Глава 10. Страх и кинжал.

Это не твоя история! Это была твоя история! Теперь история — монстр! История сожрет тебя заживо! Тьма внутри, она приближается! Это моя история! Ты в моей истории! Уйди из моей истории! Ты всего лишь персонаж в моей истории! Легкие вдохнули воздух, расширяясь вместе с возвращенной жизнью. Глаза открылись с трудом, сопротивляясь единственному лучу света. Сознание возвращалось медленно и волнообразно, сопровождаясь глухой пульсирующей болью в голове и ощущением металлического вкуса крови, застрявшей на уровне горла. Шень хрипло закашлял и с трудом сплюнул эту вязкую жидкость, встряхнув головой, чем только усилил ноющую боль, сдавливающую голову подобно тяжелому металлу. Почувствовав за спиной твердый и гладкий ствол дерева, он попытался пошевелиться, но крылья привязанные к стволу дерева не позволяли этого сделать. Столь туго они были перетянуты жесткой веревкой, что, казалось, еще час — и они окончательно отнимутся, не получая должного количества крови. Панический страх, жгучий и дикий, едва начал окутывать сознание, пронзая виски сотнями острых игл с тупой методичностью, когда раздался крик. Душераздирающий вопль, что практически сорвался на хрип, вдруг перешел в глухой булькающий стон. Лорд медленно повернул голову влево. Всего в нескольких метрах к другому дереву сакуры была привязана одна из сестер Ву. Вернее то, что от неё осталось. Конечностей не было. Только грубо обрубленные культи, из которых торчали разломленные кости и стекала густая алая кровь. Закаленное боями тело воина теперь представляло из себя один сплошной кусок плоти. Бесформенный, изувеченный, кровоизливающий, с рваными лоскутами темной одежды. Рысь более не кричала, не двигалась и даже не дышала. Ястреб медленно извлекал из её груди окровавленное лезвие ножа. Винг Ву уже была мертва, из пасти стекала тонкая струйка теплой крови. Предводитель клана стоял рядом, с нескрываемым удовольствием наблюдая за процессом жесточайшего изуверства. Чертов кинжал на его поясе хищно сверкал, сводя с ума. На холодной сырой земле и у берега озера лежали тела убитых ястребов в переломанных позах и истекающих кровью. Всего на миг наследник заметил, что двоих сестер среди мертвецов не было, но в следующую секунду паника полноценно завладела его разумом и пришло неумолимое осознание, что он — следующая жертва, обреченная на свирепый садизм. Из этого ада нет выхода! Это гребанный страх и кинжал! Пошел нахуй! Самая непримиримая книга в фэндоме! Ощутив под крыльями родной холод стали, Шень вздохнул безрадостно, гонимый вперед лишь желанием выбраться и, ежели умереть — то быстро и безболезненно. Обнажив один клинок, он принялся терпеливо разрезать сковывающую веревку. Лорд медлил, опасаясь быть замеченным в попытке своего желанного освобождения, и следил за врагами, что еще были живы. В последний момент он замер, заметив, что лидер направился в его сторону. Остановившись в паре метров, ястреб в очередной раз обнажил проклятый кинжал. — Все они приходили за этим, — произнес он, обводя кинжалом по воздуху всё пространство, где находились виселицы и жертвы в петлях. Острие вдруг застыло на растерзанном силуэте Зиана. — А вот он даже не пытался сражаться за оружие. Этот ворон трусливо пытался выкрасть у меня кинжал и расплата ему надлежала соответствующая. Я убил эту дрянь со всей жестокостью! Как только второй ястреб подошел к предводителю, тот кивнул в сторону наследника: — Перережь ему связки на ногах, я хочу посмотреть, как долго он будет мучаться! Клановец злорадно ухмыльнулся, сжимая рукоять ржавого ножа, и двинулся к Шену. Когда он, преисполненный жестокостью и готовый пролить кровь её на сей мир, занес лезвие, лорд одним движением перерезал уже почти было порванную веревку, освободив правое крыло. Он ударил по крылу врага, выбив оружие, и, схватив за одежду, рывком притянул к себе, разворачивая спиной и обхватываю шею крылом. Обронив единственный клинок, наследник не имел, увы, возможности вонзить его в тело ненавистного противника. Но ярость, старая и до боли знакомая, вспыхнула в жилах, сжигая все сомнения. Месть, опаленная желанием причинить ту боль, какую испытывал Зиан в последние минуты своей жизни, закипела с невероятной силой. Она обволакивала разум будто патока — густая, черная и ядовитая. Почувствуй мою гребанную ненависть! Она стала инструментом моего выживания в этом прогнившем мире! Это и есть чертов страх и кинжал, ублюдок! Он движет мною в царстве фальши, впавшем в немилость! Шень впился в горло ястреба с остервенением хищника, вкусившего свежее мясо впервые за долгое время. Враг истошно заорал, дергаясь в адской конвульсии боли, но лорд лишь крепче сомкнул клюв на его шее. Горячая и солоноватая струя алой жидкости потекла ему в глотку, обжигая этим отвратительным ощущением. Вкус чужой крови сдавил черепную коробку рвущей болью, но наследник уже хрипел от неконтролируемой всепоглощающей ярости, чувствуя как часть плоти медленно отделяется от её основания. Словно порождение древнего непостижимого зла вырывалось из сломленного тела. Я разорву твое горло и выпью всю кровь с твоих вен! Я сожру твое сердце, сука! Я не буду извиниться за то, кем я стал! Никто не извинился передо мною за то, что сделал меня таким! Глаза налились кровью и Шень смотрел прямо в лицо лидеру клана, но тот был совершенно спокоен, ни тень сожаления не исказила его черты. Напротив, он ухмылялся и взгляд его выражал странное удовольствие от происходящего. Казалось, ястребу было безразлично, кто погибнет, главное, чтобы процесс умерщвления заключал в себя как можно больше жестокости и садизма. Разум его, захваченный потусторонней силой проклятого кинжала лишь усиливал свое влияние, развращая и без того пугающее влечение. Глаза врага медленно закрылись, а мертвое тело — безжизненно сползло вниз. Лорд оттолкнул его в сторону и сплюнул кусок мяса, оторванный от горла ястреба. Бордовая кровь медленно стекала по его клюву и шее. Все тело безбожно дрожало от всплеска адреналина и осознания того проступка, что он совершил. В то роковое мгновение ярость застелила глаза черной пеленой, а сейчас, словно выйдя из состояния транса, наследник неумолимо понимал, как низко пал он в приступе собственной агрессии. Душевная боль вдруг зажгла его сердце сильнее, чем боль от болезни, что вновь подбиралась к ослабшему телу. Дотянувшись до клинка, Шень наконец перерезал остальные веревки, освобождая левое крыло, ноги и хвост с уже рваными и переломанными перьям. Сделав первый шаг, он пошатнулся и едва не упал на колени. Боль и тошнота в очередной раз завладевали его никчемным телом. Ястреб скрестил крылья на груди и снисходительно склонил голову, будто благодарил за то кровавое зрелище, что секунду назад подарил ему лорд. — Я вижу, что ты достойный воин, готовый бороться за свою жизнь. А ради чего? — спросил предводитель, но наследник ничего не ответил. — Все мы лишь плоть и кровь. Каждого из нас слабость убьет однажды. Тебя, кажется, она готова забрать прямо сейчас. — ястреб обнажил острый меч. — Будет несправедливо, если все закончится именно так. — Думаешь, сможешь одолеть меня? — спросил Шень, стараясь держаться ровно, как и подобает в последнем бою. Лидер клана криво усмехнулся: — Я не проиграл ни в одной битве и даже если я умру — ничего не изменится! Тот, кто убьет меня — будет владеть кинжалом и мир обретет нового монстра. Подняв с земли меч с волнистым клинком, ястреб бросил его лорду. Поймав свой меч за рукоять прежде, чем тот успел коснуться земной тверди, наследник в следующий миг был вынужден заблокировать лезвие, устремленное к его горлу, параллельно отступая назад. Остановившись на секунду, предводитель вновь ринулся на оппонента. Каждая его атака была сложна в исполнении, но в то же время — стремительна, а порой — непредсказуема. Однако, Шену удавалось отбивать удары лезвием своего меча или избегать их, отходя в сторону. После очередной серии грациозных, но безуспешных нападений, ястреб вновь остановился. Его надменность начинала сменяться злостью. — Кажется, я переоценил твои способности! Почему ты все время отступаешь? Надеешься, что вымотаешь меня раньше, чем умрешь? Лидер клана сорвался с места и лорд попытался обойти его слева, дабы нанести удар со спины, но острое лезвие полоснуло по груди, оставив кровоточащий порез. Отступив, наследник прислонил холодный клинок к ране, отчего боль несколько утихла. Ястреб, воспользовавшись своим преимуществом, вновь устремился в атаку, когда острая боль неожиданно пронзила все его тело. Он медленно опустил взгляд и увидел, как стальной меч на четверть вошел в его туловище чуть выше пояса. Теперь уже тело предводителя сковали слабость и бессилие. Хрипя и сплевывая подступавшую к горлу кровь, он стал безвольно опускаться на колени, содрагаясь всем телом. Шень резким движением выдернул меч, давая крови выход на волю, и ястреб упал на сырую землю. Я зову на помощь, но сам представляю угрозу! Это результат того, что вы создали! Не потребовалось много времени, чтобы познать боль! В этом мире нет никого, кто мог бы мне помочь! Все вы чертовски слепы! Лорд склонился над мертвым телом и вытащил из-за пояса врага заветный кинжал, добытый ценой собственной крови. Несмотря на долгие годы, проносящие орудие сквозь себя, оно выглядело так, словно было выковано совсем недавно. Застывшая кровь, ржавчина, даже царапины — все это будто бы не смело и коснуться поверхности таинственного кинжала. Его гладкая рукоять из темного, почти черного, дерева была украшена древними рунами, а сверкающий клинок отбрасывал солнечный свет с неестественной силой. Сжимая рукоять кинжала в крыле, наследник ощущал неприятное обжигающее чувство от соприкосновения, переходящее в более приятное, но странное тепло, разливающееся по венам. Закрепив новое оружие на поясе и убрав меч в ножны, Шень только тогда развернул сверток с лекарством, что чудом уцелел во время беспощадной бойни. Лишь ткань была влажной от напитавшей её крови. Отсыпав в крыло немного целебной травы, он с трудом проглотил её, чувствуя тошноту от сильной горечи, и запил ледяной водой из озера. Спустя несколько минут боль в груди отступила. Металлический привкус крови, дерущий горло, пропал. Сердце стало биться в привычном спокойном ритме. Хотя лорд и понимал, что это было лишь временное высвобождение, которое продлится ровно до следующего приступа, он вздохнул с облегчением. Теперь он по-настоящему ощущал, как дорого ему это чувство исцеления, которое прежде наследник не ценил и относился к нему, как к данности. Промыв водой рану, что оказалась не глубокой, от крови, Шень отправился в обратный путь, зная наверняка, что отец явится к озеру и придет в ярость, не обнаружив здесь то, что искал.

***

Когда туманное чувство паники стало перерастать в чистый леденящий ужас, некогда могучие крылья стареющего Ченглэя начали дрожать, как листья на холодном осеннем ветру. Он чувствовал, как неведомая прежде сила заставляет его смотреть в окно, пытаясь разглядеть очертания той дали, что неподвластна зрению живого существа. Страх правителя лишь усиливался, когда он, раз за разом, представлял себе едва различимый силуэт. Словно сама смерть, белый и стройный, облаченный в сумрачное одеяние, он становился отчетливее с каждым шагом. Тогда можно было легко увидеть кровь на его теле. Чужеродную. Ченглэй часто моргал, отчаянно тряся головой, и видение тот час исчезало. Однако, оставался страх, окутывающий сознание жгучим холодом. Стоило ему закрыть глаза и тогда властитель отчетливо видел в плотном мраке самого себя в безсознательном состоянии. Горло перерезано, а кровь, вытекая из раны, разливалась вокруг головы, образуя ореол красной пульсирующей биомассы. Это провоцировало тупую всепроникающую боль в разуме того, кто всегда был спокоен и рассчетлив и леденеющая кровь с трудом растекалась по сужающимся венам. Ченглэй никогда не боялся ни самой смерти, ни боли за мгновение до гибели. Он обладал властью и влиянием, а имя его и лик его уже давно ассоциировались с воплощением чего-то до жути пугающего. Правитель знал, как внушить страх и загнать всех в стальные оковы безропотного повиновения. Те немногие, кто находил достаточно решимости, чтобы встать на пути у Ченглэя, моментально становились олицетворением боли и живым, если изуродованное тело еще можно считать таковым, примером для тех, кто сомневается в действиях своего властителя. Его наказания были просты в своей жестокости, но жестоки в своей простоте. Иллюзия эта так прочно закрепилась в сознании самого Ченглэя, что он полностью погрузился в неё и жил лишь в её пределах. Он был уверен, что его власть, выстраиваемая долгие годы, окажется нерушима, как лезвие закаленного меча. Но та, увы, оказалась столь хрупка и эфемерна, будто его собственные кости. В одночасье эта власть стала стремительно рушиться на глазах правителя. А он лишь наблюдал за этим, чувствуя, как параноидальный страх пожирает его. Всему виной оказалась одна ошибка, допустив которую, Ченглэй уже не знал, как избавиться от её последствий. Он многие годы воспитывал старшего сына, как достойного наследника. Но не были интересны правителю ни желания, ни характер, ни даже личность будущего приемника. Ченглэй давал Шену одновременно всё и ничего. Последний был умен только в пределах книг, что изучал, и был талантлив лишь в границах тех тренировок, которые посещал. Воля наследника была сдавлена настолько, что не умел он логически мыслить и думать. Его способность к пониманию была практически атрофирована, а жесткий барьер, выстроенный из страха, лишь способствовал тому, чтобы вера в себя была окончательно сломлена. Этого и добивался властитель, прекрасно понимая, насколько опасным для него станет собственный сын, если найдет в себе силы разорвать ментальные оковы. Сейчас Ченглэй видел, как стремительно он теряет свои власть и контроль. Когда Шень впервые попытался противостоять своему отцу, последний вдруг ощутил настоящий страх, вырвавшийся из глубин его ледяного разума. Хотя правитель и присек дерзкое покушение на свою жизнь, но осознал моментально — его всевластие подходит к концу. Не желая вступать в бой с опасным кланом, Ченглэй предпочел поручить это дело старшему сыну и, тем самым, сделал колоссальный шаг на пути к своей могиле. Если наследник выжил и, более того, овладел сакральным оружием — он непременно убьет своего отца. Ченглэй должен был убить его первым, пока не стало слишком поздно. Пока еще были те, кто встанет на его сторону. Далее лихорадочный поток его мыслей резко оборвался и рухнул в бездну сознания, расстилаясь над её поверхностью холодным туманом, в котором череда следующих событий становилась то чрезмерно быстрой и обрывистой, то издевательски медленной и растянутой, но неизменно расплывчатой и плохо воспроизводимой в памяти. Тихие шаги в коридоре. Протяжный скрип петель открывающейся двери. Черная сгорбленная тень старой ведьмы, что явилась по первому приказу, скользнула по стене. Ченглэй лишь помнил, как он сам, пытаясь унять судорожную дрожь в теле, поднес острый кинжал к лицу старухи, немым взглядом буквально крича, чтобы она взяла это чертово оружие. — Возьми этот кинжал и убей Шена! Просто убей его, если он вернется! — голос правителя звучал надрывно, практически срываясь то на крик, то почти опускаясь до нервного хриплого смеха. — Тебе он доверяет, тебя он не тронет! А ты просто убей его, как только он отвлечется! Если не сделаешь этого, то познаешь всю суть моей жестокости! Да, он ведь сам убьет тебя, выбора нет! С этими словами властитель покинул зал, разрываясь от злости даже к себе. Он впервые чувствовал себя не стратегическим лидером и безжалостным убийцей, а загнанным в угол ничтожеством, которое трепещит перед лицом пугающей и абсолютной угрозы, исходящей от родного сына. Собрав остальных наследников, Ченглэй повел их за собой, оповестив лишь об одном.

***

Шень медленно открыл дверь, внимательно оглядывая все пространство главного зала. Его встретили лишь мрак, тишина и привычный холод. Каждый шорох впивался в виски, сливаясь с гулом в голове и нервным биением собственного сердца. Возвращаясь домой, лорд видел вдали отца и братьев. Он до сих пор молился только о том, чтобы они не заметили его. Если наследник задержится здесь — этот день станет последним в его жизни. От подобных мыслей появлялось ощущение, что смесь из ярости и страха сливается воедино с кровью в венах и артериях, становясь опаснее лезвия у горла. Шень сделал еще несколько шагов прежде, чем ему навстречу одиноко вышла старуха. Взгляд её был странным, отрешенным. Словно ведьма давно ждала лорда, но была крайне удивлена столь резкому его появлению. Она начала было задавать вопросы, но наследник решительно проигнорировал её личность. Он был изможден, частично обескровлен, задавлен морально и физически. Лишь когда старуха настойчиво повела Шена за собою, он не стал сопротивляться, надеясь, что на этом её навязчивость прекратится. Ей не была свойственна такая манера поведения и, несмотря на бессилие, лорд понимал, что должен следить за каждым движением ведьмы, ибо пыталась она скрыть то, что он почти заметил. Когда наследник сел за стол, усталость сильнее завладела его изможденным телом и только усилием воли он мог заставить себя наблюдать за всем, что делала старуха. Шень ел медленно, без наслаждения, почти не чувствуя вкуса и преследуя лишь желание усмирить убивающее чувство голода. С жадностью он пил алкоголь прямо из бутылки, обжигая горло, пытаясь утолить терзающую жажду, которая лишь усиливалась с каждым глотком. Лорд резко вздрагивал, часто моргая и грубо встряхивая головой, когда чувствовал, что глаза его невольно закрываются, а тело предательски склоняется к единственной гладкой поверхности, желая погрузиться в долгожданный сон. Только осознание того, что уснуть — значит обречь себя на смерть, удерживало наследника перед навязчивыми мыслями и попыткой провалиться в забытие. Шень не мог скрыть своего беспомощного состояния и предсказательница видела это. Она не могла отравить его, как собиралась прежде, — лорд был невероятно внимателен, наблюдая за её действиями. Оставалось только одно — пронзить сердце наследника кинжалом, как того и хотел сам правитель. Испытывала ли старуха чувство вины, намереваясь убить сына Ченглэя, которого знала все те годы, что он существовал? Лишь отчасти. Желание выжить было многим сильнее. До тех пор, пока ведьма покорно подчинялась правителю — она имела право на жизнь. Оступится — и тот убьет её со всей жестокостью, на какую был способен. Как только дрожащее крыло отставило в сторону опустевший стеклянный сосуд, старуха подошла к столу, скрывая свое истинное намерение. Она потянулась к бутылке, крепко сжав рукоять кинжала, спрятанного под рукавом. Конечность ведьмы дернулась, когда острие почти достигло груди Шена. Всего доля секунды и он заметил стальной блеск оружия. Одним движением он вонзил две деревянные палочки в лицо старухи, пробив ей левый глаз. Багровая кровь брызнула на стол, а выпавший кинжал оказался на коленях наследника. Надрывно вскрикнув, предсказательница замертво рухнула на пол, заливая его липкой темной жидкостью, отражающей тусклый свет единственной свечи. Шень встал из-за стола, взяв кинжал, что едва не убил его, и с полным безразличием покинул зал, едва удержав себя от того, чтобы не наступить на пронзенное кровоточащее тело, которое вызвало ненависть лишь на один миг. Алкоголь неумолимо туманил разум, пытаясь отправить в царство Морфея на несколько часов, но лорд не мог себе это позволить. Отец мог вернуться в любую минуту и наследник, встретившись с ним — погибнет, либо навсегда останется в родном доме, который уже казался воплощением ночного кошмара. Осталось лишь собрать все необходимое и покинуть проклятое место. ...Многие тайны тебе придется познать самому! Знакомый голос прозвучал в голове словно тяжелый удар по ней чем-то металлическим, разбивающим кости черепа. Это не было случайной мыслью, промелькнувшей среди сотен других. Каждое слово, как удар в колокол, заставило Шена замереть на месте, что схватился за голову, простреленную острой секундной мигренью. Он вдруг вспомнил матушку, которую столь давно видел в последний раз и, кажется, почти забыл о её существовании. Стоило первым признакам заболевания проявить себя и отец категорически запретил наследнику даже близко подходить к двери покоев правительницы, объясняя это тем, что болезнь слишком опасна. Тогда еще юный разум лорда воспринял запрет, как настоящую угрозу, которая с годами переросла в дичайший панический страх перед адским недугом. Годы тяжелой жизни безжалостно стерли практически все воспоминания минувших лет. Шень даже не мог вспомнить, в какой из дней множество врачей перестало посещать дворец, не говоря уже о комнате матери. Дверь в её покои будто всегда была заперта. Кажется, об этом и хотел сказать загадочный ворон, но, по неизвестным причинам, завуалировал собственные слова. Мысленно поблагодарив хранителя за внезапное напоминание, лорд поспешил к заветной комнате, направление к которой ему теперь указывало сердце, а не память. Чтобы ни произошло — он был обязан увидеть матушку в последний раз и попрощаться с ней. Взявшись крылом за ручку двери, наследник на миг остановился. Странное чувство паники закралось в его разум. Сердце забилось сильнее, дышать стало трудно. Пересилив страх, он потянул дверь на себя и та открылась медленно, с протяжным скрипом. Сквозь щель моментально хлынул запах — густой, мерзкий, почти ощутимый. Смесь чего-то сладковато-приторного со свежей металлической кровью. Много крови. Дверь отворилась полностью и картина, открывшаяся взору Шена, вонзилась лезвием в его мозг. Он застыл на месте, глаза широко раскрылись от ужаса. Мэйлинь, вернее то, во что она превратилась — безобразная фигура из плоти, крови и костей, была прикована к стене. Четыре ржавые металлические цепи с тяжелыми звеньями были намертво вбиты в стену и обвивали изувеченные крылья и ноги павы подобием стальных браслетов. Редкие блеклые перья на её теле, уже не скрывающие тонкую серую плоть, остались последним напоминанием об ушедшей красоте некогда прекрасной правительницы. Истощена она была до безумия — острые кости впивались в кожу Мэйлинь изнутри и натягивали её так сильно, что почти рвали. Жуткие и разбухшие вены, толщиной в палец, обвивали почти все тело и кровь в них пульсировала черная, как смоль. Тело лорда невольно содрогнулось в судорожном спазме. Он дернулся, отпрянув от того, что когда-то было его матерью, и ударился спиной о дверь. Этот едва различимый звук прозвучал в гробовой тишине подобно выстрелу. Пава шевельнулась. Сковывающие её цепи зазвенели, захрустели кости, придя в движение. Медленно распахнулись налитые кровью глаза. Мэйлинь была слепа, но почерневшие глаза её сияли первобытным безумством и, черт возьми, животным голодом! Она неестественно замотала головой в стороны и, как только почуяла запах чужой крови, резко подалась вперед всем телом. Цепи лязгнули, натянувшись до предела, и остановили изуродованное существо, не дав возможности разорвать собственного сына и заживо сожрать его мясо. Пава продолжала рваться из оков с такой силой, какой не могло быть у больного истощенного существа. Её кости оглушительно хрустели от напряжения. От неимоверных усилий открывались новые порезы, когда острые края браслетов царапали кожу. Обтянутый трещиной клюв исказился в хищном оскале, смесь алой крови и черной субстанции стекала с него то редкими каплями, то обильной струей. Из горла Мэйлинь вырывались надрывные жалобные крики. Постепенно они переходили в злобное низкое рычание, которое превращалось в булькающий гортанный звук, мгновениями напоминающий хриплый диафрагмальный вопль. Лишь изредко существо умолкало и начинало прерывисто дышать, сплювывая сгустки отравленной крови. Страх сменился гневом и болью, переходя в отчаяние и жалость. Наследник всхлипнул, горячие и обжигающие слезы потекли по его лицу. Он с ужасом и непониманием смотрел на жуткую гротескную тварь, в которой уже не мог признать родную матушку. Шень закрывал глаза и только воспоминания могли перекрыть этот кошмар. Он вспоминал Мэйлинь, её красивые черты лица, добрый и искренне любящий взгляд. Льющиеся из-под закрытых век ручьи слез, ничем не останавливаемые, только усиливались, когда лорд вспоминал теплые и ласковые прикосновения нежных перьев матери. Те мгновения, когда она утешала своего сына, казались наследнику высшим даром. Мэйлинь, как могла, защищала его от отца и жестоких тренировок, после которых Шень чувствовал себя болезненным и разбитым. Она прижимала его к себе, нежно гладя покрытые застывшей кровью перья, и заботливо утирала струйщиеся слезы. Уже сейчас, спустя столько лет, когда сломленный судьбой, ожесточенный и озлобленный лорд вновь нуждался в заботе матушки, она не могла его успокоить. Больше некому было остановить его слезы боли. Пребывая в подобии неосознанного состояния, наследник кричал от бессилия, но более никто не мог ему помочь. Шень открыл глаза и вновь вернулся в царство жестокой беспощадной реальности. Образ матушки моментально исчез, сменившись обликом сатанинского отродья, страдающего от невыносимой боли и дикого голода. Лорд разрывался между выбором — сохранить жизнь обезображенному существу, что прежде было его родной матерью, или прекратить эти адские муки прямо сейчас. Мэйлинь никогда не сможет стать прежней, но даже в подобном виде она не заслуживала той боли, которую испытывала. Наследник сжал рукоять ножа, сделал шаг ближе. Крыло его дрожало так сильно, словно он впервые держал оружие, готовый убить. — Простите меня матушка, простите за все, — прохрипел Шень, захлебываясь от слез, хлынувших с новой силой. — Я люблю вас! Закрыв глаза, он вонзил нож в раскрытый клюв существа, пробив горло насквозь. Лорд почувствовал, как крыло его непроизвольно отпустило нож, застрявший в горле. Мэйлинь конвульсивно содрогнулась в предсмертном приступе. Эхом разнесся хриплый вой, захлебывающийся от крови, стекающей в нутро. Существо несколько раз дернулось, извергая сгустки черной крови рваным пульсирующим горлом, и безжизненно повисло на стальных цепях, не издавая более ни звука. Не открывая глаз, дабы не видеть последствия того, что ему пришлось совершить, наследник покинул комнату, захлопнув дверь раз и навсегда. Опустевший дворец начинал давить на подсознание еще сильнее. Не один год потребовался Шену, чтобы признать сей неизбежный факт, но вот, только в это мгновение, когда он был готов покинуть родной дом — уже навсегда — это чувство становилось физически ощутимым. Лорд невольно растирал свои крылья — не то от леденящего холода, не то от невыносимого зуда — и спешно закидывал в старый камин все, что могло гореть. Когда едва заметная искра наконец вспыхнула, разрастаясь в пламя, чьи языки жадно захватывали деревянные щепки, наследник таки смог почувствовать долгожданное тепло. Мирно полыхающий огонь казался границей между старой и новой жизнью и, чтобы пройти её — нужно было сжечь все, что связывало с прошлым. Шень сбросил с себя черную мантию, насквозь пропитанную кровью, что лилась на ткань долгие годы. Грубо взмахнул крыльями и несколько стальных клинков в виде перьев со звоном упали на пол. При помощи одного из них лорд разрезал ненавистное приталенное одеяние, которое, казалось, сдавливало каждую кость в теле. Вся одежда оказалась во власти огня, который моментально обращал её в пепел. Наследнику оставалось лишь надеть нечто бесформенное и старое, серое от времени, из тяжелой и грубой ткани. Края рукавов и подол этого подобия одежды были будто изрезаны чем-то острым, отчего множество рваных лоскутов болтались в воздухе. Просунув острие клинка в щель между ногой и основанием стальных когтей, Шень, не без труда, сумел освободить себя от металлического бремени. Вместе с болью от кровоточащих ран пришло и долгожданное облегчение. Теперь лорд вновь мог делать каждый шаг без усилий и не ощущать проклятую тяжесть, тянущую к земле. Замотав ноги бинтами, он смог несколько облегчить боль, для полного избавления от которой потребуется, увы, не один день. Сейчас это наименьшее из того, что беспокоило наследника. Он должен был избавиться от меча, но одна лишь мысль о том, что верное и преданное оружие, за годы ставшее буквально продолжением крыла, будет остановлено здесь навсегда, причиняла боль в сердце. Пришлось выбирать иной путь. Когда весь лишний металл, оставленный над огнем, расплавился, Шень залил им часть меча. Как только металл застыл вновь, меч уже было невозможно вытащить из ножен своими силами. Оружие, некогда несущее в этот мир реальную угрозу, перевоплотилось в часть воспоминаний о прошлой жизни. Закрепив меч на поясе, лорд прикрыл его рваной одеждой, дабы оставить незамеченным. «Тот день стал для меня переломным и судьбоносным, вроде новой страницы в книге моей жизни. Я не просто покинул отчий дом, но и оставил в нем все то, что связывало меня с прошлой жизнью. Лишь старый меч, лишенный возможности проливать кровь, и таинственный кинжал, чью силу сдерживало данное ворону обещание, остались со мною. Я не убийца, нет. Я дал клятву самому себе, что отныне чужая кровь не омоет мои крылья. Когда я был вынужден убить свою матушку, то впервые почувствовал, какого это — отнять жизнь. Столько тел падало к ногам моим и едва ли я чувствовал раскаяние. Слезы капают на бумагу и размывают чернила всякий раз, когда я вспоминаю о милой моей матушке! Так больно мне думать о том мгновении, когда нож вонзился в её горло! Я до сих пор пытаюсь утешить себя мыслями о том, что избавил её от страданий, но гребанная тьма в моем разуме повторяет, что я мог спасти матушку, но предпочел легкий путь — лишить жизни. Я был так зол на отца! Ведь это наверняка он приковал матушку цепями и каким-то образом поддерживал в ней жизнь, обрекая на нестерпимые мучения. Тем не менее, я исполнил его последнюю волю. Однажды, отец вдруг решил, что лишь он достоин владеть незаменимой частью тела нашей династии. Бог мой, он приказал моим братьям обрубить собственные хвосты! Возможно, это действительно давало некоторое преимущество в бою, но я множество раз находил оправдание, дабы не испытать на себе эту безрассудную жестокость. Что ж, в тот день отец явно возрадовался тому, что я сделал!» Когда наследник отбросил топор в сторону, вокруг него лежали десятки белоснежных перьев, напоминающих тонкое покрывало первого снега. Основание хвоста теперь было обрубком с рваными перьями, залитыми кровью. То, что было предметом гордости, исчезло навсегда. Шень добровольно сделал себя еще уродливее, чем прежде, но не чувствовал сожаления. Оставив все, что знал, позади, он вновь покинул родной дом. Теперь уже навеки. Взгляните, блядь, только взгляните на меня! Вы все меня заебали! Я просто хочу покинуть это гребанное место и убить всех, кого знал! Я просто хочу переломать себе кости! Выбросить этот гребанный трон, который никогда не станет моим!