находил причины – или поводы, – для отсрочки. В общем, Вера ничего не понимала, и от этого становилось еще неуютнее. Она и сама от всего этого устала. Они оба устали. Разница только в том, что Антон еще и батрачил – ну и лежит теперь с потекшим носом и раскаленным лбом. – Я могу их больше подставить, если приду на съемки и… – Вер, – вздохнул Антон, и в ответ захотелось съежиться. – Я тебя понял. Сейчас температуру собью, и поедем. Еще, что примечательно, Антон никогда не повышает голос. Максимум – его тон может взлететь на пару нот вверх если он удивлен, возмущен или еще в какой-нибудь сильной эмоции. Но кричать – никогда. Так что, когда Вера его задалбывает – а последнее время такое случается часто и не всецело по Вериной вине, – он просто вот так вот вздыхает и смиренно принимает правила игры. Если бы Вера была менее совестлива, она бы назвала Антона идеальным партнером во всех начинаниях. – Да я шучу, – выпаливает она, словно с обрыва прыгает. – Я схожу. Съезжу. Все равно машину отогнать надо от… моего дома. Ты без меня не умрешь? – Не умру, – обещает Антон и улыбается так, что у Веры нет никакой уверенности, что Антон не умрет. Но наседать она не будет. Она и так чувствует себя самым неуместным человеком на земле. – Давай только, ну… Пешком может? На метро в смысле. А то мало ли… – Мало ли я попаду в массовое ДТП? – Антон морщится – ему почему-то не смешно. – Ладно. На метро. Ты прав. Она немного теряется в том, что делать нужно, а что не нужно – оглядывается Антоново выражение лица, представляет реакцию коллег и фанатского сообщества, прокручивает в голове различные сценарии и совсем вязнет в неопределенности. Подвести кого-то снова – не хочется, очень страшно оступиться, а когда кажется, что оступиться можно буквально на ровном месте, охота плакать. Но Вера не плачет – она уже устроила Антону веселые деньки, теперь надо взять себя в руки. Взять себя в руки и не выпендриваться. Чтобы не ежиться от усталого, смирившегося взгляда. И Вера действительно едет на съемки. Антон просит взять комплект ключей: «Там, на консоли, в вазочке», – и она слушается, но спустя пару минут бессмысленных блужданий по коридору все же объявляет, что вряд ли приедет обратно. Мол, самое время – не приехать-то. Да и машину надо отогнать. Да и Антон ее сто процентов заразит. Да и еще тысяча и один повод, чтобы не оставаться больше на содержании безотказного Шастуна. Тот, кстати, не особенно протестует, и Вера не хочет разбираться – дело в жаре и слабости или же в том, что Антон действительно от Веры устал. Все это выглядит нехорошо. Напряженность в тишине квартиры, которая порой разбавляется сериалом, лязгом столовых приборов или ненавязчивой музыкой из колонки, пробивается к сознанию очень настойчиво. Между ними с Антоном не слишком много переменилось – но все-таки что-то переменилось. В метро она не бывала уйму времени, и даже без патологической неудачи ей бы встретился целый рой проблем, а уж с таким мощным усилителем беды валились одна за другой. Карта на турникете не прошла – заблокирована по неизвестной причине, а билетный автомат барахлил, так что Вера билась над покупкой проезда минут десять, пока москвичи и гости столицы недовольно дышали в затылок. Чуть не прокатилась кубарем по метрополитену, когда эскалатор внезапно остановился, заставив всех до единого содрогнуться и панически ухватиться за поручни. Вагон – естественно, – прижал веру дверьми, и нет сомнений, что на плечах останутся синяки. На улице забарахлил навигатор, на входе у пропускного пункта Верину фамилию нашли только с третьего раза. Вымотанная еще до старта приготовлений, Вера заваливается в костюмерную – сталкивается с Олесей, которая источает такую неиссякаемую позитивную энергию, что невозможно не улыбаться. Костюмеры пытаются втюхать Вере какой-то ужасно пресный… что это? Что-то бессовестно скучное и даже без пайеток. Ну, и джинсы. Что хуже – ни намека на пайетки не оказывается в принципе, а из зеленого только водолазка родом, по ощущениям, из прошлого века. Но Вера нашла рукава-буфы. Рукава ужасно машются и при ходьбе, и в статичном состоянии. А больше всего они мешались, пока недовольные стилисты приводили в порядок Верину голову. Никакой вам терпеливой Юли, только незнакомые и очень суетливые визажист и парикмахер – последняя как-то чрезмерно болезненно дергала спутанные волосы. С визажистом же чуть не поругались – а ведь с Верой поругаться нелегко, – потому что та наотрез отказывалась приходить к рациональному консенсусу. Вера сказала: «Надо звездное что-то!», – и ее нагло проигнорировали. Попыталась еще раз – и снова провал. Пришлось дождаться, когда ей сделают сияющий нюд – Вера с ужасом отметила, что на ее коже не видно ни одной яркой краски, – и вымалевать звезды на щеках самостоятельно. Журавлев поржал. Олеся восторженно сверкнула глазами. Вера была довольна – звезды были кричащие и довольно миленькие. Идти в зал было страшно – впервые за долгое время приходится работать с живым зрителем. А ведь зритель все чувствует, да и Вера не бог весть какой гость – так, по блату протащенный, никому не интересный отдельно от легендарного квартета. Это ощущение только укрепилось, когда на площадку подъехал Стас – он, мол, продюсер, он будет тут, будет бдеть. И вот Стаса встретили куда радушнее – не последний человек все-таки. А может быть, Вера все выдумала на мандраже. На «Натальной карте» она еще ни разу не бывала ни в качестве креативщика – они там не особо нужны, – ни в качестве вольного слушателя – незачем. Обстановка, новая и необычная, давила – давили и малознакомые люди. Несколько раз она послала запрос Вселенной, чтобы хворь Антона отпустила и чтобы он примчал на всех парах в качестве группы поддержки – но, как всем известно, Вселенная на Веру в последнее время кладет огромный болт. Один раз она малодушно чуть не сорвалась прочь – это был импульс, план отхода даже не был проработан. Затем в ход пошел торг – вначале со Стасом, который заприметил Верины метания. Сказал: «Верунчик, соберись. Если пустим в эфир, баллов в карму накапает, проектов подвалит». Мотивационные речи Стаса Вере показались не очень убедительными. Затем она принялась торговаться с самой собой: вот слиняет она, а если созвездие Водолея только и ждет, когда Вера задаст ему свои вопросы? Если звезды знают больше? А если на Вере какая-то порча? Точно. Кто-то на Веру напустил ужасную порчу, и теперь она конченый человек – но ведь порчу можно снять? Можно же? Олеся, выряженная в какое-то нереально блестящее платье с глубоченным декольте – и то, и другое вызывает зависть, – смотрится как вполне себе… осведомленный человек. У нее же там какие-то ведьмы в роду…

Сцена третья. Олеся раскладывает по полочкам, а Вера смущается своего Марса

– А я могу спросить, нахожусь ли я под влиянием какой-нибудь, знаешь, черной магии? – осведомляется Вера, наблюдая за гипнотической тасовкой таро в наманикюренных пальчиках Олеси. – Можешь, конечно, – серьезно кивает Олеся, пока Дима усиленно держит уважительно-заинтересованную морду лица. – Это твой самый важный вопрос? Вера задумалась. Все ее самые важные вопросы, несомненно, касаются безвременно утраченной удачи. Если говорить об удаче, то было бы неплохо узнать, что, собственно, происходит. В чем первопричина? Или как справляться с последствиями? Или кто виноват? – Как все исправить? – шепчет она колоде карт проникновенно. Косится на Диму – он вообще не помощник, лыбится от уха до уха. А вот Олеся хмурит брови: – Может быть, что-то поконкретнее? – Это мой максимум конкретики, – поджимает губы Вера. И начинается какой-то калейдоскоп. Вера держится молодцом, на Верин субъективный взгляд – под ресницами то и дело мелькают разноцветные краски рисованных на коже звездочек, и все это добавляет происходящему какой-то психоделической нереальности, но это к лучшему. Мозг пытается абстрагироваться и погрузиться в момент, здесь и сейчас – важнее, чем поджидающие на каждом шагу провалы, страдающий Антон и молчаливые непонятки с ним же. Звезды все расскажут, как утверждает Олеся, и Вера ей верит. И улыбается, игнорируя любопытные глаза из зала и молчаливых операторов по периметру съемочной площадки, хотя под столом кисти рук готовы треснуть от напряжения. Олеся сдабривает каждое свое действие и слово восторженными «ну какое ты солнышко, я не могу» и «рыжая, как моя первая любовь в пионерлагере» – что кажется контринтуитивным, потому что Олеся не выглядит как завсегдатай пионерлагерей. Дима не манкирует шансом ехидно об этом напомнить – и Олеся, закатив глаза, поясняет, что ей «уже, так-то, тыща лет, просто крем хороший». Первое отделение представления проходит на удивление мирно. Хотя и красочно. – Зая! – говорит Олеся, и Вера отмечает, что еще никто никогда не использовал столько претенциозных словечек в ее адрес. – Ты у нас Водолей, и это, если честно, пиздец подарок Вселенной. Водолей – это значит, что можно быть одновременно и святошей, и ебанутым профессором, и тиктокером. – Ты кто по масти? – интересуется Дима. – Скорее, тиктокер, – кивает для верности Вера. – И правильно, – зачем-то одобряет Олеся. – А вот асцендент у тебя в Стрельце. Такая ты, понимаешь, яркая вся, легкая, паряще-летящая… Ну вот простецкая прям. Но! – поднимает палец, и Вера настораживается. – Это, дорогая моя, всё сцена, мишура. На людях ты ну прям цельная вся, непрошибаемая, держишь образ. А вот что там внутри… А что у Веры внутри? По ощущениям – выжженная земля. Пустая пустота у Веры внутри, как у мыльного пузыря, разноцветного и красивого, но хрупкого и полого. Того и гляди лопнет – Вера чувствует, что совсем до этого недалеко, и от одной мысли становится не по себе. – А вот твоя Луна в Близнецах тебе прокачала такую вот чуйку человеческую. Такое вот – людей ты чу-у-увствуешь, сопережива-а-аешь, ключик можешь к каждому найти. Как это? Дим, ну? Ну интеллект который… – Словарь подать? – учтиво подхватывает Дима. – Эмоциональный, во, – отмахивается Олеся – справилась без словаря. – У тебя высокий эмоциональный интеллект. И при этом – помним, да, что Близнецы у нас объективно воздушные, – есть такая в тебе ебанинка. Чудная ебанинка, дерганая такая еще. Ну есть же? Вера, конечно, соглашается – ей и так говорили про «ебанинку». Все говорили – Геннадий в первых рядах. Антон только, кстати, не говорил. Но, так как эмоциональный интеллект реально, похоже, немал, то Вера понимает – Антон с ебанинкой мирится. Терпит Антон Верину ебанинку. От этих мыслей становится одновременно тепло и горько. – Ну, Уран в Водолее – туда же, – бормочет Олеся. – А вот Нептун у тебя в Козероге. В Козероге же? – и пытливо пялится прямо Вере в глаза. – Определенно в Козероге, – испуганно поддакивает Вера. – Во-о-о. Что там «во-о-о» Олеся отчего-то не поясняет, и Дима тоже нихрена не понимает – судя по тому, как он беспомощно разводит руками в ответ на вопросительный взгляд. Вера, честно говоря, путается все больше. Дальше выясняется еще много всего. Что, по Олесиным прикидкам, жизнь у Веры уже девятая, а до того она была то ли рыбой, то ли знахаркой, то ли просто чилловой мамзелей с кучей денег и нулем забот. «Нихера ты не делала по жизни, Верунь. Без целей, без задач – все само прилетало», – таков был вердикт. Со скрипом приходится согласиться – так, в общем-то, и в текущей жизни было. Ну, до того, как Антон уронил Веру носом в сцену. Затем – какое-то там Кету в Рыбах, какое-то там Раху в Деве: «пора научиться управлять лодкой», что бы это ни значило. Когда речь заходит о любви и, прости боже, сексе, Вера краснеет по щелчку пальцев. Перед глазами моментально встает восторженное лицо Антона – что-то подсказывает, что первым делом он выпуск с Верой промотает именно до этой части. Узнать, так сказать, что же там с любовью и сексом. Тем самым, который не состоялся, потому что были дела поважнее. С тех пор они не то что не заговаривали о подобном, до даже не давали друг другу никаких намеков. Хотя, казалось бы, что такого? Во всяких разных романтических – и не только, – фильмах, мелодраматических сериалах и в книгах всех сортов очень часто близость случается как раз… ну, в моменты эмоционального потрясения. Типа, оголены нервы! Нужна поддержка! Не остается морального ресурса скрывать свои чувства – нужно выплеснуть, снять напряжение либо ощутить друг друга кожей. Антон ничего такого не делал. И не думал об этом, похоже. Либо Антон соткан из всех оттенков благородства, либо Вера ему больше… – Венера в Рыбах, моя ты хорошая девочка, – умиляется Олеся. – Ты у меня романтичная ужасно, да? – Вера затравленно кивает – с фактами не спорят, а щеки скоро обуглятся. – Верная, преданная, ох и тяжело ж тебе по жизни будет-то… – Так и не поблядуешь, – сочувственно кивает Дима. Вера ему даже верит – он звучит… искренне. – Это вообще против твоей природы, – подтверждает Олеся. – Ты ж мягкая лапочка, тянешься к своему… У тебя же есть? – Кто? – почти скулит Вера. – Партнер. Ну не муж, но хотя бы челодой моловек? Вера снова отчаянно задумывается. Если она скажет «нет», то весь астрологический прогноз может накрыться медным тазом. Может? Вполне. Это Веру беспокоит? Ну, как будто Олеся пока что бьет в яблочко – нет причин не верить Олесе, так? А если она скажет «да», то Стас зарядит Вере затрещину. Да ладно там Стас – пересуды в инфополе разлетятся в следующую же секунду, и, может быть, ни у кого нет доказательств, что в роли загадочного партнера выступает Антон, но мимо него снаряд точно не пролетит. А что бы ответил сам Антон? – Скорее есть, чем нет, – обтекаемо говорит Вера – ей кажется, что Антон бы огорчился из-за ее «нет». – Ну вот и скажи мне – он в тебе видит богиню? Вере плохо. – Да как бы… – Неземное существо какое-нибудь, – самозабвенно мечтает Олеся. – Такую вот священную священность… – На руках носит? – подхватывает Дима. – Ноги целует? Фотку твою в кошелек запихнул? – Фотку не запихивал, – отнекивается Вера, хотя семя сомнения уже засело в душе, и кажется, что Антон при всем своем безотказном благородстве нет-нет да и запихнул Верину фотку в кошелек. Мог? Да мог же. А Вера все чаще задумывается об их взаимоотношениях. Антон к Вере чувствует что? Что-то сильное, наверное? Хочется, чтобы было именно так, потому что у Веры к Антону так много всего – или одно единственное, большое, необъятное. Оно, к сожалению, сейчас потеряло свой истинный цвет, испачкавшись в примеси бесконечной благодарности за помощь, поддержку и терпение. Но оно было – и раньше, и до того, как жизнь обернулась русской рулеткой. Вере, если честно, совсем не хочется уезжать в отель, потому что тогда Антона станет гораздо меньше в ее буднях. И одновременно отселиться хочется – потому что Антоново усталое смирение больно колет в самое сердце. – В общем, если он у тебя не такой, – деловито завершает пассаж Олеся, – то гони в шею. Потому что – внимание! – Марс у тебя в Скорпионе. – Нихуя себе, – одобрительно тянет Дима, и зал загадочно гудит, когда он оборачивается в поисках поддержки. – А с виду-то тихий омут. – Да что ж там с моим Марсом?.. – не на шутку беспокоится Вера. Олеся смотрит снисходительно, но с хитрым прищуром – будто бы Вера от Олеси что-то скрывает, но Олеся Веру видит насквозь. Вера ничего не скрывает, поэтому в ответ только хлопает глазами и смиренно ждет продолжения. От происходящего кругом идет голова, и даже нельзя с точностью сказать – здóрово это или нет. Нравится или пугает. Комфортно ли – или же хочется сбежать с поля боя. Но то, что все это безобразие происходит под прицелом объективов камер, давно позабылось. – У тебя мощная сексуальная энергия, зайка моя, – укоризненно цокает языком Олеся. – Ты в повседневности можешь порхать с цветочка на цветочек, но в постели… Вера-а-а!.. Вулканище! – Ясно, – кивает Вера обреченно. – Мужики от тебя просто ух! – заливается Дима. – Молятся на тебя, а потом крестятся, – энергично кивает Олеся. – Ясно, – Вера кивает опять. – Марс в Скорпионе. Да, все сходится, – и нервно ухмыляется под двумя любопытными взглядами. – Я сама от себя иногда, ну, «ух». – Понима-а-ю, – понимает Олеся с очень заговорщическими нотами в распевных гласных, что сигнализирует о благодатной почве для продолжения увлекательной темы Вериной сексуальной жизни. Вера расплывается в широкой улыбке и хлопает в ладоши: – Ну а как там с карьерой? Второй шарик отправляется в поддержку Олесе, и они действительно переходят к вопросам денежным. И здесь Вера ощутимо расслабляется, ведь ничего качественно нового не узнает. Через подъебки Журавлева и гневное «Дима, блять, не сбивай мне поток!» они приходят к выводу, что сцена, творчество, перфомансы, юмор, лицедейство – определенно правильное поприще, что Вера непременно достигнет высот, если продолжит двигаться в этом направлении, что тут нужно положиться на своего внутреннего творца и «сиять, рыжик мой, просто сиять!» А Вера просто припоминает, что подалась во всю эту заварушку от нечего делать. А также мысленно решает, что да – ей нравится. Даже пропахав лицом пол на своем первом моторе, она в этом ни разу не разуверилась – несмотря ни на что. Четвертую часть потрясающе долгих съемок Олеся окрестила «Демонами Веры Безобразовой» и зашла с козырей. – Тут мы стимулируем работу мозга, – жестикулирует она своими красными когтями, – и припоминаем все твои планеты. Что мы помним? Нежная Венера и буйный Марс. На этом моменте Вере снова поплохело. – А это значит, что у тебя тут конфликт! Свой Марс ты запихиваешь куда подальше, понимаешь, да? – Конечно, понимаю, – горячо заверяет Вера. Потом думает немного и сознается: – Вообще-то, не очень. – У тебя внутри сидит вот это вот: «если я себя отпущу, все по пизде пойдет». Отсюда что? Отсюда ты боишься проявлять инициативу… Вера с таким не очень согласна, она даже возражает тихо, но Олеся не теряет напора: – Это не только в постели, это везде. Квадрат конфликтный: Солнце в Водолее еще – сомнения, зайчик, постоянно ты туда-сюда, «а если», «а что будет», «а лучше не делать»… Кету опять же у тебя в Деве – неуверенность, Вера, неуверенность нужно раз, раз и на лопатки! Поняла меня? И Вера, наконец, поняла.

Сцена четвертая. Антон не спит. А потом засыпает

Антон провалялся весь день в кровати, комкая мокрые простыни, пересматривая «Друзей» – некоторые реплики он воспроизводил по памяти, – потребляя чай с медом и малиной в промышленных объемах и каждые пятнадцать минут проверяя рабочие чаты. Он попросил у Стаса денек отдыха, надеясь, что на следующее утро зараза поганая отпустит хоть немного. Температура держалась исправно, лишь на время опускаясь до тридцати семи, хотя Антон выжрал конские дозы жаропонижающего – после такого не живут. Но Антон – воин, он бьется до победы. Когда Антон болеет, настроение у него закономерно поганое. По собственным оценкам и рассказам Иры, Антон в болезни – невыносим. Так что тот факт, что температурил он в одиночестве, а не в Вериной чудесной компании, немного радовал. Он же вообще привык все сам – надо было маме помогать, надо было в люди выбиваться, надо было в Москве на какие-то шиши пускать корни. Веру надо было тянуть со дна – тоже. Теперь ко всему прочему он себя еще и немножечко винил – ну, что напрягался от общества Веры. Она ж не виновата. Попала в передрягу – ну потерпи ты, козел вонючий, не трепи девочке нервы еще больше. А нет, надо было… Надо было добиться своей постной рожей, чтобы Вера поехала на съемки вместе со своим набитым под завязку рюкзачком. Он заметил – что Вера втихомолку собрала все вещи и несколько раз обошла квартиру, чтобы ничего не забыть. И Антон никак это не прокомментировал, хотя мог бы. И теперь не было никакой уверенности, что Вера вернется. А сейчас ее увидеть очень хочется. Между страданиями и страданиями у Антона появилось время поразмыслить. В своих начинаниях он добрался до нескольких выводов. Во-первых, вечное напряжение и ожидание очередной превратности судьбы доводят до белого каления. Кажется, что Антон бьется с гидрой: отрубает одну бошку, а на ее месте вырастают сразу три. Проблема на проблеме проблемой погоняет – Антон в таком режиме не вывозит. Во-вторых, судя по всему, пока у Антона есть Вера, так и будет продолжаться – а от Веры он отказываться не собирается. Он и не думал о таком. Значит, нечего наматывать сопли на кулак. В-третьих... Да что уж объяснять: он не планировал, ну, съезжаться, господи помилуй. Не сейчас. Все должно было быть совсем не так – по другому, осмысленно, вдумчиво, если хотите. Но, к собственному удивлению, чем дольше он об этом думал, тем меньше находил минусов. Даже больше Антон может сказать: возможно, такое стечение обстоятельств – единственный плюс во всем этом пиздеце. А многоголовая проблемная гидра – ну уж как-нибудь он с ней разберется. Войдет в поток. Привыкнет. Плотное иссиня черное небо за окном разбавляется огнями редких окон жилых высоток и грязным месивом рваных облаков – мутных, заслоняющих и Медведиц, и созвездие Водолея. Квартира – полутемная, Антон вырубил весь свет, кроме одинокого торшера в гостиной, чтобы не резало глаза, и теперь уныло разглядывает рыжую полоску на паркете сквозь дверной проем. Лежит – потный и вымученный, с тяжелыми веками. Глаза не закрывает – спать все равно не получается. Вера звонила со съемок, кстати – когда Олеся с Журавлем дошли наконец до совместимости. Олеся с сочувствием объявила, что Вера с Антоном друг другу подходят на сорок процентов, но заверила, что это не помеха крепким рабочим отношениям. Антон поддакнул так бодро, как только мог, а в ответ слышал заливистый Верин смех. Вере было смешно – а Антон полез на сайт ебаной «Комсомольской правды», где нарыл аж семьдесят два процента совместимости. Решил верить «Правде». Спокойнее на душе не стало. Чего он так раскис совсем – непонятно. Его мотало из стороны в сторону как плот во время шторма: то сам себе говорил, что ничего не произошло, чтобы ныть, то вспоминал, что Вера забрала рюкзак и смотрела перед уходом с грустными извинениями в своих светлых глазах. За что извиняться-то? Это Антону надо. А время позднее. За окном – непроглядное ночное небо. Вера – все еще собирает на жопу приключений, от нее ни сообщения, ни звонка. Ждать ее? Переживать, что не выходит на связь? Забить хер и не мотать себе нервы? Выспаться, ведь завтра снимают «Контакты»? Тихий скрежет в замочной скважине он улавливает уже сквозь вязкую полудрему. Температура снова неумолимо поднялась, так что веки закрылись сами собой, и под ними теперь играют стремные разноцветные кляксы нечетких образов, но слух – Антонов божий дар. Во всяком случае, сейчас. Он еле-еле продирает глаза – те слезятся и сохнут одновременно, – и осторожно подтягивается выше, укладывая шею на сгиб подушки. Волосы противно приклеиваются ко лбу, а мышцы ноют, все до единой. Из коридора слышится шебуршение, тихая ругань и стук свалившейся на коврик обуви. Вера даже матерится смешно. Совсем беззлобно. Антон подает голос, но вместо желаемого и достаточно тупого «кто там» вырывается хрипяще-бурлящий скрип – еще и горло болит, а от долгого молчания связки шлют нахуй. Вера заглядывает в комнату осторожно, кажется, что в темноте ее глаза светятся, как у кошки. – Привет, – шепчет зачем-то, хотя Антон вроде ясно дал понять, что он, во-первых, жив, а во-вторых, не спит. – Один тут отдыхаешь? У Антона в груди, вопреки опустившейся куда-то в бронхи болезни, легко так, что он горазд воздушным шариком плавно воспарить над кроватью и приложиться затылком о потолок. Но все, на что хватает его ресурса – невнятно угукнуть и приподняться еще выше. Полусидя теперь, получается. – Задержалась, – поясняет Вера, будто мысли читает. – Снимали долго, а потом я говорила со Стасом. Мы тебе отменили моторы завтра. И съемки с Абрамовым в среду – тоже. И на всю неделю, в общем-то… – Как он… – вдох, выдох, кашлянуть и продолжить: – Че сказал? – Пожелал выздоравливать сквозь зубы. Но не переживай, я начала перечислять список возможных осложнений и ответственность работодателя за здоровье подчиненного на рабочем месте, и у него не осталось аргументов против. – Спасибо, наверное. Точнее, без «наверное», – Антон тяжело промаргивается. – Спасибо. Я сам че-то... Переоценил себя. Вера ступает в комнату прямо по полоске оранжевого света, словно по лунной дорожке. То ли под прессом температуры, то ли под воздействием чего-то необъяснимого, Антону кажется это магией. – Думаю, он вредничал для профилактики. Завтра, небось, будет звонить и подбадривать. Антон тянет руку навстречу, потому что не уверен, что Вера не растворится в воздухе в следующий момент. Только сейчас понимает, что неимоверно скучал. Она подбирается ближе совершенно бесшумно и усаживается на край матраса. В полутьме нащупывает Антоново колено, укутанное в одеяло, сжимает легонько, а потом касается прохладной рукой его лба. – Горячая голубая звезда, – констатирует Вера. – Я заебался болеть. – Понимаю. Зато выспишься. Волосы путаются в мягкой хватке пальцев, ногти легко царапают кожу головы, и Антон растекается разомлевшим котом по подушке снова – прикрывает глаза и слушает размеренный стук собственного сердца. Не глядя ловит свободную Верину ладошку – и морщится от липкости собственной кожи. Вспоминает, что и бошка у него не первой свежести, да и целиком он – кусок дерьма сейчас. Становится чуточку стыдно, но на анализ не хватает сил. – Я тебя заражу, – напоминает он, не размыкая век, а в ответ получает беспечное: – Ну и ничего страшного. Вместе поболеем если что, – а потом спустя недолгую паузу Вера добавляет: – Но я все равно в отель. Приготовлю тебе что-нибудь – и поеду. – Не надо, – жалобно просит Антон – ему сейчас одному оставаться очень не очень, а за прошедший день от скуки он посинел. От скуки и скучания. Слышится смешливый фырк, и он аккуратно убеждает: – Не обязательно. Только если ты боишься заразиться. – Не боюсь. Антон все еще предпочитает не открывать глаз – всецело полагается на слух, обоняние и осязание. Он слышит, как Вера тихо дышит, как шуршит свалявшаяся простыня под их сцепленными руками, как по макушке отдается шорох аккуратных ноготков – вверх, вниз, по кругу и заново. Он чувствует Верины духи – она говорила, что сегодня в меню что-то с нарциссом и розой, и Антон одно от другого отличить не может, но вдыхает с удовольствием и запоминает каждую ноту, хотя знает, что завтра аромат сменится на новый и незнакомый – как всегда. И все равно он чуть вздрагивает от неожиданности, когда губы касаются его горячего лба – несколько раз: короткий поцелуй, еще один, а затем длинный, задерживающийся на коже на несколько секунд. В груди как-то адово щемит, и Антон жмурится то ли от удовольствия, то ли от трогательности и даже тянется вперед, когда Вера отстраняется. Спасает только касание ладоней – так понятно, что Вера пока не исчезла. – Я в тебя влюблена, – говорит она, и вот теперь-то Антон распахивает глаза. От неожиданности что ли? Он всматривается в очертания, и привыкшее за долгий вечер к темноте зрение ловит лохматые пышные волосы, худые плечи и спокойный блеск зрачков – в них отражается свет одинокого торшера. «Как маяк», – думается Антону. Пальцы выпутываются из его волос и скользят ниже, к щеке, подернутой щетиной, к подбородку, к контуру губ. Наверное, Вера Антона пытается загипнотизировать. Ей удается. – Я тоже, – отвечает он удивительно ровным голосом – даже хрипотцы не слышно. – Я определенно влюблен. Вера клонит голову набок, в мочке уха поблескивает громоздкая сережка, а волосы срываются с плеча и неаккуратной волной падают на грудь. Антон не чувствует ни восторга, ни истерического счастья, ни бурной радости – он увяз в ночи и тепле касаний. Ему очень спокойно и непередаваемо хорошо. Если учесть, что весь день он поступательно склеивал ласты, такой покой можно назвать парадоксом. Она кажется совсем нереальной во всем этом загадочном антураже, Антон чувствует себя разложенным на запчасти под микроскопом, и долгие гляделки отдаются дрожью в груди и зажигают где-то в солнечном сплетении горячий огонек – он не похож на рыжие всполохи в окошке дома на Юго-Западе Москвы, но сравним с разгорающимся угольком в недрах домашнего камина. Тихо выдыхает, старается списать все на задолбавшую порядком температуру, но мышцы ощутимо напрягаются, а сам Антон боится пошевелиться. Вдруг спугнет. – Если ты сейчас пытаешься прочитать мои мысли, то у меня в бошке пусто, – оповещает он спустя долгие секунды. Будто бы нужно что-то сказать еще, но мыслей действительно нет, а внутри заворачивается что-то, что оформить в звуки не выйдет. Не сейчас уж точно. – У меня Венера в Деве, – поясняет Вера шепотом и для верности дважды качает головой. – Я священная священность. – Ну, в данный момент я к тебе отношусь совсем не как к священной священности, – признается Антон. Это правда, чуть больше сил бы ему и похолоднее бы градусник, он бы Веру зацеловал где можно и нельзя, зарыл бы в одеяло, вжал бы в простыни, сорвал бы один чуткий вздох, другой, третий, а потом… – А я к тебе отношусь с большой жалостью, – улыбается она. Улыбается одновременно нагло и с сочувствием – так только Вера умеет, – и Антон все же мобилизирует последние запасы сил – цапает крепко запястье и тянет на себя. А когда Вера с задорным хихиканьем валится сначала прямо на грудь, выбивая сдавленный хрип, а потом осторожно сползает под бок и обвивает рукой поперек живота, он уверенно заявляет: – Завтра поедешь. Сегодня спим. – Ладно, – и она жмется носом в Антонову футболку, а он уже упарился думать, как же плох сейчас аутфит, как же, наверное, воняет, как же Антон непрезентабелен и, с позволения выразиться, неавантажен. Он просто снова прикрывает глаза и готовится спать. Спать Антону, естественно, не позволяют: – Но, хочу заметить, у меня еще и Марс в Скорпионе. – Быть не может. – Да, и я этого не стыжусь. А еще Олеся сказала, что… Вера шепчет умиротворяюще, Антону немного неловко, что половину он пропускает мимо ушей, но ее голос убаюкивает, как «Звук дождя десять часов» на Ютьюбе. На краю сознания мелькает «Нептун в Козероге» и «я так и не поняла, что такое Кету», но это все неважно – «Комсомольская правда» ясно дала понять, что париться об астрологии не нужно. Прямо сейчас в нем очень много всего, и каждое чувство очень правильное, каждое складывается с остальными в консонанс и заглушает все тревожные сомнения, которые повылезали из своих нор за прошедшие полторы недели. Антон всего-то навсего устал – а еще он готов покупать сковородки, общаться с мерзкими женщинами из ТСЖ, выискивать созвездия и, похоже, спать в одной кровати без задних мыслей. И когда-нибудь он обязательно будет готов к тому, чтобы все стало совсем большим и серьезным, он обязательно все сделает правильно, не ошибется. А пока что планы его строятся на более коротком горизонте. Он выспится впервые за долгое время. А завтра Вера уедет в свой отель. А потом вернется снова – Антон сам позовет.