Непреодолимое

Окончательное решение суда - он невменяемый. И это в мягкой форме. Теперь вместо отсидки на зоне, среди уголовников, который делали вещи и похуже, нужно будет гнить в белых палатах в окружении все также недалеких людей, только ты еще и глотаешь таблетки. Ему сказали это прямо и уже на законодательном уровне то, что пытались донести остальные, но из-за стыда, или из-за равнодушия этого не сделали. Киске не жалает, возможно лишь о том, что не убил Энди на глазах у Вайката. Убил его нормальную жизнь, а его оставил в живых. Несколько дней спустя, вот, он сидит в белых стенах на постели. Никто его не привязывает, к нему относятся даже по-человечески, а может так кажется. Всю неделю Киске не спал, на это попросту не было времени, да и желания тоже. Тоска по любимому снова накатывает медленной безмятежной волной, в которой, сам того не замечая, захлёбываешься. Койка прогибается под его небольшим весом, она скрипит при каждом вздохе и выдохе, готовая рухнуть в пыль в любой момент. Опять ночь, лунный свет проникает через зашторенные жалюзями окна, ложится на пол в сантиметре от свисающей руки. В палате он совсем один, но завтра к нему кого-то да подселят, узнал об этом из разговоров медсестёр в коридоре. Впрочем, неважно, и завтра в этой палате будет один человек. Глаза постепенно закрываются, и открываются врата в мир грез. На щеках он чувствует нежные ладони, холодные, но такие мягкие, такие родные. На губах осадком появляется холодок, плавно переходит в поцелуй. Михи не думая приоткрывает рот, а руками цепляется за воздушную гриву. — Давно не виделись, — Инго отрывается, садится на край кровати. На его лице милая теплая улыбка, но не обычная, за ней скрывается явное разочарование и беспокойство. — Да, — взгляд направлен в потолок. Ему прекрасно известно, что сейчас его ждет, но это не освобождает от всего поглощающего стыда. — Я знаю, что каждое воспоминания обо мне приносит тебе боль, невыносимую. Каждое мое упоминание всуе, или моя фотография. И не только тебе. Ты знаешь. И, ты понимаешь, как провинился. — Не хочу больше всего этого. Забери меня отсюда, — впервые за несколько недель на глазах снова выступают слезы. Они так долго держались в его сердце, в самых сокрытых уголках, что сейчас выйдут сотнями ручьями. Он вытирает рукавом быстро, чтоб не было видно, мокрый след предательских блестит из-за лунных лучей. — Ты хочешь забрать Энди с собой? — вопрос заставляет вскочить Михи. В недоумение, перебирается на колени и на четвереньках встает напротив Инго, но находится чуть ниже, прям под его подбородком. — Нет, нет.. Почему это? Зачем он мне, нам.. — А зачем ты тогда сделал это? Ты не хотел убить его? — в голове появляется злоба. Холодная, расчётлтвая, с угрозой. Это не гнев в чистом виде, что-то гораздо хуже. — Мне просто хотелось, понимаешь? Я его ненавижу, я не знаю почему.. — нежданная вина охватывает все тело, заставляя оправдываться в слезах, забыв, как вообще говорить. — Ты знаешь, ты почти сказал ему это в лицо, — рука сжимает чужое плечо, будто пытаясь вправить мозги на место через тряпку или причинение дискомфорта, — Чего ты хочешь теперь? Это ответственность за свои действия, ты никак не можешь повлиять теперь. Я разочаров в тебе, — большим пальцем вытирает чужие слезы, пока Михи потихоньку успокаивается, — Слушай, тебе стоит извиниться перед ним или попробовать хотя бы. А потом.. Делай что хочешь. Я больше не буду пытаться сохранить твою жизнь, я буду тебя поддерживать, но я не твой родитель, опекун, ты взрослый человек. Мне хочется о тебе заботиться, но не контролировать. — Тебе всë равно? — Михи садится на против. Чужую руку он зажимает между ладоней крепко-крепко, как ребенок держит мать. Сейчас ему неважно, что будет дальше, что он скажет, лишь находился с ним в одной палате и говорил. Только бы не забыть голос, холодные мягкие прикосновения, мягкие ладони, губы, пухлые немного губы, его добрую теплую улыбку, блестящие, чуть печальные глаза. Хочется чтоб навсегда засело в памяти, навсегда засели эти ощущения любви, нежности, что по-настоящему ценен, кому-то необходим, кем-то дорог и любимым, не одинок. Только не забыть, только не забыть... — Мне не всё равно, но если ты захочешь умереть, увы, я не смогу на это повлиять. Мы в разных плоскостях, но одного мира. — А ты бы хотел, чтоб я умер? — Нет, конечно... Я говорил тебе об этом много раз, ты должен прожить остаток жизни без меня, Михи. Мой милый, ты делаешь всё, чтобы я продолжал беспокойно думать о тебе каждую секунду, — аккуратными движениямт он заключает их руки в замок. Михаэль глядит ему в глаза, они полны отчаяния. Швихтенберг знает, это случится, завтра утром, — Ты угробил свою жизнь. Я бы хотел сказать, что ты еще сможешь выбраться, переубедить тебя, но знаю, ничего не выйдет. Знаю, ты уже всё решил, и я.. — Инго всхлипывает, громко шмыгает, но не плачет. Держится, — Старался сохранить тебя, сохранить твою жизнь.. Напрасно, напрасно, какой бред.. Адские недели мучений, почти каждую я приходил к тебе, напоминая о том, что меня нет. Заставляя страдать, выковыривать из себя последние кусочки надежды и счастья, каждый раз давая новые.. Каждый раз становилось всё только, только хуже.. — Ты не виноват! — Михи тянет его на себя, тот, словно пушинка, падает в объятья, — Мы будем вместе. Я действительно готов на эту жертву, ради тебя. — Мне этого не надо, ты что не слушаешь? Совсем не помнишь, что я говорил ещё в первый день? — на взводе пытается оттолкнуть любимого, но не может. Сейчас всё перемешалось, на месте жертвы теперь он, его теперь утешает и лелеют. — Мне тоже не надо не счастливый жизнь. Ты меня пойми, я натворил такого, что уже ничего не будет прежним, как бы я не старался, как бы я не хотел. Инго прикусил губу и болезненно простонал. По щекам скатились слезы, через глаза приступило бессилие и отчаяние, то, что он испытывал последние года. Не этого он хотел для самого любимого человека на свете. Всё слишком поздно. Поздно отговаривать, поздно предупреждать, что-то менять. Да они будут вместе, но тяжесть прошлого и самоубийства на дадут им нормально существовать даже в небытие. — Сделай одолжение мне, как.. Как своему, своему парню, — проглотив комок горечь, Инго поднял голову и уставился на него, предварительно кивнул, — Придуши меня во сне. Ты же можешь это сделать, ну или попробовать? Чтобы мне было небольно. — Слушай, я.. Навряд ли я смогу так поступить... У меня рука не ляжет, я- — Ты понимаешь, что я ведь могу сделать с собой чего и похуже? Смерть от рук любимого - лучший исход, не так ли? — и вправду. Может быть даже самое гуманное и безопасное решение. Уже всходит солнце, но в их палате грез до сих пор ночь, полнолуние. С закрытыми глазами на койке лежит Михаэль. Руки по бока, колени не согнуты. Лицо спокойное, будто сейчас он просто спит. У изголовья кровати стоит Швихтенберг. Его руки дрожат, непривычно для мертвеца потеют. Перед этим он ещё миллион раз переспросил того, о своём решении, ни разу он не засомневался и не ответил нет. Сначала Инго медленно считает для трёх. После одна ладонь ложится на чужую шею, затем вторая. Медленно, постепенно оно начинают сжимать шею. Совсем незаметно по щекам ручейкам падают на постель слезы. Слышны тихие всхлипы и плач. Но он не останавливается. Из всех сил душит. Пока в один момент всё на погаснет. Совсем один в пустоте, ни палаты, ни койки, ни кого. Теперь это конец? Он перестанет существовать? — Спасибо, — позади слышится знакомый голос. Инго разрывает новая волна печали, но теперь вместе с ней его разъедает поток счастья и умиротворения. На его плечо ложится светлая головушка. Это не Киске, которого он прикончил парк минут назад: опустошённый, подавленный и бледный. Перед ним сейчас другой. Снова его белокурые локоны, снова его голубые ангельские глаза. В миг они оказываются на крыше больницы, уже светает. — Здесь мне нравится гораздо больше. Хотелось бы ещё раз встретить с тобой рассвет, как тогда, как в те дни. — Да, да, конечно.. — пока они оба счастливы, и не хочется думать что будет дальше. Как отреагируют остальные, что они будут делать дальше, хочется просто наслаждаться моментом. И Инго это понимает. Он оборачивается, крепко обнимает любимого, берёт одной рукой за затылок, другой за талию, — Это неправильно, неправильно.. Но, пока нам хорошо, и это самое главное.. Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя.