Глава 1. Когда солнце истекало кровью.

Жизнь во дворце безусловно могла быть чем-то прекрасным. Могла бы, не будь реальность столь жестока. Богатство, власть, влияние — вершина тайны была испещрена этими преимуществами, но лишь немногие знали, что скрывает бездна в своих глубинах. Шень давно привык к этой политической игре. Он знал, что всегда был лишь пешкой в этом клане высшего общества. Юный лорд безмолвно принял внегласные правила и покорно существовал в водовороте событий, стараясь не разрушить цепь стабильности. Он не был уверен в том, что ему это нравится, однако, не отсвечивал, признавая очевидные последствия. Шень мог сделать глоток могущества из бокала чужой власти. Мог взять в крылья меч. Отыскать верных адептов среди непросвещенной черни лживых и лицемерных личностей. Устроить мятеж и свергнуть кровавых диктаторов, гордо называющих себя вершителями судеб. Наконец, освободить собственную семью из под чужеродного влияния зорких глаз. Каким бы ни был исход, на первый взгляд — идеального, плана, он непременно обратил бы привычную жизнь в хаос. Сломленные и загнанные существа, что прежде сдерживались силой высшего господства, моментально показали бы гнилое нутро, всегда скрытое под маской страха и боязни жесточайших наказаний. Вдохновленные восстанием неравнодушного лорда, отбросы низшего общества начали бы действовать незамедлительно, становясь опаснее самого беспощадного политика. Измученные, отрешенные и озлобленные — Шень чувствовал дрожь в сердце, когда встречался взглядом с их завистливыми ухмылками. Он мысленно благодарил существующие законы, что своей аурой защищали лорда от растерзания этими грязными и голодными ублюдками. Он видел, как жадно гнетущее сборище смотрит на его одежду, украшения, статус. Пока в мире господствовали мрачная стабильность, мнимая свобода и иллюзорная защита, павлин понимал, что страх сдержит отребье, выполняющее свои обязанности сквозь стиснутые зубы. Ему — будущему правителю были продиктованы лишь два правила. Незыблемые, преследующие своего обладателя, подобно тени, до самого соприкосновения с холодными досками гроба. Безграничная власть над нищими, беспрекословное повиновение высшим. Некий отблеск золотой середины. Гарантирование более, чем просто хорошей жизни. До первого решительного действия. Невольно выполненного действия, вызванного переизбытком навязчивых мыслей, побуждающих к необратимому шагу. Вековой устой этого мира предопределял статус каждому. Изменить титул в течение жизненного пути честным способом казалось чем-то безумным и невозможным. Те, кто был на многие ступени выше позаботились о том, чтобы их лидерство оставалось неприкосновенным. Шень всегда хотел лучшего для себя, родителей, братьев. Однако, не был готов устроить резкий переворот в истории. Простонародье озлобленно, но молчаливо завидовало лорду. Их узкомыслие вызывало ответную ненависть. Ватага видела павлина в безупречном виде, но мог ли хоть один из них догадываться, что стоит за красотой дворцовой жизни? Однозначно, нет. Те мгновения, когда парадное и дорогое одеяние сменялось рваным, пропитанным потом и кровью, лохмотьем, вполне могли пролить свет на истину. Врожденный титул, дарующий власть, тесно граничил с тяжелыми тренировками, направленными на дальнейшее спасение не только собственной жизни, но и защиту мириадов обреченных судеб. Шень искренне не понимал для чего ему давать клятву тем, кто будет ненавидеть его до тех пор, пока жизнь павлина-аристократа и существование безликой массы будет различаться хоть на долю. Он боялся оступиться. Боялся, что всего одна ошибка закончится тем, что отребье безжалостно сожрет его. Их страх был временным, лорд не сомневался в этом. Однажды, толпа устанет тащить за собой груз этого бремени и безумие расплавит мозг каждого. Восстание не заставит себя долго ждать. Количество станет главным преимуществом на стороне некогда угнетаемых. Их покровителем будет желанная свобода. Никто не сможет противостоять заблудшим телам. Нищим нечего терять. Они пойдут по головам, устраивая кровавую резню. Осознание смерти раз и навсегда перестанет быть пугающим для тех, кто давно мертв в душе. Готовясь провалиться в беспокойный сон, юный лорд раз за разом прокручивал в голове эти мысли. Крылья дрожали от страха, нервный смех трепетался в горле. Он всеми силами отрицал собственные страхи, стараясь успокоить себя. Шень и не подозревал, как скоро выдуманный кошмар приобретет самые реалистичные черты.

***

За несколько лет жизнь вошла в более-менее спокойное русло и шла своим чередом. Каждый новый день был настолько идентичен предыдущему, что Шень практически не видел истинный ход времени. От мозгоразрушительной учебы и костедробительных тренировок не было ни притока радости, ни наплыва печали. Лишь холодная усталость, туманящая разум. Это стало естественной потребностью, необходимостью, чье отсутствие незамедлительно вызывало приступы ломоты. Павлин терпеливо ждал того дня, когда власть перейдет к нему и он, полноценно освободившись от влияния отца, будет волен начать новую жизнь. Малая часть этого объема мыслей успела промелькнуть в голове юного лорда во время очередной тренировки. Свист лезвия, разрубившего воздух, слился воедино с глухим и настойчивым стуком в дверь одного из дворцовых залов. Пронзительный звук, полоснувший по чуткому слуху, заставил отца и сына, не сговариваясь, обернуться к его источнику. Отбросив меч, Ченглэй широко шагнул к двери и распахнул её. На пороге, согнувшись пополам от стремительного полета, хрипло дышал ворон. Шень моментально узнал его. Старый лекарь Зиан был крайне добр и благосклонен к наследнику, чем вызывал безграничное уважение у последнего. Всякий раз, после изнурительной тренировки, он перевязывал кровоточащие раны будущего лорда и позволял ему отдохнуть бесценные несколько часов. Спокойный и рассудительный, Зиан был одним из немногих, чье слово могло повлиять на решения правителя. Сквозь собственные амбиции, Ченглэй нехотя соглашался освободить Шена от занятий. В миг своего неожиданного появления, ворон едва ли походил на самого себя. Контрастно белый медицинский халат был распахнут, обнажая угольно-черные взъерошенные перья. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Широко раскрытые глаза выражали смесь отчаяния и, как показалось младшему павлину, страха. — Господин, ваша жена... Лекарь говорил с трудом, сбивая хриплым дыханием каждое слово четкой речи. — Что с ней? — беспокойство яственно коснулось тела правителя. Он крепко сжал ручку двери, едва не выломав её. Шень почувствовал, как неприятная боль запульсировала под сердцем. Какое бы событие не завладело этим днем, оно должно было оказаться более чем серьезным, что бы так взбудоражить опытного лекаря. Ворон потупил взгляд. — Кажется, она больна. Это не обычная простуда, я уверен. Вам лучше взглянуть самому! Наследнику было достаточно одного взгляда на отца, дабы прочувствовать его эмоции. То было лишь мгновение. В следующую секунду он опередил ворона и первым выпорхнул из мрачной тренировочной комнаты. Жгучая боль тревоги с новым усилием сжала его сердце. Казалось бы, обыкновеннная простуда, легкое недомогание. В пылу стремительного бега сотни обнадеживающих мыслей капали с мозга Шена словно кровь. Он, как мог, старался успокоить себя, но образ перепуганного лекаря отчетливо стоял перед глазами. Не могла шаблонная болезнь так напугать старого ворона. Юный лорд невольно представлял облик матушки в самом жутком прообразе, искаженном болью от приступов адского недуга. Практически одновременно троица влетела в покои, уже осаждаемые вездесущей прислугой. При виде старшего лекаря, правителя и наследника серая толпа покорно расступилась в стороны. Взгляду тот час открылась неподвижная Мэйлинь. Её цветастые перья заметно поблекли даже в ярких лучах полуденного света. Безвольно раскинутые крылья правительницы не дрогнули. Шень едва сдержал крик отчаяния в пересохшем горле, допустив мрачную мысль о скоропостижной смерти матери. Пава резко дрогнула в приступе сильнейшей судороги. Её изящная шея неестественно изогнулась. Тело затряслось в жуткой агонии, терзаемое приступами влажного булькающего кашля. Казалось, легкие были напрочь пропитаны жидкостью. Кашель был столь беспощаден, что складывалось впечатление — еще секунда и он безжалостно разорвет грудную клетку, отыскав наиболее подходящий выход на волю. Шень застыл на месте, не в силах вымолвить хоть слово. Неественное явление оказало влияние не только на юного лорда. До него донесся гомон и шепот прислуги, обсуждающей увиденное с явно нездоровым оживлением. — Пошли вон! — злобно крикнул Ченглэй. Приказ, содрогнувший стены, моментально возымел действие. Толпа расстеклась в просторах темного коридора. Правитель сжал крыло возлюбленной, проверяя пульс. Сердцебиение было настолько слабо и замедленно, что павлин с трудом уловил жизненные колебания. — Что ты ей давал? — Ченглэй обернулся и вонзил свой взгляд в растерянные глаза ворона. — Ничего особенного, господин! — сбивчиво прошелестел голос Зиана, шагнувшего ближе. — Вчера госпожа пожаловалась на боль в горле и я приготовил ей отвар из трав, каким обычно лечил болезни дыхательного тракта. Самочувствие действительно улучшилось, но приступы, проявившие себя сегодня, всерьез напугали меня. Клянусь, я никогда не сталкивался с подобным недугом! Ворон отчаянно замахал крыльями и отрицательно закивал головой, словно не верил в произошедшее. Старший павлин ничего не ответил. Он осторожно дотронулся крылом до лба павы. Жар, исходивший от перьев, обжег его крыло. Почувствовав прикосновения, Мэйлинь слабо дрогнула и захрипела. Её тусклые глаза неестественно глубоко закатились. Новый поток удушающего кашля заклокотал в горле правительницы. Спустя несколько минут Зиан приготовил целебный отвар. Он хотел было передать пиалу Мэйлинь, но, заметив, как бесконтрольно дрожат её крылья, был вынужден действовать сам. Пава сделала жадный глоток. На мгновение её тело судорожно дернулось, словно от подступившей тошноты. Хрипло вздохнув, Мэйлинь вновь отхлебнула горький отвар. Секунду тишины прервал внезапный кашель. Поток алой крови хлынул на пол. Один лишь Ченглэй зорким глазом успел разглядеть в красной жидкости грязно-черные сгустки. В тот же миг он отшатнулся, закрывая собой сына. Глаза лекаря расширились от ужаса. Впервые, за долгие годы работы, он столкнулся с чем-то подобным. Раскрыв клюв, он безмолвно разглядывал кровавую субстанцию с отчетливой примесью чужеродной жидкости, что растекалась по паркету. Будто бы кто-то насильно напоил правительницу чернилами. Сильнейший спазм содрогнул тело Мэйлинь. Её грудь тихо вздымалась, а сердце медленно отстукивало, напоминая о еще неутраченной жизни.

***

Тот злополучный день стал точкой невозврата и разделил жизнь Шена на две части своей невидимой преградой. Он осознал, что худший исход неизбежен еще тогда, когда тьма проложила начало своего пути. Обессиленно прислонившись к стене, павлин едва держался на ногах от шока, что ему довелось увидеть и пережить. Тяжелое дыхание едва не срывалось, кончики перьев предательски дрожали. Впервые он чувствовал себя настолько отстраненно. Уютные и светлые покои матушки теперь казались мрачной, тяготящей и замкнутой коробкой среди других таких же бездушных комнат дворца. Отец и лекарь встревоженно о чем-то говорили, но юный лорд их не слышал. Лишь глухие стуки собственного сердца, болезненно отстреливавшие в голову, были ощутимы в то мгновение. Шень старался держать дыхание ровно и уверенно, каким оно было во время тренировок. Старался вникнуть в раговор старших, выцепить хоть одно слово. Слабость накрывала с головой. Лорд держался до тех пор, пока сознание не утащило его в темные просторы небытия. Он не знал, сколько времени был отрезан от реальности. Очнувшись в кромешной тьме, он не сразу осознал, что едва различимые очертания являлись его собственной комнатой. Практически мгновенно голова начала буквально разрываться от нахлынувших воспоминаний. Шень всей душой хотел верить, что обрывки восставших образов являлись ничем иным, как затянувшимся ночным кошмаром. Сон, каким бы искаженным он ни был, закончился. Осталась реальность. Отвергающая любые проявления милосердия и сдержанности и открывающая самую глубь своего отвратительного нутра, разрывающегося от злобы, жестокости и ненависти ко всему живому, обитающему под хрупким куполом эфемерного мира. Каждый год, сменявший прошедший, оказывался несоизмеримо хуже предыдущего и Шень только начинал ощущать всю горечь жизни на вкус. Толпа мирской плоти рухнула ниже всякого разумного предела, будто и забыла о собственных грехах, расплата за которые обременит еще не одно поколение. Безжалостное отношение каждого даже к своей персоне произвело обратный эффект настолько зеркальный, что действительность перестала казаться таковой. Самая крайняя степень отчаяния, наряду с гневом и отрицанием существования осязаемой сверхестественности, в конечном итоге приводила к принятию. Безнадежному согласию с вызовом, брошенным каждому смертному самим Богом, дабы навсегда очистить землю от пустой черни, оставив в живых лишь достойных. Сильнейших, для которых результат их личной борьбы за выживание не станет известен посмертно. Сияние света новой эпохи озарит земную твердь, пропитанную кровью тех, кто являлся главной преградой на пути к высшей ступени прогресса. Жестокий удар судьбы щедро вознаградит тех, кто не сломился под его напором. Избранные, чьи помыслы были действительно чисты, займут свое место в совершенно новом мире и тогда гармония окутает истерзанную долгими скитаниями душу каждого, кто стремился к светлому будущему, уцелев после очередной битвы. Шень жил этими мыслями, но понимал, что порочный круг смогут остановить лишь высшие силы. Знал, что однажды наступит тот миг, когда придется по-настоящему бороться за жизнь, дабы не стать одним из тех, кого, с треском костей и разрывом органов, размажет о раскаленную землю беспощадная судьба. Однако, юный лорд даже в глубине души не подозревал, что первыми в очереди под лезвие горлореза окажутся самые близкие ему существа. Шену не нужно было зрение, чтобы всякий раз отчетливо видеть перед глазами образ матушки, чье нетривиальное тело искажала боль от приступов проклятого кашля. Ему не нужен был слух, чтобы вновь слышать её прорывающий хрипоту крик. Часть чернеющей крови покинула утробу павы и намертво впиталась в сухую землю, дабы напитать её и породить на свет нечто ужасное, что никто прежде не видел. Казалось, Всевышний избрал Мэйлинь матерью мрака и тьмы, но павлин не верил в это. Не могла светлая и чистая душа подвергнуться такому чудовищному вмешательству извне. Сердце бы не выдержало подобного натиска и отдало последней стук еще до того, как потусторонняя чернота смогла бы окутать беззащитный организм. Неизвестная болезнь начала захват в совершенно другом месте и вскоре юному лорду предстояло лично убедиться в этом.

***

С того дня врачи и лекари самых раличных направлений стали появляться во дворце едва ли не каждый день. Толпа в медицинских халатах заполняла покои правительницы, окружала её кровать и задумчиво склонялась над жертвой неизлечимого недуга. Запирание дверей комнаты сопровождалось монотонной просьбой не беспокоить. Прислуге, наследникам и даже самому Шену было строго запрещено входить в экспромтный лазарет. Павлин мог позволить себе лишь бесшумно подойти к двери и прислониться к холодному дереву с надеждой собрать общую картину из услышанных слов. Обрывки фраз, сложнопроизносимые термины и тяжелые вздохи касались слуха лорда всякий раз и врятли могли достоверно описать ситуацию. По неизвестным для Шена причинам Зиан был отстранен от общего процесса. Наследник видел старого лекаря лишь в отведенной ему комнате, подчас занятого написанием чего-то на бумаге. Свои записи он тщательно скрывал от посторонних глаз. Павлин многократно изъявлял желание быть посвященным в эту тайну, но ворон был непреклонен. Казалось, каждый знал часть общей проблемы, но не желал делиться с другим, чтобы собрать информацию воедино. Отец стал более строг и немногословен. Сам Шень и каждый из его братьев были интересны родителю лишь на тренировках. А любая попытка осведомиться о здоровье единственной матери вызывала у Ченглэя такой приступ гнева, словно он боялся этого вопроса более всего.

***

Когда реальная картина мира начала стремительно приобретать все оттенки черного, Шень потерял покой. Поиск наиболее разумных теорий и догадок стал сложнее любого учебного суждения. Пока тело трещало от изнурительных тренировок, мозг буквально плавился от построения различных логических цепочек, что непременно должны были привести к истинному решению — так считал сам наследник. Мрачные мысли нередко затуманивали его разум и, в очередной раз находясь в состоянии поиска ответов, павлин оказался у двери в библиотеку. Тогда он впервые почувствовал, что близок к разгадке. Шень очнулся, когда его крыло коснулось холодной дверной ручки, отделанной сверкающим металлом. Отступать было бессмысленно. Толкнув дверь, лорд, едва оказавшись внутри, тот час захлопнул её, словно опасался стать обнаруженным. Сквозной ветер на мгновение полоснул по его телу и помещение вновь окутал сухой теплый воздух. От привычных тонов чистого дерева, какими пестрила изнутри библиотека, давно перестало рябить в глазах. Однако, сотни вычурных иероглифов, что оставались в сознании при взгляде на обложку каждой книги вполне могли начать сводить с ума и даже довести до тошноты того, кто не привык к подобному количеству символов. Шень нервно усмехнулся, сделав несклько шагов. К своему удивлению, лишь в это время он обратил внимание на окружающую обстановку и властвующую атмосферу. Дефицит солнечного света был невероятно ощутим. Тянущиеся к потолку бесконечные шкафы с книгами казались подобием лабиринта, где за каждым темным и неосвещенным углом воображение невольно начинало воспроизводить очертания чего-то потустороннего. Клацание собственных когтей по темному дереву лишь усугубляло тленность обстановки и пробуждало потаённый страх, что, вырываясь из закоулков памяти, начинал нещадно терзать и насиловать разум, возбуждая его и заставляя преобразовывать жуткие образы в еще более мерзкий и изощренный плод фантазии. Одна минута сменила другую не один раз. Шень по-прежнему прожигал взглядом книги и водил перьями по растрепанным переплетам. Множество школьных словарей и академических учебников он равнодушно игнорировал. Военные однотомники и очерки на мгновение привлекали внимание, но тот час становились отвергнутыми, едва приходило осознание, что не одно слово с их страниц не прольет свет на истину. Даже некогда интересующая «Теория стакана воды» осталась на пыльной полке до лучших времен. Павлин уже хотел было погрузиться в медицинскую литературу. Однако, вспомнив Зиана, который изучал врачевательское чтиво до покраснения глазных капилляров, мигом отбросил эту идею. Он, далекий от способностей лекаря, лишь зря потратил бы время. «Исторические легенды» оставались последней надеждой юного лорда. Когда десяток толстых книг, наспех пролистанных и выявленных непригодными, хаотично лежал на столе, усталость практически достигла своего пика. Веки невольно смыкались, крыло с трудом перелистывало страницы, а в уютное кресло будто вонзили острые пики. Самые аморальные текста и отвратительные иллюстрации увидел Шень в этих книгах. Увы, они не имели отношения к ситуации даже приближенно. В полуобморочном состоянии он изучал содержание последней книги. Покрытая слоем пыли, изношенная, местами разорванная — она, казалось, всем своим видом кричала читателю о том, что ничего полезного в ней он не найдет. Лорда, напротив, привлекали куда более старые и избитые жизнью книги. Именно в них, как считал сам павлин, он мог найти подходящую информацию, ведь совершенно новые издания врятли мог ли удовлетворить потребность, поведав о чем-нибудь древнем. «Черная смерть» — оглавление не осталось без внимания. Изрядно выцветшие за долгие годы чернила значительно затрудняли дальнейшее чтение, но мгновенно воспламененный интерес был куда сильнее возникших неудобств. Наследник пристально вгляделся в первое изображение. Родной город было сложно узнать, однако, высокая башня, чей общий вид не смогли изменить даже годы эволюции, в самом деле давала понять, что на картине изображен Гун-Мэй. Обличье местного народа было иным, что напрямую говорило о прошедшей эпохе. Книга пестрила всевозможными иллюстрациями, увы, текста было многим меньше. Чем глубже Шень погружался в эти строки, тем сильнее у него складывалось впечатление, что писатель был до предела ограничен по времени. Или кто-то не давал ему возможности излагать свои мысли. От этих рассуждений холод страха обжег спину. «...Нашу спокойную жизнь эта болезнь повергла в вечный мрак. Зараженные множатся с каждым днем, отчего мне страшно покидать свое укрытие. Нет, не потому, что больные содрагаются от жуткого кашля, угрожая заразить каждого, кто приблизится к их едва живым телам достаточно близко. Вернее, так было лишь в начале, когда инфицированных тошнило кровью, кусками собственных внутренностей и странной черной жидкостью. Мне страшно представить, насколько мучительными были их страдания, но многих смерть забрала с собою еще на «первой стадии» — буду называть её так...» Шень с трудом сдержал приступ тошноты, когда увидел следующую иллюстрацию. По-видимому, писатель имел честь лично наблюдать за симптомами редкого недуга, ведь изобразил именно то, о чем писал. Грязная серая комната, в самом центре которой на коленях стояла некая птица в рваных сальных лохмотьях. Перо опытного художника умело отобразило черты истощенного тела, согнутого напополам от боли. Острые кости буквально прорывали плоть — настолько птица была худа. Бурое оперение, частично выпавшее, всюду теснили черные, словно вымоченные в нефти, перья. Глаза, залитые чернотой, широко раскрыты в приступе предсмертной агонии. Дикие, безумные, с отблеском животной ярости — в них не было ни капли жизненной энергии. Вцепившись правым крылом в собственную грудь, а левым — упершись в пол, птица изливала из своего нутра поток мерзкой субстанции. Та образовывала под зараженной липкую лужу, состоящую из свежей крови, густой черной жидкости и рваных частей внутренних органов. Павлин поднес книгу ближе и судорожно сглотнул. Среди влажных от крови лоскутов легких он заметил десятки трупных червей. Жирные и склизкие, невообразимым образом живые, они шевелились в кроваво-рвотных массах, создавая впечатление, что зараженная уже давно была мертва. Ничего более омерзительного в своей жизни наследник не видел. Стоило ему представить ощущения писателя, наблюдавшего за происходящим своими глазами, как тошнота вновь сдавила его горло. «...Увы, повезло далеко не всем. Те, чьи тела душа покинула еще на «первой стадии» и оставила лишь обезображенную оболочку, до сих пор лежат где попало, издавая такой тошнотворный смрад, что глаза слезятся. А ведь есть среди смертных и те, в ком болезнь поддерживает жизненную энергию. Знаю — звучит безумно, но иначе я сказать не могу. Однако, назвать их живыми у меня язык не поворачивается, ведь ничего святого в их душах не осталось. Это настоящие ожившие мертвецы, окутавшие наш город. Они поедают даже друг друга!..» Эти строки не могли оставить лорда равнодушным и мгновенно заставили разум работать вдвое усерднее, превращая зловещие образы в до боли реальную картину. Впрочем, невольный мозговой штурм не потребовался. Следующая иллюстрация красноречиво объяснила реальный ад каждой своей деталью. Полная копия части города на первом изображении. Теперь искаженная до неузнаваемости. Казалось, болезнь поразила и мозг художника, заставив его визуализировать на бумаге весь мрак и отвращение своих галлюцинаций, вызванных потусторонним недугом. Яркое солнце, излучавшее приятный белый свет, обернулось огненным кровоточащим светилом, нещадно испепеляющим все вокруг. Черные свинцовые тучи жадно обволакивали кроваво-красное небо, чье густое полотно безжалостно пронизывали острые ветви серых высохших деревьев. Сухая и треснутая, будто выжженая стеной огня, земля потеряла жизнь и плодородие. Полуразрушенная башня с разбитыми окнами угрожающе накренилась набок. Местное население было обезображенно до такой степени, что при одном взгляде на них хотелось очнуться и облегченно выдохнуть, осознав, что это был лишь ночной кошмар. Покрытые грязью, сажей и кровью тощие тела, обрамленные разорванным тряпьем, более всего напоминали полусгнившие трупы. Однако, они были живыми. Пустые ослепшие глазницы не выражали ни одной эмоции из обширного спектра. С растерзанных пастей и треснутых клювов нитками гнилой желчи стекала густая кровь, смешанная с черной жидкостью. С лиц немногих скальп словно был содран вместе с шерстью или перьями. Обнаженные скабрезные черепа, залитые запекшейся кровью, больше походили на плод извращенной фантазии автора, решившего добавить тлена в свою картину безысходности. «...Мне сложно даже предположить, кто мог обрушить на нас это проклятие, но одно мне известно наверняка. Я клянусь душой, что знаю, чьи тела стали первоисточником болезни. Панды! Последний визит нескольких жителей их деревни в наш город стал началом конца. В тот день я обратил внимание на странное поведение черно-белых. Они были настолько уставшими и измотанными, будто отработали на полях весь день без отдыха. Многие истошно кашляли, точно силились выплюнуть собственные легкие. Тогда это было списано на осень, период которой приносит с собою первые холода и проливные дожди, что нередко подкашивают простых обывателей, вынужденных усердно трудиться при любых погодных условиях. Никто и подумать не мог, что в сердцах наших миролюбивых соседей поселился адский недуг! Такое решение выглядело весьма неправдоподобно, да кто хотел вдаваться в подробности. Капризная переменчивая осень после знойного лета всегда являлась прекрасным объяснением частых болезненных проявлений. Если бы мы только знали, чем для нас обернется легкомыслие!..» Шень устало поднялся со стула, не выпуская из крыльев заветную книгу. Похолодевшая от тревоги спина окончательно затекла и более не позволяла сидеть в кресле. Павлин с упоением прохрустел суставами, но расслабить возбужденный разум не смог. Рассудок его продолжал кровоточить болезненными строками мрачного текста, а образы изувеченных выходцев легенды подчас неустанно мерцали перед глазами. Полностью отрешенный и горящий желанием добраться до правды, юный лорд раз за разом перечитывал слова неизвестного автора, которые намертво окутали сознание липкой паутиной страха. С усердием психопата перелистывал тонкие страницы, пристально разглядывая два противоположных, как рай и ад, изображения родного города. Превозмогая невероятное отвращение, рассматривал портрет мученика, пронзенного жестокой болезнью, и чувствовал, как с каждой секундой влажная тошнота обволакивает пересохшие стенки горла. «...Следовало бы принять очевидные меры незамедлительно, но недальновидность стала нашим главным спутником в тот миг. Всех панд нужно было убить еще до того, как заразилась большая часть города. Звучит жестоко, но я бы предпочел избавиться от сотни жизней, дабы сохранить тысячи других. Однако, паника затмила всех и каждого до тех пор, пока желание выжить не взяло власть над разумом. К тому времени в городе творился настоящий хаос. Прежние титулы потеряли свою значимость и сделали всех равными. За исключением тех, кто успел покинуть адский Гун-Мэй. Об их дальнейшей судьбе мне ничего не известно. Тех, кто остался в городе и его окраинах, ждала незавидная участь. Одни, заболев, превращались в монстров, либо умирали еще на «первой стадии». Другие становились добычей зараженных, которые заживо поедали своих беззащитных жертв. Остальные же оказались самыми подготовленными. Они брались за оружие, отыскивали среди здоровых наиболее хороших воинов и, убивая всех подряд, общими усилиями продвигались к безопасным землям...» Шень осторожно перевернул страницу, добравшись до последней. «...Как только я закончу это послание, то обязательно доберусь до защищенного места. Нет смысла искать противоядие от этой болезни — она неизлечима! Я более чем уверен в своей теории, ведь ни один лекарь не добился успеха в изучении «первой стадии» недуга. Это настоящая петля из колючей проволоки! Петля, от которой можно освободиться лишь отрубив себе голову. Нужно избавиться от всех зараженных, нещадно выкосив их. Только после полного очищения земли от черной дряни появится возможность вернуть прежнюю жизнь жителям нашего города. Здесь я прерву послание и приму неравный бой со смертью. Сделаю все возможное, чтобы наша реальность стала для потомков просто древней и нереалистичной легендой. Если я выживу, то непременно напишу о результатах несоизмеримых усилий и о радостях долгожданной победы, стремление к которой сплотит всех нас для борьбы с общим врагом. До встречи в счастливом будущем!»