Часть 1. Don't you fucking look at me. Глава 2.

Н. 2007 год Я очень не любил,когда на меня смотрят,хотя в глубине души мне всегда этого очень хотелось. Всю мою жизнь, сколько я себя помню. Никто ведь не смотрел, но я понимал,что было бы глупо этого ждать от мира,где,в конце концов,даже внешность,подобная моей, не котировалась. Поэтому, когда на меня начали обращать внимание в публичных местах, чувство неловкости поглотило меня. Сначала подумывал носить темные очки, потом эта мысль была отвергнута как чудовищное пижонство и выпендреж. Мне приходилось ходить как есть, пользуясь тем несомненным плюсом,что журналистов мало кто знает в лицо. Но слухи разносятся быстро, и в тот момент, когда девочка-бармен в кабаке недалеко от Мойки, пронзительно глянув на меня, выговорила мою фамилию с такой непередаваемой вопросительно-уверенной интонацией, что я аж закачался, и протянула мне стакан виски «за счет заведения», я решил, что ситуация все же имеет свои плюсы. Л. 2006-2011 гг OutKast, «Idlewild Blues» Ramona Falls, «Russia» Я всегда считал, что если человек занимается кинокритикой после тридцати, то он лузер. Хотя, вообще-то, мне это нравилось. Еще как нравилось. В среднем – я подсчитал – я смотрел по 650 фильмов в год, и сейчас мне кажется, что это не так уж и много. То есть эту дурацкую книжку я мог бы написать за год, гмда. Ну ту, которую мы выпустили – типа 650 лучших фильмов земли, ага, конечно, вот только чтобы эти 650 увидеть, тебе нужно отсмотреть сотни тысяч, мне кажется. Ты же от кино просто отделаться не можешь, оно налипает на тебя, как жуткая рептилия, и провоцирует необратимые метаморфозы. Одно тянет за собой другое, и скоро люди, с которыми ты разговариваешь, просто перестают тебя понимать, так что у тебя остается только один выход – писать об этом. Не будешь же ты его сам снимать, в конце концов, правда? Это для избранных. Для богов. Да и вообще. Но что тебе тогда с ним делать? Смотришь–пишешь, смотришь – пишешь, но не дай бог кому-то спросить: «а какой у тебя любимый фильм?». Я и не за такое людей расфренживал, реально. Каждый человек, который занимается кинокритикой после тридцати –лузер. С этой точки зрения Н., конечно, лузер. Я все время смотрел на него и думал: «нет, блин, это уж точно никогда. ни за что». Ему всегда было плевать. Не потому что у него не было амбиций, нет – просто потому что он же у нас выше этого. Даже когда ему предложили стать главредом по Питеру, как он долго отпирался и кукожился, вы бы это видели. «А может, кто-то еще хочет? Ну это, я… это…нет,это не мое», фу, аж смотреть противно, правда. А потом ему все-таки пришлось, и он делал все идеально. Потому что он зануда. Идеальный зануда. Но вот это его аристократическое презрение к труду меня всегда вымораживало. Он бы скорее удавился,чем попросил повышение. Такие, как он, считают, что весь остальной мир должен сам постучаться к ним в дверь и умолять о внимании.И самое интересное – с ними это работает. Они просто стоят в какой-нибудь байронической позе, а к ним слетаются все: девки с развевающимися волосами, режиссеры, которым нужно исправлять тупые сценарии, фотографы, от которых такие как он трусливо прячутся за спины других. Но я помню, как тысячу лет назад, когда нам только чуть за двадцать исполнилось и мы начинали работать вместе, он сидел над рецензией к «Трудностям перевода» неделю, а потом чуть не сломал ноут, когда ее не приняли. Мы были в каком-то баре – я тогда ездил в Питер часто,мы даже пили вместе – и я тогда не очень понял, что мне делать, как себя вести. Но, когда мы выпили грамм по триста и начали спорить о венгерском кино, я посоветовал ему что-то насчет рецензии – не помню точно, что, но мы просидели над ней полчаса: я – вперившись в экран и дико аргументированнонаводя правки, Н. за моим плечом. Он все поменял, после чего мы долго пьяно прощались и разъехались по домам в полной эйфории от того, какие мы, оказывается,гении. Рецензию в итоге утвердили, и Н. не то что меня не поблагодарил – в конце концов, я бы тоже на его месте не стал – он просто не разговаривал со мной несколько недель. Делал вид,что меня не существует. Не скажу, чтобы я страдал, конечно, но противно мне стало. И,в конце концов,я понял: я был из Москвы,там все происходило проще,и всегда будет проще– здесь же ко мне относились настороженно и каждое мое неверное слово вызывало смех; именно по этой причине; а Н. – Н. был их любимцем, с него там пылинки сдували, и, конечно, как бы он ни делал вид, что вся суетность этого мира не имеет к нему никакого отношения, ему было очень не все равно, сколько человек в этот момент на него смотрят. В конце концов весь этот плохо завуалированный выпендреж так меня достал, что я собрал вещи и вернулся обратно: у нас хотя бы все честно. Н. 2010 год Jeff Who?,«Congratulations» Зеркало в ванной чуть не свалилось на меня. Оно рухнуло в раковину и пошло трещинами. Пришлось его поднять и повесить обратно – другого у меня, вообще-то, нет. Каждый первый говорит мне,чтобы я завел наконец домработницу, но мне противна сама мысль о том, что незнакомый человек может дотрагиваться до моих вещей. Я отыскал закатившуюся под ванну бритву, обнаружив попутно, что мой флакон туалетной воды все-таки разбился, и мужественно начал бриться, стараясь не дышать на зеркало и не дышать вообще. Я брился и внимательно разглядывал свое лицо сквозь трещины: мне было странно от того, насколько это похоже на ужасно банальный кадр, который я где-то видел уже столько раз, что не смог бы сосчитать. Что ж, не так все и плохо. По крайней мере, так говорят. Говорят еще много чего – в основном хорошего, и больше, чем стоило бы. Хотя, с другой стороны, я ведь сам всегда старался сделать так, чтобы меня любили, я хотел, чтобы меня любили и ничего не просили в ответ. Потому что отдать мне было по сути нечего. 1990 Nina Simone, «Love me or leave me» Мать моя была богемной красавицей, отец – профессором точных наук. Я жил на Большой Морской, учился на Петроградке, а потом на Васильевском острове, и никогда не покидал пределы центра дольше, чем на двадцать четыре часа. Так что самым странным переживанием моей нелепо начавшейся юности стала спонтанная поездка с моей одноклассницей Кирой к ее подруге на Новочеркасскую после уроков. Бог его знает почему, но мы решили поехать на автобусе – и с тех пор я ненавижу автобусы: толпы неухоженных, дурно одетых людей, духота, шарообразные женщины, не извиняясь, пихают тебя авоськами и колясками с детьми. Мы ехали почти час, через пробки и Староневский, через весь город,который я на тот момент знал. Вокруг меня все шуршало, гудело и мельтешило. Кира болтала с подругой, а я вжался в стекло. Потом Кира сказала,что у меня был затравленный вид. А я думаю сейчас, что именно тогда он навсегда ко мне прилип. Когда мы приехали, меня накрыло каким-то ужасно странным ощущением: как будто дома там одинаковые, как будто все одинаковое, как будто вокруг тебя – проштампованные копии одной и той же идеи одного и того же дома. Как же это было не похоже на наш район, где каждая линия, каждая ветка каждого дерева двигались абсолютно по-своему, и где никогда не надоедало смотреть по сторонам. Здесь же я вовсю вертел головой, но везде видел одно и то же: повисшие в промозглом воздухе дома серо-зеленого, болотного оттенка. Квартира выглядела тоже совсем не так, как наша: потолки там были низкие, окна – квадратные, а еще за окном торчал мини-балкон какой-то, где были высажены цветы. Не знаю, как это называется. Соль поездки, в любом случае, заключалась в том, что у кириной подруги, у Алисы, дома был VHS-плеер. Нет, у нас он тоже был, но меня совершенно не интересовали те фильмы, которые смотрели родители. А Алисе привезла тетя какие-то кассеты и они вроде как что-то интересное обещали. В глубине души мы с Кирой надеялись, что это будет «Греческая смоковница», ну, или что-то в таком роде. Но это оказался Бертолуччи. – А кто это, я не знаю, – сказала Кира, вертя в руках кассету. Я тогда тоже не очень знал. Ну, что-то слышал – от родителей, опять же – но мне казалось, что это очень нудно. – Тут их даже две, – добавила Алиса, доставая вторую кассету. – Какой огромный фильм, – подняла брови Кира и ушла на кухню рыться в холодильнике. Фильм назывался «Двадцатый век» и шел, судя по всему, часов пять. Как только я увидел обложку, мне сразу же страшно захотелось его посмотреть – так сильно и резко, что меня это самого немного напугало. Хотя и обложка-то была так себе – но я почему-то не мог от нее оторваться. – Ну нет, он слишком долгий, – сказала Кира, – мы не можем тут на пять часов зависнуть. А что у тебя еще есть? Алиса стала копаться в тумбочке под телевизором, где в аккуратные ряды были составлены кассеты – не то что у нас, у нас-то они валялись разбросанные по всей квартире, мне даже неловко стало – но там оказались только какие-то советские еще фильмы, которые я видел уже раз по шестьсот. – Я лучше вообще ничего не буду смотреть, чем еще раз «Обыкновенное чудо», – сказал я. Алиса как-то странно на меня посмотрела, сдувая темную челку с лица. – Ненавижу этот фильм. – Я тоже. В общем, они согласились, и мы сели смотреть. Кира шуршала едой, Алиса примостилась на краешке дивана, подперев лицо рукой, и я понимал, что они скучают, но сам как будто прилип к экрану и ничего не мог с этим поделать. Все, чем я занимался до этого в своей жизни, внезапно показалось мне неимоверно скучной херней, и я хотел смотреть этот фильм все пять, восемь, хоть двадцать часов подряд. Я бы сказал, что девчонкам не понравилось из-за тематики, но уверен был, что Кира бы меня за такое побила. Кира читала Симону де Бовуар и любила на переменах презрительно просвещать меня на тему зловещего патриархата. Первая часть закончилась, и я, сияя, обернулся к девочкам. – Ну что, ну что, ну как тебе??! Офигенно же, ну скажи, скажи? – я чуть ли не задыхался. – Ну да, – кивнула Кира. – Круто. Это «круто» меня просто взбесило, как будто меня убили на месте. Я думал: и это все, что ты можешь сказать? «Круто»?! Впадая в отчаяние, я перевел взгляд на Алису. Та беспомощно пожала плечами. Она все вертела в руках коробку с кассетой. – Прости, но мне как-то не очень… Но если хочешь, я могу дать тебе вторую часть с собой… – тут она сделала здоровенную такую паузу, во время которой мы с Кирой растерянно переглядывались, потом добавила: – Или ты можешь приехать досмотреть. Я высунулся в окно подышать. Я рассматривал голые печальные деревья, все те же квадратные плоские дома, серое монотонное небо – но вообще-то уже не очень понимал, что я перед собой вижу. Мне жутко хотелось с кем-то обсудить то, что я только что видел и пережил, меня просто распирало – но я понимал, что поговорить об этом мне решительно не с кем. И это было ужасно. Когда мы с Кирой стояли на остановке и ждали автобус обратно, она сказала, возя носком туфли по асфальту: – Ты ей понравился. Я не сразу понял, о чем она. – Чего? Кому? – Ты что, идиот? Алисе. На это я вообще не понял, что ответить, поэтому сказал спустя, кажется, вечность: – Круто. Л. The Bravery, «Spectator» 2004 год Мне двадцать три, на мне – кино по Москве. Это, конечно, очень гордо звучит – редактор кинорубрики, еще бы. Это если опустить тот факт, что кроме меня, в ней и нет-то сейчас никого. В Москве в смысле. В Питере Н. торчит. Как бельмо на глазу, ага. Нет, серьезно. Я пытался относиться к нему нормально, правда. Хотя сначала мне это не понравилось ужасно – зачем, мол, Жене вообще меня было звать, если у них уже был один кинокритик, оказывается. Я не понимал и не хотел понимать. Но я постарался быть, во-первых, вежливым, а во-вторых, только увидев его рецензии, молниеносно понял, как это круто. О чем тут же ему сообщил, когда мы познакомились, но отреагировал он как-то странно. Никогда не видел человека, которому было бы так пофигу на комплименты. Типа, он вообще ничего не ответил, просто промычал что-то в ответ: то ли «мм, спасибо», то ли «иди нахуй», но второе маловероятно – этот-то из вежливых. Еще он так странно сутулился из-за своего огромного роста и смотрел на меня одновременно подозрительно и при этом сверху вниз. Я выбесился страшно и потом донимал Женю целый день: может, нахер он здесь нужен, я и сам справлюсь, вообще легко. Мне же делать-то больше нечего. Но ничего из этого не вышло, абсолютно. Ну и хрен бы с ним. Так вот, весна 2004го года. Мы, как всегда перед сдачей номера, ночуем в редакции. За окном начинает светать, большинство из нас не спали уже больше суток. – Хорошо, а давайте давайте мы им расскажем вот про эту группу! – Чего? Как это название вообще читается? – ...Горячее что? – Ты думаешь, они станут это слушать? Дима, наш музыкальный критик, стоит,раскинув руки в стороны, как Спаситель, просвещающий темных плебеев, среди листов и распечаток,раскиданных по комнате. Мы валяемся на полу и безостановочно курим. – Еще как станут! Это новое слово в музыке, можешь мне поверить,через пару месяцев весь мир с ума от них сойдет! – У них детский ксилофон,– произносит Соня курсивом, скривив кислую мину,–детский. – Вот увидите. В комнату вваливается Женя, наш главред. – Ребят, да вы офигели, тут топор можно вешать! Соня издает страдальческий вой и начинает кататься по полу, разбрасывая бумаги. – Что, блядь, вообще происходит?! Нам номер сдавать через три часа, а музыкальная рубрика не готова, почему мне до сих пор никто ничего не принес по музыке?? –продолжает Женя, в недоумении озирая всю мизансцену. – Расшифровка интервью с Агатой Кристи полетела,– говорит Дима, в слоу-мо поправляя очки, так,словно произошло легкое досадное недоразумение,не более того. – ...Расшифровка чтооо?? – Я предлагаю им написать про Hot Chip, но они против. Их смущает детский ксилофон, – с достоинством продолжает Дима, лишь слегка округлив глаза на слове «ксилофон». Женя на секунду замирает, глядя на него – и мы все тоже молчим. Потом он вопит: – Нет,серьееезно? Это же отлично, я сам про них напишу! Они же просто супер! Чего раньше не сказал, я быстро! Давненько не видел Евгения таким воодушевленным. Дима манерно раскланивается с классическим для себя видом «я же говорил». Я переворачиваюсь на другой бок и на секунду вырубаюсь. – А ты… – начинает Женя, и я вздрагиваю, пытаюсь встать и опрокидываю ноут. Наверное, я опять где-то проебался. Редактор из меня, правда, пока что не самый лучший. В общем, я начал перебирать в голове все свои косяки за последнюю неделю. – Чего? Жень,что не так?! – А ты едешь в Канны! Мы все-таки делаем Канны в этом году!!! И туда едешь ты! Повисает звенящая тишина, все таращатся на меня, а потом комнату заливает аплодисментами и радостным воем. Я помню это ощущение. У меня словно желудок тогда совершил кульбит, от которого я до сих пор не могу оправиться. Мир вокруг на долю секунды исчез, а потом вернулся на место–но все в нем было уже по-другому. Мы готовили это уже несколько месяцев, планировали, договаривались, Женя там носился как сумасшедший со своими наполеоновскими планами и воплями о том,что нам пора выходить на новый уровень, но никто не думал,что все произойдет так скоро, и, если уж начистоту, что все действительно получится: это же лучший кинофестиваль планеты, это вам не воробьи потрахались. Я начинаю задыхаться как припадочная девица. – Чегооо? Жень,чегоо??? О Боже,я еду в Канны. Господи,за что мне это? Я ведь даже не то чтобы очень хороший человек. Женя лукаво на меня смотрит и говорит: – Ну да, любовь наша, поедешь ты в свои Канны. Только Н. едет тоже. Я резко к нему оборачиваюсь. Все снова стихают, словно выключили радио, и смотрят только на меня. Я этого не вижу, но чувствую. Я же смотрю на Женю и у меня на лице сейчас совершенно точно – гримаса человека,который поднимался по лестнице и пропустил ступеньку. А Женя просто смеется надо мной. В аэропорту у Н. такой вид, будто в него целиком лимон без сахара впихнули. Как всегда, впрочем. Пофигу вообще. На мне темные очки и белая рубашка, на мне пиджак от Армани(из старой коллекции,но я никому об этом не говорю), мне двадцать три, я приехал в Канны освещать кинофестиваль. Я кажусь себе таким невероятно крутым,что едва могу дышать.