Глава 1: Демобилизация.

Небольшое здание было погружено в ночную тьму. Тишина как будто сгущалась вокруг и становилась осязаемой. После нескольких недель грохота, взрывов и стрельбы солдаты, казалось, отвыкли от таких редких моментов тишины и покоя, хоть и желали их всей душой. Прапорщик Владимир Захаров, в отличии от других, за десять лет службы уже привык ко всему этому. Мужчина средних лет, у него густая, темно-рыжая борода и усы, светлые глаза и короткие темные волосы. Он одет в типичную камуфляжную форму. Она представляет собой стандартный комплект, состоящий из рубашки цвета хаки, кителя, чёрного ремня, брюк и высоких армейских ботинок на шнурках. Мужчина всегда был готов к атаке и даже перед сном никогда не снимал одежду, несмотря на нагоняи от вышестоящих офицеров. — Рота подъём! Боевая тревога! Форма одежды номер пять! Строиться в расположении! — объявил дежурный и тишина сменилась уже хорошо знакомыми всем звуками. Солдаты, подскочив со своих мест, в спешке натягивают на себя боекомплект, дежурный по роте доводит сигнал до лиц суточного наряда, вскрывает комнату для хранения оружия, для выдачи личному составу. Захаров поднялся со своего места и направился к выходу из канцелярии. Едва держащаяся на петлях дверь со скрипом отворилась и мужчина зашёл в помещение роты, где к нему чуть ли не в ту же секунду подбежал дежурный по роте. — Товарищ прапорщик! Рота поднята по тревоге, в данный момент личный состав получает оружие и готовится к отбытию на поле боя! Докладывал дежурный по роте, старший сержант Матушкин! — доложил ему низкорослый шатен. — Что на этот раз там... Пяти же ещё нет, — задумчиво пробормотал прапорщик. Тем временем его бойцы заканчивали строиться у выхода из казармы. — Рота! Направо! По одному из помещения марш! — скомандовал Захаров, наблюдая как бойцы, всё ещё сонные и вялые как мухи, вываливаются из помещения. Время будто замерло на месте. Владимир так привык к подъёмам по тревоге, войне и смертям, что уже совершенно позабыл, что такое нормальная жизнь. Он вздохнул и спокойно вышел наружу вслед за последним солдатом. Покинув помещение казармы, рота уже построилась на изрытом воронками от взрывов плацу. Со стороны к ним уже спешили командир роты и какой-то неизвестный офицер. Захаров вышел вперёд и, отдав честь, обратился к подошедшим коллегам. — Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану? — протараторил он, обращаясь к неизвестному офицеру. — Разрешаю, — тихо буркнул тот. Мужчина средних лет, в возрасте от тридцати до сорока, среднего роста и крепкого телосложения. Овальная форма лица. Глаза карие или темно-коричневые, нос прямой, рот спокойный. Брови густые, черные. Борода с усами. Цвет кожи светлый. Телосложение среднее, пропорциональное. На нём был зелёный китель с погонами полковника и множеством пуговиц, штаны того же цвета, и высокие сапоги. Военный пояс, с металлическим декоративным элементом.  На голове фуражка. Прапорщик обернулся к своему командиру роты. — Товарищ капитан, рота по тревоге построена в полной боевой готовности, незаконно отсутствующих нет. Докладывал старшина роты, прапорщик Захаров! — доложил он. — Захаров, опять весь заросший? Сколько можно? — вновь упрекнул его командир. Капитан Дмитрий Некрасов, мужчина в возрасте сорока лет, среднего роста и крепкого телосложения. Лицо овальное, с выразительными карими глазами, прямым носом и спокойным ртом. Волосы тёмно-каштановые, короткие, стрижены. Кожа светлая. На нём была камуфляжная форма, включающая куртку, брюки и военные ботинки. Камуфляж имел пятнистый рисунок коричневого и зеленоватого оттенков. На груди был заметен тактический подсумок для оружия или боеприпасов. На голове фуражка. — Нет на это времени, капитан, — перебил его полковник. — Нужно выдвигаться к объекту и уничтожить его. — Разрешите уточнить, товарищ полковник, когда мы должны ликвидировать объект? — спросил его Некрасов. — Ещё вчера, — ответил полковник. Его не изменившееся выражение лица дало понять, что эти слова были сказаны не ради шутки. Полковник молча развернулся и направился к полуразвалившемуся зданию, которое использовали как штаб. Тем временем капитан как обычно начал свою недолгую, но довольно нудную проповедь перед солдатами о том, куда им нужно выдвигаться и что нужно делать. Солнце уже лениво выглянуло из-за горизонта, но над землёй всё ещё расхаживала весенняя прохлада. Солдаты тряслись как листья деревьев на ветру в ожидании хоть каких-то перемен в текущей действительности. — Всё! По машинам! — наконец скомандовал Некрасов, и рота направилась к уже ожидающему её транспорту. Два военных, среднетоннажных грузовика зеленого цвета с тентом на кузове, словно издав звериный рык, сдвинулись с места. Захаров выглянул из кабины и увидел, как полуразрушенная казарма быстро скрывается за деревьями и другими постройками. Мужчина тяжело вздохнул и вновь впал в глубокие раздумья, успев за время пути практически погрузиться в сон. Из этого состояния транса его вырвал скрип тормозов. Огромная тяжёлая машина остановилась, а за этим послышалась команда капитана: «К машинам». Захаров выпрыгнул из грузовика и поспешил к командиру, который ехал в передней машине. — Приехали? — спросил он. — Дальше пешком, — кивнул капитан и указал на север. На широком поле, ещё покрытом снегом, под прохладным весенним солнцем виднелись первые колосья травы. На фоне раннего утра поле передавало атмосферу умиротворения. На горизонте, просматривались линии деревьев, находившихся на довольно большом расстоянии. Вдалеке небо и деревья были окрашены в те же цвета, что и поле. На другом конце поля виднелась довольно большая постройка. — Идём тихо? Или в лоб? — уточнил Владимир. — Тихо, — буркнул Некрасов. — Рота, за мной! Солдаты, всё ещё дрожа от холода, но стараясь издавать как можно меньше звуков, направились вслед за командирами. Далёкая постройка постепенно становилась ближе и ближе, и вскоре уже можно было разглядеть её отдельные детали, ранее скрытые за деревьями и сугробами. Старое каменное строение под голубым небом с белыми облаками. Здание было расположено на открытом пространстве, окруженном сугробами и низкой, замёрзшей растительностью. На переднем плане виднелись каменные стены, крыша из темно-серых черепичных плиток, а также неровный ландшафт. На заднем плане были видны приземистые кусты и деревья, а ещё небольшая часть отдаленного холмистого участка земли. Структура здания состояла из грубо обработанных каменных блоков, соединенных вместе. На стенах здания виднелись следы времени и воздействия окружающей среды. — Так, рота, окружить здание! Никто не должен его покинуть! — негромко скомандовал капитан. Приказ был передан дальше словно эхо, и бойцы быстро рассредоточились, взяв в кольцо это ветхое здание. — А дальше что? Стрелять в тех, кто выйдет? —  с сомнением в голосе спросил Захаров. — Дальше? Дальше взрываем всё, что там есть к чертям, — ответил Некрасов. —  Или ты опять проспал то, что я говорил? — Виноват, —  ответил прапорщик, почёсывая затылок. — Бери бойцов и подготовьте побольше гранат, просто закидаем их, — объяснил капитан, вновь сосредоточившись на наблюдении. — Есть! — ответил Захаров и поспешил исполнять приказ. Солдаты уже успели стащить к зданию все имеющиеся у них боеприпасы, которые, под руководством Владимира, были примерно поровну разделены между бойцами. Наконец утреннюю тишину нарушила команда капитана. — Огонь! — скомандовал Некрасов, и боеприпасы со всех сторон полетели в и без того обветшалое здание. Взрывы слышались один за одним, будто бы перекрывая друг друга. Деревянные части постройки запылали огнём, а едва державшиеся оконные и дверные проёмы начали обваливаться один за другим. — И почему нельзя было этот сарай снести артиллерией? Зачем нас-то было тащить? — недовольно фыркнул прапорщик. — Потому что по данным разведки, там скрывались вражеские офицеры, которые ни при каких обстоятельствах не должны уйти. А артиллерия могла бы зацепить своих, организуй мы оцепление, — ответил как ни в чём ни бывало капитан. — Возьми людей, проверь, нет ли выживших. — Есть! — сухо выдал Захаров и, зацепив троих солдат, направился к зданию. Теперь от всей постройки оставалась лишь небольшая куча грязи, кирпичей и каменных обломков. Бойцы внимательно осматривали их, ища хоть какие-то следы. Обходя эту кучу, Владимир вдруг услышал тонкий, еле слышный писк. Он повернулся и, старательно прислушиваясь, направился к источнику звука. Рядом с одной из обвалившихся стен звук стал ещё громче. Прапорщик напрягся, откинув довольно большую деревянную плиту и в тот же миг замер на месте. Под развалинами, вместо вражеских солдат, которых они пришли устранять, лежала маленькая девочка. Волосы и одежда были заляпаны в грязи, истекая кровью, она из последних сил протянула руку к военному, а затем навсегда закрыла заплаканные глаза. Захарова затрясло, медленно и неуверенно он поднял малышку на руки и сделал шаг в сторону командира. Всё происходило как в замедленной съёмке. Пришедшие вместе с ним солдаты что-то кричали своему старшине, но он не слышал их, продолжая идти вперёд. Под ногой что-то хрустнуло, а затем снизу поднялась волна пламени, распространившаяся вокруг мужчины. «Чёрт! Граната!» — подумал прапорщик остатками уплывающего сознания. Глаза Владимира медленно открылись, и в ту же секунду его пронзила невыносимая головная боль. Мужчина хотел приподняться, но не смог, голова кружилась, и перед глазами всё будто бы плыло. Захаров не мог ни подняться, ни сказать что-либо, и даже повернуть голову было невыносимо тяжело и больно. Его окружала тишина и бело-серый потолок над ним. Краем глаза он заметил, как в помещение вошла рыжеволосая девушка с короткой стрижкой и бледной кожей. Она была одета в белый халат и, посмотрев на мужчину, тут же развернулась и выбежала назад. При этом всём девушка явно что-то закричала, это прапорщик понял по движению её губ, однако он так и не смог услышать ни звука. Мужчина лежал почти без движений, оставаясь наедине с самим собой и своими мыслями. Тишина вокруг давила на него словно невидимая бетонная плита. Он вновь вспомнил ту маленькую девочку, её искалеченное тело и заплаканные глаза, то, как она протянула к нему руку в надежде, что он спасёт её. В помещение вскоре вошёл мужчина в белом халате. Мужчина-шатен в очках. На вид ему было около тридцати. Светлая кожа и редкая растительность на лице. Под халатом виднелась однотонная тёмно-синяя рубашка и чёрный галстук, внизу тёмные джинсы. Он подошёл к прапорщику и, судя по всему, тяжело вздохнул, на его лице отобразились жалость и сочувствие. Мужчина начал что-то говорить, но Захаров по-прежнему не слышал ничего. Прапорщик попытался объяснить это врачу, но попытка двинуть головой вновь отразилась невыносимой головной болью и тошнотой. Мужчина в белом халате ещё какое-то время крутился вокруг своего пациента, осматривая его и что-то записывая себе в блокнот, после чего кивнул и покинул помещение. Захаров вновь остался один. Окружённый тишиной, он стал чувствовать какую-то довольно неприятную пустоту внутри себя. С наступлением ночи, помимо тишины, его окружила ещё и темнота. Лишь из-за двери мерцала пара едва заметных огней. В окружении всего этого ему начало казаться, что он сходит с ума. Мужчина слышал детский плач, наполненный болью и отчаянием, однако это не были звуки снаружи, этот плач будто исходил из глубины его души. Владимир начал задумываться о том, что это был за плач? Галлюцинации? Плач его собственной души? Или это были муки совести за то, что не смог спасти ту малышку? На следующий день всё повторилось вновь. Тишина и одиночество. Затем вошедший в комнату врач, который снова крутился около мужчины, словно колдун вокруг котла со снадобьем. Рыжая медсестра, которая попыталась покормить его, но в итоге вся еда вновь сразу же была отторгнута организмом. И всё это сопровождалась тем же детским плачем и невыносимой болью. Захарову даже показалось, что он застрял во времени, когда на третий день всё почти до мелочей прошло также, как и в прошлые два. То же самое было и на четвёртый день, и это становилось уже невыносимым. Вот в комнату вновь вошла рыжая медсестра с тарелкой супа в руках и тихо подошла к прапорщику. Она села на край соседней кровати и её губы зашевелились. — Выздоравливайте, вам ещё жить да жить, — прозвучали её слова, эхом отразившись в голове Владимира. Слова. Наконец-то он смог хоть что-то услышать впервые за пять дней. Он попытался ответить ей, но речь к нему возвращаться пока не хотела. Впервые за несколько дней девушке удалось наконец покормить мужчину, чему она явно была рада и с улыбкой вышла. Затем в помещение снова зашёл врач и как обычно осмотрел пациента, после чего молча удалился. По мере возвращения слуха детский плач, который мужчина слышал всё это время, начал затихать. На шестой день в ответ на слова медсестры, Захаров уже смог издать пару нечленораздельных звука, услышав их, девушка сразу побежала сообщить об этом врачу. Тот прибежал почти сразу и внимательно осмотрел пациента, сделав акцент на челюстно-ротовой полости. — Похоже, есть признаки возвращения речи, — с довольным лицом сообщил он, гладя на пациента. Слух полностью вернулся, и теперь Владимир слышал то, что происходило снаружи. Пение птиц, звук ветра и разговоры медицинского персонала за дверью. На седьмой день, рыжая медсестра пришла немного раньше обычного. Её действия как всегда были однообразными. Она тихо подошла к кровати больного, поставила на край тарелку с супом и внимательно посмотрела на него. — Ну, как вы? — спросила она. После стольких дней тишины её голос звучал приятно и звонко, будто весенний ручей. — Нормально, — с небольшой паузой выдавил из себя Захаров. Девушка подскочила на месте и была явно взволнована, но при том, слова прапорщика обрадовали её. — Неужели к вам возвращается речь? — водя взглядом туда-сюда, спросила медсестра. Мужчина попытался ответить ей, но ни одного нового слова произнести не смог. Вместо этого ответом стал утвердительный кивок головой. Медсестра вновь покормила больного и в спешке вышла из комнаты, а спустя примерно десять минут в комнату вошёл врач. — Ирина сказала, что вы сегодня что-то произнесли, — с ходу вывалил врач приближаясь к прапорщику. «Значит, девушку зовут Ирина,» — сделал для себя вывод Владимир. — Да, — тихо ответил Захаров и для уверенности в том, что его ответ будет замечен, кивнул головой. — Похоже, вы и правда идёте на поправку, — продолжил врач. — Вы сейчас испытываете головную боль? —Да, — также тихо ответил прапорщик. — Сильную? — врач задавал один вопрос за другим, делая пометки в блокноте. — Терпимо, — выдавил Захаров. — Тошнота имеется? — Нет. Уже. — Головокружение? — Нет. — Замечательно, — улыбнулся мужчина в белом. — Если так пойдёт, то через недельку поедете домой. — В армию? — с сомнением в голосе уточнил прапорщик. — Да нет, о военной карьере вам придётся забыть, — вздохнув, ответил врач и быстрым шагом покинул комнату. Это известие шокировало Захарова, однако он не знал, радоваться ему или же расстраиваться. Произошедшее оставило ему не только физическую травму, но и психическую. У него больше не было желания воевать и сражаться за тех, кто отправляет своих солдат убивать детей. Однако, умевший лишь служить и воевать, Владимир не знал, как жить на гражданке, в чужом для него мире. День вновь сменился ночью, а затем солнце снова ярко засияло на небосводе. За дверью раздался шум и чьи-то громкие разговоры. Через пару минут в дверном проёме показалась знакомая фигура. Вошедший в комнату капитан Некрасов сел на соседнюю пустую кровать и внимательно посмотрел на Захарова. — Ожил? Боец, — проговорил он. — Да уже неделю оживаю тут, — недовольно буркнул Владимир. — Какую неделю? Ты здесь месяц уже. В отрубе валялся, тебе еду через капельницу вливали, — насмешливо ответил капитан на недовольство прапорщика. — Когда обратно на службу? — Никогда. Врач сказал забыть о военной карьере, да и я не горю желанием возвращаться обратно. — Чего это? Неужели из-за той девочки? — По-твоему убийство детей — это нормально? — разозлился Захаров. —Да не наша это вина, — вздохнул Некрасов. — Разведка перепутала здания, то, что мы должны были разбомбить, находилось в километре к югу. Там и прятались их полевые командиры, а в том, что разнесли мы, скрывались беженцы из соседней деревни. — Думаешь, легче станет, если свою вину на других переложить? — Ты не забывайся прапорщик, соблюдай субординацию! — гневно проговорил капитан, сжимая кулаки. — А я больше не твой подчинённый, я теперь — гражданский человек, — холодно ответил на его злость Владимир. — А сможешь выжить на гражданке-то? — Вражеская граната не убила, так и там выживу как-нибудь. — Не вражеская она была, одна из наших не взорвалась, когда нужно, — капитан встал и направился к выходу. — Некрасов! — окликнул его Захаров. — Что с девочкой той? Мужчина остановился в метре от двери и холодным взглядом посмотрел на бывшего подчинённого. — Похоже, когда ты нёс её на руках, она уже была мертва, — вздохнул он и покинул помещение. После этой встречи, капитан больше не приходил. То ли разочаровался в своём бывшем сослуживце, то ли понял, что ждать его возвращения в роту нет смысла. И сам Владимир не горел желанием видеть бывшего командира или кого-либо из своих бывших сослуживцев. Время шло, день за днём, ночь за ночью. Захаров маялся от скуки и даже успел пересчитать все дыры на потолке. В какой-то момент в палату зашёл тот самый врач — Артём Лебедев. Поправив очки, он заглянул в медицинскую карту и с улыбкой сообщил больному радостное известие. — Ну что же, товарищ прапорщик. Пора бы вам и честь знать, уже и ходите без проблем, и слух восстановился и речь. Так что собирайте вещи, — улыбнувшись, проговорил врач. — Наконец-то, — радостно ответил Захаров и вскочил с кровати. — Тише-тише, совсем уж так резко не надо, — усмехнулся Лебедев. — Так ведь со скуки уже на стены лезу. — Ну уж простите. Госпиталь-то военный, развлечения не предусмотрены. — Дома развлекусь, — выдохнул Владимир. — Я вам всё напишу, дома будете обследоваться в обычной больнице, — сообщил мужчина в белом, покидая палату. Захарову не терпелось поскорее покинуть это место, а потому к утру он успел собрать и аккуратно сложить в чемодан все свои вещи. Несмотря на доброту к нему и заботу персонала, тоска и одиночество всё больше съедали мужчину изнутри. Не давало покоя и то, что госпиталь был военным, а иметь дел с армией Владимир не хотел ни при каких условиях. Проснувшись утром, он обнаружил на тумбочке рядом уже готовый завтрак и с аппетитом умял его, оделся и вышел наружу. Там его встретил удивлённый врач. — Куда же так спешите, голубчик? — сказал Лебедев. — Не могу уже тут, душа волком воет, — ответил Захаров. — Ну да ладно уж, — вздохнул врач. — Документы будут через десять минут, а там уже можете и домой отправляться. Мужчина вздохнул с облегчением и уселся на скамейку рядом в ожидании своего билета на свободу. И хотя ждать вместо обещанных десяти минут пришлось около часа, он, наконец, получил документы вместе с билетом на поезд до своего родного города. Само собой разумеется, что о том, как он доберётся до вокзала никто подумать не захотел, но прогулка в пять километров была для него как обыденный марш бросок в годы его военной службы. И вот Захаров уже стоял у длинного железнодорожного состава, ожидая, когда объявят посадку. «Однако же повезло, что все документы принесли сразу в госпиталь. Не нужно бегать по военным комиссариатам, чтобы оформить отставку официально,» — думал он, пока ждал. — Пассажирский поезд номер четыреста тридцать шесть Чутанд — Варио отправляется с третьего пути, — пронеслось над платформой. Мужчина подошёл к тамбуру и вручил стоящему там белобрысому доходяге билет. Тот сразу пробил его и пропустил пассажира внутрь. Дойдя до своей полки, он обнаружил там уже закончившего обустраиваться дедушку преклонного возраста. Тот спокойно повернулся и посмотрел на будущего соседа с улыбкой. — Где ехать хочешь? Сынок, —  спросил дедуля. — Да мне разницы нет, отец, —  спокойно ответил Захаров. — Ну, взбирайся тогда на верхнюю полку, а то мне с моими суставами до верха прыгать тяжело. Владимир кивнул и закинув вещи наверх, сам то же час вскарабкался вслед за ними и устроился там. — Чего же, сынок, даже чаю не попьёшь со мной? — удивлённо спросил старик. — Да нет с собой ничего, —  вздохнул Захаров. — Да я угощаю, ты не беспокойся. Откуда еда в дороге-то у солдата? — Откуда знаешь, что я военный? —  удивился мужчина. — Так по одёжке видно. Тельняшка из под кофты виднеется, ботинки явно не гражданские, штаны камуфляжные и зашёл когда, руку к голове поднёс, чтобы честь отдать, — усмехнулся дедуля. — Сам тоже военным был? — поинтересовался Владимир. — Было дело. Сержантом был после армии, на контрактной основе. А ты-то срочную служил? — Прапорщик, — вздохнул Захаров. — Теперь уже бывший. — Не захотел или уволили? — Травма. На гранату наступил. — Ох, что же твориться такое, —  вздохнул старик, доставая из небольшого чемодана чай и добавки к нему, печенье да конфеты. —  Тебя, сынок, как звать-то? — Захаров я, Владимир, —  кивнул мужчина. — А меня Авдеев Александр Фёдорович, —  ответил старик, протянув руку для рукопожатия. — Бери, Володя, чай, сладости, не стесняйся. — Спасибо вам, Александр Фёдорович, —  улыбнулся Владимир, взяв кружку с чаем и отпив глоток. — Не везёт тебе, сынок. — Это точно. Так ведь всю жизнь свою армии отдал, как теперь жить — ума не приложу. — А вернуться совсем без шансов? — Шансы может и есть, а вот желания нет совсем. — Полагаю, есть что-то кроме ранения? — задался вопросом Авдеев. — Не уверен, стоит ли рассказывать об этом кому-то, кого вижу в первый раз, — вздохнул Захаров. — Так в первый, авось и в последний. Как раз тому, кто тебе посторонний и кому мало дела до прошлого твоего и стоит душу излить. Мужчина вздохнул и, сделав ещё глоток чая, выложил Александру Фёдоровичу всё как на духу. И об операции, что подкосила её, и о девочке, которую спасти не смог. Старик слушал молча, лишь изредка почёсывая затылок и хватаясь за лоб. По его лицу было видно, какое впечатление на него произвёл этот рассказ. Закончив свою повесть, Владимир молча взял со стола печенье и закусил сладким своё горе. — И откуда нынче столько жестокости в людях? Толи от недостатка воспитания, толи от бездуховности, — причитал Авдеев. — Может и то, и другое, — ответил ему Захаров. — А ты, Володя, не кори себя, ты хоть пытался что-то для той девчушки сделать, хоть и не вышло. Только вины твоей в её смерти нет. — От этого легче не становиться. — А ты, если вину чувствуешь, искупи её. — Это чем же? — удивился Владимир. — А вот встретишь дитя в беду попавшее, так ему помоги чем только сможешь, — объяснил ему Александр Фёдорович. — И то верно, — согласился Захаров. За время пути Александр Фёдорович и Владимир, ни раз беседовали о жизни, о былых и грядущих делах и проблемах. Будучи более взрослым и опытным Авдеев часто давал Захарову дельные советы и всячески старался поддержать его. За день до прибытия в Варио старик сошёл с поезда, сообщив своему попутчику о том, что отсюда он уже сможет добраться до своей деревушки на автобусе. Путь в одиночестве показался Владимиру гораздо тяжелее. Без каждодневных чаепитий и задушевных разговоров он вновь стал погружаться в тоску и уныние. В такие моменты в голове всплывали слова Александра Фёдоровича: «Главное, Володя, не ставь на себе крест. Молодой ты ещё, всё у тебя ещё впереди.» Ближе к рассвету следующего дня поезд, наконец, прибыл в город Варио. Для Захарова это место было его родиной, здесь он родился и вырос. Однако, с другой стороны, этот город был для него словно чужим, ведь он не был здесь уже более восьми лет. Едва освещаемые первыми лучами солнца улицы города казались совершенно незнакомыми ему. Лишь ориентируясь по карте и некоторым прежним названиям улиц, он смог добраться до более знакомого ему района. От оживлённой автомагистрали вглубь ещё спящего микрорайона уходила небольшая, местами покрытая асфальтом, улочка. По правой стороне тянулся широкий и глубокий арык, по берегам которого сквозь остатки снега виднелись первые зелёные ростки травы и полевых растений. Дальше, по правому берегу, в ряд росли высокие ели, закрывая своими ветками каменные заборы. По левой стороне виднелись кучи песка и небольшие полянки, едва начавшие обрастать травой. Пройдя по улице один городской квартал, Владимир очутился перед большим домом. Ограда была сделана удивительно творчески. Внизу проходил каменный фундамент, от которого вверх тянулись высокие каменные колонны. Между колоннами были закреплены металлические листы чёрного цвета, на которые был приварен орнамент из позолоченной арматуры. Это был его родной дом. Дом, где он прожил лучшие годы своей жизни, дом, где он не был уже почти десять лет. Его последним воспоминанием об этом месте был разговор с родителями. Его родители были категорически против того, чтобы он шёл на контрактную службу, но, будучи всегда упёртым и своевольным, Владимир поступил по-своему. Теперь он думал лишь о том, как извиниться перед своей семьёй. Он подошёл к огромным железным воротам и нажал на звонок. Ответом ему была лишь тишина. Ещё одна попытка привела к тем же результатам. — Чего трезвонишь? — раздался голос позади. Захаров обернулся и увидел перед собой седовласую старушку в бирюзовой кофте и с повязанным на голову белым платком. Её лицо покрывали множественные морщины, из-под которых едва виднелись ясные как небеса, голубые глаза. — Да вот, звоню, а никто не открывает, — вздохнул Владимир. — А кто же тебе откроет? Там ведь три года как не живёт никто, — ответила бабуля, тяжело вздыхая. — Как же? А Захаровы? — запаниковал мужчина. — Старшего Захарова уже пять лет как нету. Схватил его сердечный приступ, так и до больницы довезти не смогли, — начала объяснять бабуля. — А Варвара три года как к нему легла. Уснула вечером, да только день спустя её соседка наша нашла. Так теперь оба рядом и лежат. Владимир схватился за голову. Сердце сжалось от боли, а к горлу подкатил огромный ком. — Погоди-ка! — вскрикнула старушка. — А ты-то, часом, не Володька ли? Мужчина смог лишь молча кивнуть головой. — Навоевался наконец! — укоризненно посмотрела бабуля. — За мной иди. Захаров так же молча последовал за ней. Бабушка прошла к соседнему дому и спокойно зашла внутрь. Всё время, пока её не было, Владимир стоял на месте, словно вкопанный. Теперь он вспомнил, кем она была. Никонова Ева Марковна, соседка, что в детстве лупила его, когда он таскал у неё яблоки и клубнику. Она появилась спустя пятнадцать минут и протянула ему ключи и письмо в конверте. — Держи, — сказала она и в очередной раз тяжело вздохнула. — Ключи от дома, родители его тебе завещали. Только за три года никто и не ухаживал толком за ним. Я только изредка цветы поливала да пыль потирала. А письмо то, матушка твоя оставила мне ещё за год до кончины. — Спасибо, — едва смог выдавить из себя мужчина и направился к своему дому. Железная дверь со скрипом отворилась и перед ним предстал большой двор, уложенный брусчаткой. По бокам были клумбы, цветы в которых давно погибли без ухода. Дальше находился двухэтажный дом, расположившийся по левой стороне. Серые стены с красивым рисунком и белый орнамент, изображающий птиц. По правой стороне, в ряд стояли несколько маленьких зданий — баня, склад с инструментами, летняя веранда и небольшой каменный сарайчик. Между ними был проход с полом, уложенным брусчаткой, и большим каменным навесом сверху, покрытым зелёной железной крышей и сделанной в один цвет с остальными крышами во дворе. Владимир подошёл к большой белой двери и, вставив ключ, медленно повернул его, наконец войдя в сам дом. Широкий и просторный коридор, с выходом на кухню справа, в гостиную и ванную слева и большой лестницей на второй этаж, расположенной напротив входа. Мужчина прошёл на кухню и сел на стул, от чего в воздух поднялось облако пыли. Трясущимися руками он вскрыл конверт и извлёк из него широкий лист, сложенный пополам. Он развернул его и принялся читать написанные на нём строки. «Дорогой сыночек. Я уверена, что именно ты читаешь это письмо. Знаю, что кода-нибудь ты вернёшься домой, ведь ты сильный и упрямый, гордый и выносливый. Вот только не уверена я, что сама смогу тебя дождаться. Здоровье-то всё хуже и хуже. Отца твоего уже как два года нет, но до последнего своего дня он беспокоился о тебе. Мы с ним понимаем, что были тогда не правы. Тебе стоило самому свою судьбу решать, вот только не желали мы своего птенчика на свободу отпускать, а зря. Прости нас, если сможешь. Дом этот береги. Пусть он будет тебе пристанищем в трудное время и колыбелью в счастливые дни. Завещание на тебя мы оставили, там же в конверте найдёшь его. Надеюсь, что однажды ты заведёшь свою семью и у тебя появятся свои дети. Когда это случиться, передай им завет от их бабушки: пусть знают, что семья — это самое главное и важное в жизни любого человека. Пусть ценят свою семью и чтут. Даже с того света я буду беречь и любить тебя, мой дорогой сынок. Твоя мама.» Лист покачался в воздухе и плавно опустился на стол, а руки Владимира, будто две тяжёлые балки, рухнули вниз. Боевой прапорщик, переживший не одну кровавую бойню, опустился на колени и, будто маленький ребёнок, заплакал навзрыд. Слова, написанные в письме, пробудили в нём те сокрытые чувства и эмоции, которые он все эти годы пытался подавить, а вместе с ними в нём проснулись давно забытые им сопереживание, забота, благодарность и любовь...