Пролог. Последний день.

Лорд Шень медленно опустился на расшатанный стул, попутно испытав линию неприятных эмоций, ощутив, как тройка ржавых гвоздей безжалостно разорвала, и без того изношенную временем, одежду. Бывший — сейчас в полном смысле этого слова — наследник благородного титула опустил белоснежное крыло на лист бумаги, придвинув его к себе. Пронзительный скрежет бумаги, полоснувшей по ощетинившемуся занозами столу, неприятно резанул слух своим звуковым колебанием. Не смотря на свою некогда ослепительную белизну, лист бумаги, сложенный вчетверо несколькими минутами ранее, выделялся своим контрастом на фоне, крепко сжавшего его, крыла. Покрытый извечной желтизной и мизерными каплями чернил — напоминавших бесчисленные звезды в ночном небе — носитель информации отныне потерял внешнее сходство с оттенками перьев павлина, однако, функция мятого листа навсегда оставалась неизменной. В то время, как крылья Шена давно были покрыты слоем вязкой крови. Как бы сильно он не старался их отмыть — чужеродная жидкость давно смешалась с его собственной. Стремительно текла по венам прямо в глубь души, обволакивая её алой паутиной и очернив до самой смерти. Взяв остро заточенный стилус, что едва не порезал крыло, изгнанник опустил острие в чернила. Прежде чем вывести первую букву, он оценивающим взглядом обвел все помещение. Захиревшие без должного внимания стены давили на Шена с каждым днем все сильнее. Казалось, мрак и тлен целиком и полностью окутал хрупкое убежище, что уже многие дни укрывало своего владельца от местного климата из последних сил. Павлин боязливо покосился на окно, на стекле которого отчетливо виднелось несколько трещин, напоминавших атмосферные молнии, ни разу не представшие его взору в здешних местах. Разделенная на две части, и покрытая слоем бирюзового инея, оконная рама напоминала чьи-то бездонные глаза, готовые утянуть заблудшую душу в свое монохромное нутро. Сквозь тонкое стекло с большим трудом удавалось разглядеть разгневанную метель, что не находила себе покоя уже который день. Собственный тяжелый вздох вернул в реальность. Шень судорожно повторил его вновь, медленно наполняя легкие затхлым воздухом. Более всего он боялся ощутить в ровном размеренном дыхании хоть долю зловещей хрипоты, вызванной, увы, не чрезмерным отравлением едким табачным дымом. «Да лучше умереть от курения, чем от неё!» — такой была навязчивая мысль изгнанника в то мгновение. Он осторожно осмотрел оперение. Каждое перо было на месте, ни единого намека на предсмертную черноту. Уже долгие годы павлин ненавидел этот цвет до мозга костей, а боялся — многим сильнее. Он прекрасно знал, как коварна эта цепная реакция, берущая свое начало с незамысловатого затемнения перьев и неукоснительно заканчиваясь мучительной смертью. В течение продолжительного времени Шень, стиснув крылом рукоять меча, пристально разглядывал свое отражение в сверкающем лезвии. Как и прежде — рубиновые глаза. Казалось, он словно надеялся увидеть хоть каплю тьмы в кровавой радужке, но встречался лишь с усталостью, холодом и равнодушием в собственном взгляде. Окутав себя теплой аурой иллюзии и мысленно ликуя о том, что до сих смог уберечь свою жизнь от жуткого проклятия, изгнанник вновь взял стилус в крыло: «Я долго думал над тем, стоит ли рассказать о той напасти, поглотившей практически весь Китай. Кажется, момент настал. Я надеюсь, что время не уничтожит мои записи и в далеком счастливом будущем смогут узнать, с чего началась катастрофа. Чувствует сердце мое, что сам Всевышний бережет мою жизнь для того, чтобы я оставил это послание. Обстоятельства вынуждают сделать это как можно быстрей, ведь я совершенно не знаю, что ждет меня завтра. Лютые холода защищают меня от проклятого недуга, однако, они же и разрушают мое скромное укрытие. Медленно, но уверенно.» Шень поднял голову только для того, чтобы подтвердить свои слова, каллиграфически выведенные дрожащим крылом на листе бумаги. Снежная буря только набирала обороты и, вкупе с наступившей ночью, накрывала местность таким густым полотном, что едва позволяла разглядеть хоть что-то за тонким стеклом. Хижина угрожающе закачалась под напором разъяренного, пронизывающего льдом каждую клетку тела, ветра. «В это Богом забытое место известия практически не доходят. Однако, я хочу верить, что те, кто стал мне столь близок в эти трудные времена, еще живы. Об успехе и благоденствии я не смею и думать, ведь даже в самых красочных фантазиях сложно представить себе такую утопию. Тем не менее, крохотный огонек надежды неизменно остается единственным источником тепла в эти холодные ночи, проведенные в безмолвном одиночестве. Возможно, тотальное отсутствие собеседника и общения обернется тем, что я окончательно забуду, как говорить вслух. Я уже долгое время веду лишь монологи и те — в своих мыслях.» От напряжения, опустившегося на плечи тяжелым грузом, становилось трудно дышать. Практически невесомый стилус за столь короткое время стал казаться тяжелее верного меча, повидавшего на своем веку не меньше сотни душ, им же незамедлительно отнятых, и оставшегося преданным лишь одному владельцу. Павлин с неестественной пристальностью и вниманием перечитал каждое слово. Диссонанс дробил его измученный разум. Ему хотелось перечеркнуть текст одним движением и без доли жалости сжечь в огне восковой свечи, дабы не раскрывать тайну, прежде спрятанную под замком сознанания, а теперь — медленно выпускаемую на волю каждым необдуманным действием, мыслью. Холодные слова. Безразличное повествование. Убогое чувство перфекционизма и желание достичь идеала во всем едва удерживали изгнанника на тонкой грани ведения собственной концепции. Он чувствовал, что сейчас сорвется и преобразит аккуратную линейную историю в кричащий набор, выпущенных наружу, мыслей, где структура каждого слова будет безобразно искажена болью и отчаянием. Шень крепче сжал стилус, понимая, что нельзя позволить эмоциям изуродовать истину, превратив её в нереалистичную сказку. В жизни изгнанного лорда были лишь тьма, боль и кровь. И он знал, что не имел права даже косвенно приукрасить эту цепочку событий. «Я не совру, если скажу, что этот воплощенный в жизнь кошмар начался с самых светлых дней — моего детства. Тогда я даже не подозревал, чем обернется счастливое долгоденствие. Пробуждение в бесподобном дворце, время, проведенное с любящей семьей, мысли о будущей власти — каждое мгновение казалось частью прекрасного действа. Сейчас — это лишь сладостные воспоминания, разгоняющие мрак в сломленном и развращенном сознании. Были в этом отрадном бытие и радость и горе, но я расскажу лишь об одном ударе судьбы, что в корне изменил мою жизнь.» Изгнанник отложил стилус в сторону и закрыл глаза, дабы полностью предаться трагическим воспоминаниям прежде, чем изложить их на листе бумаги в самой правдивой форме.

***

Юному лорду Шену — наследнику голубой крови и благородного титула — великое будущее было определено с первого дня появления на свет. Стоило достигнуть более-менее осознанного возраста и озвученная накануне серьезная новость тот час приобрела заоблачные и туманные мечты, которые, тем не менее, с каждым восходом солнца становились все более явными. И, хотя, к тому мгновению молодой павлин уже не был единственным представителем своей династии, он знал безусловно, что дарованное ему наследство могла отобрать лишь смерть. Подобное исходное положение вещей никоим образом не сказалось на отношениях между будущим лордом и его младшими братьями, чья разница в возрасте между каждым из них не превышала полутора лет. Потомки аристократов вместе взрослели, погружались с головой в учебу, обучались боевым искусствам и владению мечом. Однако, во всей этой идиллии, чей непоколебимый устой формировался на протяжении многих лет, всегда было единственное, но значимое исключение. Отец Шена, Ченглэй, чей принципиальный авторитет всегда оставался в глазах наследника незыблемым, более всего желал того, чтобы достижения сыновей были не менее значимыми, чем его собственные. Превосходный правитель, опытный стратег, бесстрашный боец и мастер меча — казалось, старший павлин достиг идеала во всех направлениях. Временами, он казался Шену чрезмерно строгим, но стоило вспомнить все обретенные навыки и умения, как тут же юный павлин был готов сменить предыдущее определение на более точное: «справедливый».

***

Изгнанник плотнее укутался в рваную одежду, что уже давно потеряла былую красоту, чувствуя, как холод болезненно ласкает тело. Суровая зимняя ночь становилась с каждым часом все более озлобленной и силу гнева её невозможно было не заметить. Покрытый льдом разум, под воздействием подобной криотерапии, производил на свет подходящие мысли ценой немалых усилий. Необратимо замедлялся кровоток — крылья леденели, с трудом удерживая световое перо. «Предопределенный статус будущего господства, увы, не был единым целым чего-то прекрасного. В лучах яркого света, озарявшего пик лидерства, не были видны мрачные тени тернистой дороги, ведущей к власти. По-крайней мере, для других. Я видел эти подводные камни как никто другой. Отец уделял мне куда больше времени, нежели моим братьям. Однако, ни как любящий родитель, а как суровый наставник, не терпевший слабость. Каждый день он тренировал меня до тех пор, пока треск в костях и боль в мышцах не вынуждали меня рухнуть на пол в полном изнеможении. Я всегда признавал необходимость самозащиты, но подход в тренировках переходил все допустимые грани. Я искренне не понимал, для чего мне — будущему лорду, окруженному стражей, постигать вершины боевых искусств, известных далеко не каждому воину.»

***

Мать будущего правителя, Мэйлинь, была полной противоположностью отца буквально во всем. Её яркие блестящие перья сверкали на фоне оперения избранника — мрачного кобальтового цвета. В добрые и теплые глаза павы было смотреть куда приятней, чем в злые и холодные глаза павлина. К своим детям относилась она с чрезмерными любовью и вниманием. В то время, как Ченглэй смотрел на многие годы вперед, видя в потомках именитых политиков и легендарных воинов, и явно опережал ход времени, Мэйлинь никогда не обременяла жизни сыновей даже долей той нагрузки, что ежедневно исходила от правителя. Сколько Шень помнил себя, ему ни разу не доводилось наблюдать отца в роли родителя. Правитель, наставник, воин — он был кем угодно, но только не отцом в самом главном значении этого слова. Такое поведение вызывало у младшего павлина лишь мысленное разногласие. Ченглэй всегда был строг и холоден, держа наследника на расстоянии вытянутого крыла, и лишь совместные тренировки были способны на мгновение сблизить отца и сына. По крайней мере, юный лорд всегда удостаивался искреннего одобрения за многочисленные успехи. Он не мог не заметить того, как четверо его младших братьев, несмотря на не менее усердные и кровопролитные старания, не могли рассчитывать на красноречивые дифирамбы. Для них отец ограничивался молчаливым кивком головы.

***

Шень тяжело вздохнул, невольно осознавая, что теплые воспоминая все слабее греют его сердце. А мрак жутких событий — жадно поглотивших прошлое, безжалостно окутавших настоящее и кровожадно поглядывающих на ближайшее будущее — лишь сильнее покрывал вечный огонь непробиваемым слоем льда. Павлин был готов продать душу дьяволу ради воплощения в реальность хотя бы одного из счастливых дней. Жизнь превратилась в тихий поток одного события, в котором каждый новый день ни чем не отличался от предыдущего. После очередной одинокой и беспокойной ночи утро начиналось одинаково. Шень безмолвно смотрел на свое отражение в лезвии меча, ставшим для него импровизированным зеркалом. Пытаясь разглядеть в алых глазах хоть один признак недуга, что незамедлительно станет таймером для отсчета последних мгновений перед смертью, изгнанник горестно усмехался, видя явный регресс в себе. Пронзающие взором кровавые глаза, сверкающие сотнями клинков белоснежные перья — чудом сохраненная внешность аристократа совершенно не соответствовала холодному разуму безжалостного воина. «Ты — убийца и навсегда им останешься!» — злость накрывала Шена с головой, стоило ему только вспомнить эти слова. Все тело истошно кричало, не желая мириться с этим исходом. Всякий раз, когда гнев и отрицание отступали, к павлину приходило осознание того, что отец был прав. И тогда волна боли и безысходности накрывала его с головой, ослепляя всегда зоркие глаза. В приступах агонии изгнанник терял контроль над собой и жестоко терзал собственное тело, не в силах сдерживать пробужденную ярость. Состояние аффекта истерии, казалось, полностью выводило из реальности, но лишь до тех пор, пока сознание не покидало изувеченное тело, надолго расстворяясь в собственной тьме, что уже давно окружила Шена своей вечной аурой. Просыпаясь всякий раз в луже крови и с многочисленными порезами, он затуманенно помнил минувшие события. Практически каждый день заканчивался залечиванием свежих ран. Шень надеялся, что время, потраченное на создание послания в будущее, поможет ему отвлечься от мрачных мыслей. Он знал, что его жизнь унесет в мир иной кто угодно, но только не старость. Однако, завершить жизнь самоубийством казалось изгнаннику самым жалким и недостойным исходом. Сжав крылом стилус, он вновь склонился над листом бумаги.