Часть 1. Don`t you. Fucking. Look at me. Глава 1.

Where will I meet my fate? Baby, I’m a man, I was born to hate (Keane, «Bad dream») You want the greatest thing, The greatest thing since bread came sliced (R.E.M., «Imitation of Life») Часть первая Don`t you. Fucking. Look at me. Н. Hot Chip, «Flutes» 2013 год, Москва Только не это. Вот он, топчется в пяти метрах от меня.Черная двойка, вид непотребно радостный – впрочем, как и всегда. Чего ты на меня пялишься, думаю я,пока Л. приближается к нам, скользя сквозь толпу. Здесь слишком тесно: на самом деле он шел не к нам, а к столику с алкоголем. Л. перехватывает последний стакан виски буквально у меня из-под руки, я дергаюсь в сторону, готовясь что-нибудь ответить. Лиза, стоящая рядом со мной в слишком открытом платье, закатывает глаза. – Мальчики, да вы задолбали, – говорит она, – в Канны вместе ездили, а тут пять минут рядом постоять не дано? – Работа-это-другое, – быстро отвечает Л. этим своим слишком высоким голосом, как будто он им вечно пытается возместить то, что недодали в росте. Забраться повыше. – Вот, именно, – автоматически откликаюсь я, кивая. Л. окидывает меня взглядом с ног до головы, сверху вниз – и как у него это получается? Как будто он в цирке, а ты мартышка, на которую он пришел посмотреть и развлечься. Хотя вообще-то, строго говоря, сейчас все как раз-таки наоборот. Это он сейчас будет жонглировать горящими ножами, катаясь на велосипеде, а мы все – наблюдать. Неужели ему совсем на это наплевать? Я не понимаю. – Нет, блин,может подеретесь еще? Вы понимаете, что они все только этого и ждут? –Лиза кивает на зал,в котором собрались процентов девяносто наших знакомых, а кто у нас еще есть, кроме них? Москва – город тесный. Как бы это ни прозвучало сейчас, но пришел-то я сюда из-за Л. по сути. Ну, то есть, если бы я не появился, было бы совсем странно, нет? По доброй воле меня в такие места ни за что не затащишь. Но, если подумать, то из-за него я постоянно попадал туда, где ни за что не хотел бы оказаться. Знаете что, мы тут уже почти полчаса,и все время мы с этим придурком тусуемся плечом к плечу – тут уж реально либо драться, либо расходиться. Женщины никогда ничего не понимают. Когда я смотрю на его пижонский пиджак, который все равно ни за что не скроет его безнадежно унылого плебейского происхождения, то у меня в голове одна за другой вспыхивают все те колкости,которые он отпускал в мой адрес. Все ленивые, слегка подторможенные, интонации, с которыми он произносил мое имя – и можно было не сомневаться, что следом обязательно пойдет что-нибудь неприятное. Тщательно вымученная небрежность, самоуверенность и наглость в нем просто перли через край. Вальяжность. А эти галстуки-селедочки! И точно так же, как меня выводило из себя то, что он никогда меня не боялся –в силу, кстати, не смелости – для этого особой смелости не надо – но неприлично низкого уровня эмоционального интеллекта, – точно так же его злит то,что я его лучше. Он достаточно умен – о, более чем достаточно! – чтобы это понимать. Я – то, чем он всегда так стремился стать и чем он никогда не станет. К нам подскакивают какие-то фотографы; Лиза отработанным за долгие годы позирования молниеносным движением притягивает нас обоих под локти к себе и улыбается. Я прячу лицо за первым попавшимся под руку журналом – потом, конечно, выясняется, что это был наш же – боже, какое пижонство – а Л. поднимает к виску стакан, что выглядит как очаровательно-невинное кокетство. Вспышка. В конце концов, мы оба знаем,кто мы такие. И там, на той фотографии, мы, может, и прячемся – но, по крайней мере, ни один из нас не пытается казаться другим человеком.Может быть, этого вполне достаточно. Или нет. Я не знаю. Л. The Kinks, «I`m Not Like Everybody Else» Я расскажу вам, как все это началось. Я, кто же еще. О том,как я оказался на лестнице лучшего кинотеатра города,который сейчас битком набит только ради меня – и о том, почему я все еще здесь. По крайней мере, попробую. Иногда, стоя на какой-нибудь из таких лестниц, ты словно окидываешь взглядом всю свою жизнь: себя, своего вредного коллегу, женщин рядом с тобой – и понимаешь, что для тебя так и останется загадкой, почему она, твоя жизнь – именно такая. Когда и как она во все это превратилась. Н. The Kinks, «I`m Not Like Everybody Else» Однажды мы проснулись звездами рок-н-ролла.В одно прекрасное утро мы поняли,что стали круче актеров, дизайнеров, моделей – круче всех на свете. Не скажу,что я был так уж сильно удивлен – когда-то же это должно было произойти. Меня больше удивляло другое. Все вокруг внезапно научились читать. Мало кто представлял, как мы выглядим, но все от семнадцати до двадцати пяти заговорили нашими словами. Я прятался за книжкой Джона Ирвинга в крошечных барах и с ужасом ловил свою фамилию в их разговорах – свою и Л.. Доходило до смешного: они говорили что-нибудь вроде: «Л.написал о новом Фон Триере то-то и то-то, и, когда я пошла в кино, то уже не могла смотреть непредвзято, все время думала о его словах», или: «Свежие Коэны унылы, Н. пишет,что унылы, а значит, так оно и есть». Это было и смешно,и грустно одновременно. А еще это было приятно. Неожиданно, до дичи и дрожи – когда твое имя произносят с благоговением девицы, подобных которым ты в старшей школе и помыслить не мог о том, чтобы позвать на свидание. Л. 2010й год, и у меня почти совсем нет денег. Нет, что ж, я свой выбор сделал, они ведь у меня были, а потом я от них отказался. Мне было слишком важно, чтобы Женя меня простил, хотя на этот момент дело было уже не в нем, но все равно. Отсутствие денег – основная константа существования, особенно по сравнению с тем, что раньше было. По-настоящему паршиво. Кажется, что три года прошли быстрее недели, я слишком хорошо помнил, как было раньше. До кризиса журналисты получали намного больше, намного: мы прошли целый период нашей жизни, корча из себя сидов вишесов и миков джаггеров местного разлива: деньги и девицы сыпались на тебя, как ленты конфетти, все такое.Мы были молоды,расточительны и умны, а я – так вообще умнее всех. Мы ввели в обиход новую манеру выражаться, наши фразы разлетались на цитаты и уходили прямиком в местный фольклор. Помню, как меня тащили домой из 1920, а город вокруг гудел и крутился сборищем стробоскопов. А сейчас я лежу на полу в комнате съемной квартиры в Марьиной роще,за окном голые мрачные деревья, рядом со мной недопитая на два пальца бутылка «Абсолюта»,и я досматриваю уже не помню какую по счету серию «Папиных дочек». Через два часа дедлайн. Москва не даст тебе впасть в тоску,она постоянно пихает в спину. Но тогда даже здесь было странно и тускло. В этом смысле Н.легче,думал я: у них в Питере, вроде, всегда так. Все только и делают,что бухают и смотрят кино сутками – иногда я доходил до того, что уже хотел быть им, как жаль, что я не могу себе всего этого позволить. Дедлайн через два часа. Я думал обо всех своих друзьях и коллегах,и казался себе таким бесконечно унылым. Я знал,что Н. сейчас в Париже, а Лиза уехала на Гоа на две недели – да,потому что там все так дешево,она купается в море, курит травку и ни о чем не думает. Все находились в каких-то интересных, просто умопомрачительных местах, занимались удивительными вещами. Фразы моих друзей и знакомых всегда были остры и уместны, а сами они появлялись на вечеринках только в пиджаках из последней коллекции и никогда не пили плохое вино. Я же лежал на полу и смотрел дурацкий сериал. Я даже рубашку не мог постирать так,чтобы от нее не отвалились пуговицы. Все вокруг казались мне такими безнадежно блестящими, такими далекими от меня. Но каким я им кажусь? Наверное,таким же крутым, да? Притом что я-то нифига не крутой. Ведь если я сам выгляжу успешным,а чувствую себя как говно,отсюда легко сделать вывод,что и у других дела обстоят примерно так же. Я думал обо всем этом и не понимал: это правда так или мне просто хочется так думать? Мы не умеем управлять собственной жизнью, мы прикладываем недостаточно усилий, чтобы превратить ее в то, о чем мечтаем, а потом улыбаемся на камеру. Я не знал,правда это про всех или только про меня. Но я все равно написал об этом текст, отправил в редакцию и вырубился. Прямо на полу. Л. Карта спальных районов Москвы 1990 год J. Balvin, Willy William, «Mi Gente» The Polish Ambassador, «The Caged Bird Sings» Nina Simone, «Sinnerman» Все, знающие меня – а также то, что я не закончил даже среднюю школу – считали по умолчанию, что это потому что меня оттуда выперли за недостойное поведение. Всем, наверное, казалось, что я там ходил и пиздил всех. Забавно, сейчас я думаю часто о том, как нас подводит наше тело: оно может подкинуть тебе, скажем, прыщи или рак, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И наша внешность подводит нас точно так же: из-за того, как я выгляжу, тупо из-за этого, все были уверены, что такого, как я, из школы могут только выгнать. Потому что ну а какое еще может вызывать впечатление стриженый под машинку чувак с лицом, как будто недообтесанным топором. Серьезно, мне кажется, мое лицо делали по принципу «а, и так сойдет!». На самом деле все было совсем иначе, все было наоборот даже, я бы сказал. Не то, чтобы я был плохим ребенком – я сейчас понимаю, что это не так (ну, скажем, пытаюсь себя в этом убедить) – но мне сложно было. Для меня до сих пор огромная загадка, как я должен был себя вести тогда, но, видимо, вел я себя как-то не так, как надо – потому что доебывались до меня раз за разом. А как надо, я понятия не имел. Да и сейчас у меня идей примерно ноль. Путь в школу был удушающим. Я шел к этому плоскому бледно-зеленому блевотному зданию, которое само выглядело как воплощенное уныние, как через слои воды. Я все время пытался свалить и как-то избежать этого – но ничего не получалось: отец обо всем узнавал. Он следил за всем, что я делаю, настолько маниакально, что внутри меня ненависть разгоралась постепенно, как лампочка накаливания, и вибрировала, мелко-мелко дрожала, как… не знаю, как что, неважно, вы поняли. Надеюсь. Когда тебе впервые в жизни прилетает в лицо, тебе страшно. Потому что ты еще не в полной мере отдаешь себе отчет в неизбежности этого события. А оно ведь неизбежно абсолютно. И вот в тот момент, когда ты летишь по дуге головой в стену от удара какого-то хера из восьмого В, ты чувствуешь что-то очень похожее на облегчение. Знаете, чем физическое насилие лучше психологического? Тут ты хотя бы можешь ответить. Хотя бы попытаться. Плевать, что тогда у меня это не очень-то и получилось в итоге. Какой же мерзкий у нас в школе пол. Пока я лежал на сальном школьном линолеуме и пялился на то, что осталось от моих очков, методично уничтожаемых огромной ступней Коли Анищенко, я думал вовсе не о них и не о том, как я буду все это объяснять, и не о своем нечеловеческом унижении даже – а о том, какой же мерзкий у нас пол. Какой у него отвратительный цвет. Какой он грязный. Какой он уродливый. От этого почему-то захотелось плакать. Но я, конечно, не стал. Из школы я добирался в тот день вообще интересно. Поскольку я практически нихера не видел, то несколько раз перепутал улицы. И шел я не домой. Я знал, что меня ждет дома, поэтому, уныло комкая в кармане остатки очков, которые по неясной мне причине до сих пор не выкинул, смазанными зигзагами передвигался по району от одной чудовищной детской площадки к другой. Правда, теперь они перестали быть такими уж чудовищными – перед глазами-то все размазалось, расплылось и пошло цветными пятнами. Не было ничего такого уж ужасного и в том, что меня побили. Обидно мне не было. Я думал только о том, что надо было дать сдачи, да посильнее. Обидно мне не было, а вот страшно – еще как. Я так и шатался между одинаковыми домами и кустами сирени, пока не выбрел к кинотеатру. Он стоял на маленькой потрескавшейся площади и был похож на распластанную серую жабу. Справедливости ради, весь наш район был на нее похож. По-моему, этот кинотеатр вообще единственный на районе и никто в него не ходил особо, потому что все предпочитали кучковаться возле ларьков, конечно. А идти-то мне все равно некуда было. Друзей у меня не было: когда я тогда поднялся наконец с пола в коридоре, вокруг не оказалось ни души. Я думаю, у детей просто нюх на неудачников, и они их обходят по дуге, как прокаженных. (Мне страшно нравилось слово «прокаженный», я его пихал везде, в тему и нет, вычитав в какой-то старой книжке на даче) В общем, я поднялся по ступеням ко входу в кинотеатр и ввалился внутрь. На стенах висели афиши: Вот Брюс Уиллис (ура!), вот какие-то два азиата… а вот эта совсем жуткая: мужик в змеином пиджаке, девушка в красном, закат. Похоже на обложку какого-то любовного романа. И название еще такое идиотское. Короче, выбор был очевиден. Я стукнулся головой о стекло кассы и попросил себе билет на второго Крепкого Орешка. На первый ряд. Кассирша с бетонными кудрями – мне кажется, их бы даже ураган не сдвинул ни на миллиметр – мрачно оценила из-под синих век мое помятое лицо, но билет все же продала. – Мальчик, тебе во второй зал, – и махнула рукой куда-то вглубь темного вестибюля. Кинотеатр выглядел дико заброшенным, конечно. Как будто пыль в воздухе висела или типа того. И что она тут делает целыми днями, думал я, уходя все глубже в темноту. Кроме меня, в зале оказалась только парочка на третьем ряду. Я забрался с ногами на кресло, изо всех сил стараясь забыть о том, что ждет меня дома и подумал, что если прищуриваться особенно старательно, то я, в принципе, смогу даже разглядеть, что происходит на экране. Ну вот и отлично. Это оказался не тот фильм. Что что-то не так, я понял достаточно быстро: прошло минут пятнадцать, а Брюса Уиллиса как не было, так и нет. Но не то чтобы меня это волновало тогда уже. Это оказался тот самый фильм со змеиным мужиком и красоткой в красном – и я вообще не понимал, что происходит, я просто провалился в экран и точно знал только одно: я никогда не видел ничего настолько же крутого, даже близко. А какая там была музыка, это же офигеть можно. Когда я пришел домой, отец орал на меня четыре часа. Два за разбитые очки, два за то, что домой пришел почти ночью. Он здорово распределил время. – Ты ничтожество! Что с тобой, блядь, такое? Ты что, не мог, как нормальный мужик, дать сдачи? От тебя что, многого требуют?! Это так сложно, что ли? Правильно, что тебя пиздят! Ходишь вечно с этой недовольной рожей, нет,ты посмотри на его лицо, посмотри! Что ты на меня пялишься? А осколки эти зачем сюда принес? Видишь меня?А ТАК?!Нахера ты родился вообще, я же был против, почему ты меня не послушала тогда, вот дура, это ведь ты виновата, носишься вечно с этим заморышем, вот девку себе и вырастила, даже постоять за тебя не может, какая же тыдура.Где ты, блядь, шлялся? Ну и что ты не отвечаешь? Думаешь, самый умный тут? А если ты такой умный, то что ж тогда так хуево учишься? Ну? Что молчишь-то? Разговаривать тоже не умеешь теперь? На этом месте он расхохотался и вот это, блин, было реально жутко. Все это время я просто стоял, вжавшись в дверь, и молча ждал, когда же он заткнется. Но он не заткнулся. Потом он еще долго орал на мать в соседней комнате, а я сидел на кровати и пялился в стену напротив. Стена пошла узорами. Но я не плакал, конечно же. Но только я стал думать, что должен был ему врезать, когда он назвал маму дурой. Должен был. И вот тут уж я разрыдался. С соплями и прочим. Но почти сразу же заткнулся, потому что они могли меня услышать. Чтобы отвлечься, я стал вспоминать этот фильм. Ну или он, типа, начал вспоминать меня. Потому что тусклая чешская стенка напротив меня вдруг сама собой окончательно растворилась в обоях и фильм начал появляться передо мной, кадр за кадром, не было больше ни салатовых занавесок, ни протертой тахты, ни темноты за окном, все взяло и исчезло вдруг. Я проматывал его в голове, стараясь вспомнить каждый момент, каждый поворот головы, музыка сама по себе звучала уже отовсюду: от стен, от подоконника, даже от люстры – и я вдруг с напугавшей меня самого ясностью понял, что это все ненастоящее, этого всего нет, нет родителей, которые орут за стенкой, нет очков, нет школы и даже Коли Анищенко нет. А это – есть. Оно одно было реальным. И теперь оно было у меня.