Часть ? Ставки сделаны

      Над головами солдат раздавались оглушительные взрывы, а магические двигатели, ревущие в небе, едва не разрывали барабанные перепонки. Густые тучи, словно черные занавески, скрывали свет, и творящийся в небе кошмар, с которого то и дело падали обломки кораблей, с кусками тел тех несчастных, которым не повезло попасть под вражеский огонь. Человеческие тела, окровавленные, как розы, и иные, белые, механические покрытые желтой словно золотой кровью были щедро раскиданы по всей земле. Земля была окутана плотным дымом, который не позволял увидеть дальше собственного носа, но сражающимся это не было в тягость — они были поглощены своей задачей.       Где-то вдали раздался оглушительный выстрел прорвавший вязкое небо, как молот Бога, сокрушающий тишину. Через мгновение ударная волна, подобная живому чудовищу, пронеслась над полем боя, смяв воздух и сбив с ног тех, кто не успел укрыться. На несколько жутко чистых секунд пелена дыма разорвалась, обнажив искорёженный, мёртвый пейзаж. Ландшафт выглядел так, словно ад пришел на землю: Земля — изрезанная в клочья, будто проклятая плоть, прорванная чудовищными когтями. Повсюду техника дымилась и горела, источая синее, ядовитое пламя.       Некогда твёрдая почва стала ворочающейся массой обугленной жижи. Воронки и кратеры зияли, словно раны на теле умирающего титана. Ветер, пропитанный гарью, металлосодержащей пылью и озоном, резал лёгкие, будто ржавыми иглами. В воздухе висел запах сожжённого топлива, крови и плавящегося сплава, от которого мутилось сознание. Куски брони, вырванные вместе с плотью, валялись повсюду. Гильзы, выброшенные из давно молчащих стволов, тоскливо поблёскивали в пепельной полутьме. Где-то неподалёку, в разломе земли, пульсировал огонь, как дыхание чудовища, затаившегося под коркой земли.       Фигура, облачённая в броню спец подраздиления, пульсирующию белыми полосами энергии с винтовкой за спиной, едва вырвавшись из сражения, вскинула руку, прикрывая лицо — шлем плотно прилегал, герметично защищая голову. Он крепко упёрся в землю, предчувствуя приближение ударной волны. В следующее мгновение волна настигла его. Броня с честью выдержала удар, но мощный импульс всё же швырнул бойца назад — его тело взмыло в воздух и пролетело несколько сотен метров, словно пушечное ядро.       Всего несколько секунд полёта — и он уже перегруппировался, стабилизировал положение, и с грохотом врезался в почву. Его ноги оставили две глубокие борозды в земле, когда-то покрытой травой... живой, даже слишком живой. Теперь же все что от нее осталось молча стонало под его тяжестью.       Разлетающаяся волна раскидала тела павших. Некоторые из них с глухим лязгом врезались в его броню, словно безжизненные снаряды. Он не дрогнул. 406-й, не моргнув, поднял взгляд и осмотрел поле боя. Перед ним раскинулась картина разрушения — следы недавнего, яростного столкновения. Воздух был плотен, как смола, и всё ещё звенел от прошедшей бури.       На интерфейсе горела плашка о чрезвычайно высокой концентрации маны и температуры. Температура была настолько высокой, что просто нахождение здесь сожгло бы человека заживо через несколько мучительно длинных минут. Вокруг то и дело были разбросаны разорванные тела его братьев по оружию, словно алые цветы укрывшие собой поляну.       Броня была разорвана, части тел разбросаны по округе, кишки вываливались из тел, раздробленные, уничтоженные, порванные органы усеивали землю, а красно-золотая кровь казалась соусом во всем этом салате из частей тел и органов. Не каждый человек смог бы выдержать подобную картину, но человек, что только что принял на себя ударную волну, даже не обратил на это внимание. Те, кто умер, уже были убиты: сейчас нет времени, чтобы пытаться найти раненых или эвакуировать остатки мертвых.       Глаза человека сканировали местность на предмет ещё живых, готовых к бою союзников. Не успев даже голову повернуть, шестое чувство взрывом опасности заставило человека в то же мгновение отпрыгнуть в сторону, уворачиваясь от ярко-жёлтого, словно из расплавленного золота, светового копья, что, вонзившись в землю, взорвалось миллиардом осколков подобно осколочной гранате, разрывая и так едва узнаваемые тела погибших. Мгновение спустя за первым снарядом последовал следующий — тяжёлый, жужжащий, как металлическая оса, — а за ним целый рой, что, срываясь с неба, дробил израненную землю, превращая и без того искажённый, неузнаваемый ландшафт в бесформенное месиво. Планета, измученная войной, стонала под новым шквалом, словно пыталась закричать сквозь слои пепла, железа и боли. Не медля ни мгновения, человек продолжая уворачиваться создал в воздухе несколько тысяч абсолютно чёрных, словно выточенных из осколков бездны, игл, что в тоже мгновение, устремились к своему врагу.       Несколько сотен ярко-белых, безликих существ с механическими белыми крыльями, украшенными золотыми узорами, напоминали странный муляж ангела из механических деталей. Иглы влетели в рой ангелоподобных существ, разрывая их в клочья. Иглы, словно снаряды, выпущенные из рельсотрона, прошивали тела ангелов насквозь, целясь уже в тех, кто летел позади. Иглы рвали тела ангелов с жадностью голодных волков, отрывая конечности, прошивая головы и органы, после чего взрывались прямо в телах противника, разрывая ангела изнутри, словно жёлтый фейерверк тела остатки опадали на землю.       Резкий взмах руки — и в ладони Четыреста шестого возник меч, словно выкованный из самой ночи, бездонно-чёрный, впитывающий свет, как бездна поглощает души. Конструкт маны тьмы поблескивал от голода, голода за ангелами, словно живой он источал из себя черную дымку что окутывала собой руку своего владельца.       Взрывной рывок — и земля содрогнулась. Куски почвы, тела павших и куски обломков — всё смялось и разлетелось вокруг, но он уже исчезал из зоны поражения, скользя в вихре скорости. Уклонение стало его второй натурой — плавным, беззвучным, безупречным.       Солдат. Четыреста Шестой. Минос. Фантом. Лезвие, заточенное временем, войнами. Он уже давно перестал быть просто человеком — его движения вышли за пределы плоти и логики, став алгоритмом смерти, танцем между врагами.       В один миг он превратился в тонкую линию света, исказившую само восприятие пространства. Его аура — агрессивное поле давления — сглаживала трение с воздухом, не позволяя телу вспыхнуть от скорости, с которой он перемещался. Всё, что было видно в эти мгновения — тени и вспышки, словно вселенная пыталась дорисовать его силуэт, но не успевала.       В одно единое мгновение, не уловимое даже для обострённого сверхсознания, десятки ангелов рухнули на землю, как марионетки с перерезанными нитями — без крика, без борьбы, без шансов.       В пределах одного человеческого моргания произошло несколько сотен столкновений.       Он больше не был человеком. Он стал идеальным инструментом, стальным откликом на любую враждебность. Его движения были плавны, будто сотканы из воды, но в то же время жестоки, как обрушивающийся кулак титана. Каждое его движение — результат невозможного баланса: опыт тысяч боёв, сверхчеловеческая мускулатура, сенсорная чувствительность, магическая реакция, интуиция на грани пророчества.       Казалось бы, броня должна сковывать. Но не на нём. На нём она жила. Металл перетекал по его телу, подстраиваясь под его рывки, повороты и удары, мгновенно изменяя форму в ответ на любую нагрузку. Воспринимаемая другими как обуза, на нём она была второй кожей, дополнением к уже идеальному двигателю уничтожения.       Где-то в вышине — очередной взрыв, раскалывающий небо, и с оглушительным ревом и грохотом на землю падает истребитель Империи. Подняв голову к мраку, Четыреста шестой вгляделся в небо — там, в клубах дыма и сгущающихся чёрных туч, вспыхивали миллиарды огней, разноцветных, как звёзды преисподней.       Небо превратилось в врата ада — из него вырывались огненные шары из стали, выкрикивая последние рыдания техники, растерзанной и сломленной вражеским натиском. Миллиарды уже пали в этом кошмаре, а десятки миллиардов ещё предстояло пожертвовать, чтобы вырвать победу из самой пасти гибели.       Однако долго разглядывать ад на низкой орбите — ту огненную кашу из рвущихся крейсеров, погибающих фрегатов и миллиарда вспышек — ему не позволили. Очередная волна. Новая. Ещё свирепей, ещё злее. Она обрушилась на поле боя, как живой шторм, как гнев неба, вырывающий плоть из земли. Ангелы. Беспощадные. Идеально хладные. Бесконечные. Четыреста Шестой остался один. Последний.       В этот момент, в глубине сознания, словно откуда-то из затуманенной памяти, всплыли слова, словно вырванные из старого телевизионного канала — слова командующего легиона. Хриплый, надрывный голос, трещащий от перегрузки и усталости, но всё ещё стоящий на воле: — Друзья!.. Мы должны продержаться ещё… несколько минут!.. Не буду врать!.. Это будет ад! Но вспомните, кто за нашими спинами!.. Каждый монстр, прорвавшийся через нас, дойдёт… туда. Где ваши жёны. Где дети. Где всё, что мы зовём домом… Он не пощадит их. Мы не имеем права проиграть, этот бой!       Для большинства солдат — эти слова были молитвой, последним глотком воздуха перед тем, как шагнуть в бездну. Но для него — это был лишь приказ. Простой, прямой, не требующий понимания или эмоций: "Держать оборону любой ценой."       Без страха. Без пафоса. Без надежды на выживание. Весь фланг, вся линия, казалось даже мир — висел на его плечах. Усталых, обожжённых, израненных, но всё ещё твёрдых, непоколебимых, как стальной фундамент умирающей Империи.       Несмотря на всю его силу и волю — враги не заканчивались. Они текли волнами, чередой, переплавляя реальность в вечную мясорубку света и стали. Смерть была лишь вопросом времени...

***

      — Сколько нам осталось!? — крик сорвался с губ одной из фигур в десантном шаттле Империи, разрезая тонкую грань между человеческим голосом и рёвом двигателя, что заглушал всё.       — Пара минут, не больше, — отозвался мужчина, которому судя по виду было под сорок пять. Его лицо пересекал грубый, выжженный шрам, поглотивший левый глаз. Взгляд второго — холодный, сапфировый, безжизненно-синий, словно фрагмент ледника, — вгрызался в землю сквозь иллюминатор, как будто мог угадать судьбу павших. Он молчаливо сканировал поверхность - поле, где должен был быть 41-й легион. Вместо этого, всего несколько минут назад, экран связной панели вспыхнул последним сигналом: ангельская волна, накрывающая всё как всепоглощающее цунами.       — Надеюсь, он ещё жив… — прошептала та же девушка, глядя на командира. Надежда в её голосе дрожала как лёд на стекле. Но в нём было и другое — гнев       В шаттле, помимо пилота, находилось пятеро. Трое — в бронированных доспехах цвета затухающей звезды. Плавно пульсирующие, эти доспехи будто дышали собственной волей, отвечая только на кровь и приказ. Двое других выглядели неуместно. Адмиральская униформа, начищенные до зеркального блеска сапоги, выпрямленные спины. Как будто сошли с трибун почётной ложи — не на поле битвы, а в оперу, только вместо оркестра за стенкой выло небо и умирали солдаты.       — Приготовиться к столкновению! — раздался голос пилота, едва не разорвав динамик. Через мгновение весь корпус шаттла задрожал, словно металлический зверь, захлёбывающийся воздухом. Падение началось.       Шаттл рванул вбок, почти опрокидывая десант. Люди схватились за поручни, броня лязгнула. Один из адмиралов, не обронив ни слова, лишь хмыкнул, а затем с абсолютно спокойным лицом шагнул к двери.       — Высаживаемся. — Голос прозвучал одновременно у него и у женщины рядом. И в следующую секунду оба, как снаряды, вылетели наружу.       Следом, не колеблясь, выпрыгнули и трое бойцов. Воздух разрезали фигуры, будто тени, вонзающиеся в пылающую плоть планеты.        Четыреста шестой выпрямился, мрачно наблюдая, как на горизонте, будто из трещины небес, вырывается лавина крылатых силуэтов. Ангелы. Их было слишком много. Слишком быстро. Его рука машинально сжала рукоять оружия, но в глубине сознания уже начал прорастать холодный, острый как стекло вывод: «Мана на исходе...» Но не успела мысль окончательно оформиться, как небо разорвалось.       Сверху, подобно божественному суду, посыпались изуродованные останки ангелов — обугленные, вспоротые, искорёженные. И вслед за этим откровением, раскрывая небо, как остриё ножа разрывает плоть, в бой ворвался десант. Они летели на магических крыльях — не металлических и не плотных, а сотканных из живой энергии: огненных, ледяных, плазменных. Они не приземлялись. Они врезались в бой, как клин, разбивая небо на осколки света и смерти.       Ангелы, встречавшиеся им навстречу, умирали, не успевая осознать собственную гибель. Их разрубали пополам заточенные, как резонанс, клинки. Расплавляли до костей вспышки пламени. Замораживали до хруста, до треска, до статуи, что мгновением позже рассыпались. Высушивали — за долю секунды изнутри наружу. Разрывали на лоскуты закрученной, слепой силой, как бумагу в водовороте.       Один из адмиралов играючи создал несколько ледяных осколков ужасающих размеров что через секунду, с безжалостной точностью, одна за другой давили ангелов как мух. Взрывы, подобные ядерным: бело-синие вспышки, волны холода, от которых скручивался воздух, мгновенно стирающие с лица земли сотни ангелов. Ни одному не дано было времени на реакцию. Даже боги не уклонились бы от этого.       Поле боя дрожало. Ветер, насыщенный прахом и обломками крыльев, ревел, будто сама земля осуждала тех, кто назвал себя светом.       С небес на землю обрушивалась громадина — чудовище из стали и воли, чьё имя давно стало синонимом надежды и обречённости. Его силуэт, длиной в три километра и шириной в полтора, заслонял небо, лишая мир света. И всё же он светился — небесным синим пламенем, что обвивало его, как саван для умирающего бога.       По обшивке крейсера рвались всполохи — взрывы были, подобно ударам судьбы, крушившие металл, историю, память. Внутри и снаружи бушевал хаос: автоматизированные ремонтные узлы метались в безмолвной наращивая новую кожу стальному гиганту, а живые — последние герои — ползали по раненому колоссу, пытаясь сшить его заново, пока он ещё дышал. Никто не выживет. Это знали все.       Но никто не дрогнул. Ни один голос не сорвался на страх. Ни одно сердце не предало. Каждый понимал: их роль не в спасении, а в продлении боли врага. Даже если цена — их собственные жизни. Даже если награда — миллисекунда отсроченной гибели. Одна залатанная брешь — ещё одна секунда боя. Одна отданная жизнь — ещё один выстрел. И, быть может, ещё один шанс.       Четыреста шестой, стоявший на склоне, провёл косым взглядом по рушившемуся «Геркулесу». В его глазах не было эмоций — только бездонная глубина анализа, холод, тяжёлый, как планетарный щит. Затем он перевёл взгляд на отряд.       Они прибыли почти мгновенно — преодолев километры за секунды, как боги, обрушившиеся с небес. Их шаги были точны, их ауры — остры, как клинки. Во главе — женщина и мужчина, представляя из себя собранность и железо, не теряя ни капли достоинства перед лицом катастрофы. Адмирал вскинула руку в честь, коротко, но по уставу, и её голос прозвучал, как приказ во тьме: — 406-й, доложите о ситуации!       В этот момент весь фронт замер — как будто сам мир ждал, что скажет тот, кто не просто солдат, а свидетель конца.       Четыреста шестой, получив приказ, молча отдал честь — жёстко, точно, как автомат, прошедший тысячу самотестов, и тут же произнёс: — Сорок первый легион… полностью уничтожен. В радиусе пяти километров разбросано сто девяносто пять тысяч раненых. Большинство - в критическом состоянии.       Он говорил не как человек. Его голос не дрогнул, не выдал ни боли, ни усталости, ни страха — сухой, плоский, бесцветный, как звук пластиковых кнопок на терминале. Казалось, он не сообщал об апокалипсисе, а зачитывал чек из ближайшего супермаркета. Женщина — командир прибывшего подкрепления — повернулась к своим. Золото слабо поблёскивало на фоне обугленного неба. Она открыла рот, чтобы отдать приказ — но не успела.       Воздух дрогнул. Шестеро бойцов, в одно мгновение были вдавлены в землю. Земля под их сапогами затрещала, как старый лед, застонала, и провалилась под тяжестью неведомой силы.       Что-то раздавило само пространство. Точно, атмосфера вдруг стала в десятки раз плотнее — липкая, вязкая, как раскалённая смола, душащая каждую клетку тела.       Все взгляды обратились в ту сторону, откуда шёл этот неведомый нажим. Одинокий силуэт. Его броня, казалось, родилась из тени имперского стандарта, но была… не такой. Он был не ангелом. Ни демоном. Ни человеком. И уж точно — не солдат 41-го. Даже мечта о том, что он мог выжить после тотальной зачистки, была оскорбительно нелепой: всё в радиусе пяти тысяч километров было выжжено, расплавлено, стёрто в пепел. Никто не мог пережить это без ранений.       Но он стоял. Немой, страшный вопрос повис в воздухе: кто он? Чёрная ошибка на карте войны. Живая несостыковка в уравнении тотального уничтожения. Никто не осмелился сделать ни шага. Словно сама смерть, забытая на этом участке фронта, решила напомнить, что она всё ещё здесь — и у неё остались счёты.       Стоявшая вдали фигура, словно вырезанная из тени и стали, неподвижно возвышалась над серым горизонтом. В её позе читалась лень — не от усталости, а от равнодушия, граничащего с презрением. Глаза — два тлеющих угля — лениво скользнули по стоящим напротив шести бойцам. Но взгляд, хоть и вялый, нес в себе непереносимую тяжесть. Он не просто смотрел — он взвешивал, выбирал. И выбрал.       Едва различимый хмык прорезал воздух, словно трещина в ткани реальности. Одним-единственным, почти неуловимым движением фигура рванула вперёд. Земля вздрогнула и затрещала под его пятками, как стекло под грузом вечности. Звук рывка разорвал воздух, искажая пространство, будто мир на миг перестал быть цельным.       Он оказался в гуще отряда ещё до того, как ударная волна догнала их. Казалось бы легкий, удар ногой по земле породил сокрушительный выброс энергии — не оглушающий гром, а безмолвный приговор. Воины, каждый с отточенными инстинктами и реакцией свыше сверхчеловеческого, не успели даже моргнуть. Мир для них остановился — лишь чтобы в следующую долю секунды рухнуть на них страшной правдой.       Шестеро были отброшены прочь, как куколки на ветру. Тела их пересекали сотни метров за одно сердце биение. Тем, кто оказался ближе к эпицентру, повезло меньше — их настигла ударная волна, разросшаяся в вихрь силы, пробивший звуковой барьер и рассекший воздух, как нож рассек бы шелк.       Тишина, наступившая после, была оскорбительно пуста. Только ветер знал, что здесь сейчас случилось. Ветер — и тот, кто всё ещё стоял среди развалин порядка, не теряя ни капли интереса к произошедшему.       Повернув голову, Неизвестный перевёл взгляд на Четыреста шестого. Тот, едва оправившись после удара, уже перегруппировался в воздухе, и, как клинок, вонзился ногами в землю. Под его приземлением земля вскрылась, как рана: две глубокие борозды расползлись во все стороны, с хрустом поднимая вверх целое море из камня, глины и корней.       Из клубящейся пыли Четыреста шестой медленно поднял голову. Его глаза встретились с холодным, безжизненным взглядом нападавшего. Понимая, что пули винтовки здесь — лишь слёзы на чешуе дракона, он обнажил клинок. Мана запела в воздухе, будто предвкушая столкновение с тем, кого не должно было быть здесь.       Неизвестный безмолвно наблюдал. Без жеста, без напряжения. Только намерение. Он развернулся к Солдату, сделал один шаг — и мгновенно всё изменилось.       С небес, будто из самого гнева урагана, в него едва не врезались два тела — оба в форменным одеянии Адмиралов. Их атака была слаженной, как движение одних лёгких. Два удара, две траектории, одна цель. Но Неизвестный, не моргнув, скользнул в сторону. Уклонение было не столько движением, сколько исчезновением в пространстве.       Взрыв — не от удара, а от скорости, с которой он увернулся. Прорыв звукового барьера был не актом силы, а побочным эффектом его движения. Воздух рванулся прочь, разорванный, как старая ткань. От удара звуковой волны земля обратилась пылью, а трупы, казалось, просто испарились.       Земля под ударами такой силы не просто трещала — она утратила право называться почвой. Кратер, едва уродившись после предыдущего столкновения, теперь разлетелся в клочья, словно сама планета пыталась спастись бегством. Обломки, грязь, пыль — всё взметнулось в небо, смешавшись в вихрь осквернённой стихии.       Два Адмирала, стоящие среди хаоса, устремили свой взгляд на ускользнувшего врага. Их улыбки были безумны, почти блаженны — как у тех, кто вглядывается в Бездну и чувствует в ней дом. Но Неизвестный, казалось, не желал тратить на них даже мысль. Он стоял, как будто происходящее касалось другого мира, а не его.       Мужчина, уловивший, что враг ускользнул от их скоординированной атаки, ринулся в атаку, паралельно создавая перед собой острые, как грех, стрелы из фиолетового льда. Они не просто сияли — они впитывали в себя ману из самого пространства, из воздуха, из теней.       Следующее мгновение стало началом каскада смерти: стрелы рванули вперёд, разрывая воздух, пока его напарница — на скорости, в сотни раз превышающей человеческую, потянула жидкости в теле Неизвестного. Она хотела разорвать его изнутри, направить Неизвестного на атаку напарника.       Но в следующую же миллисекунду контроль над телом врага оборвался, как рвётся нить над пропастью. Это уже не имело значения: Неизвестный не просто покинул землю — он парил в воздухе, без опоры, без плана.       Он нёсся навстречу смертоносным стрелам и надвигающимся в рукопашную Адмиралам, но не дрогнул ни на мгновение. Его взгляд оставался тем же — холодным, уравновешенным.       На фоне абсолютного хаоса, Неизвестный — будто назло двум адмиралам — создал под собой ледяную платформу. В одно безупречное движение он оттолкнулся от неё, уходя от сдвоенной атаки, как будто это была лишь репетиция. Всё происходило на скоростях, где звуковой барьер не просто преодолён — скорость требуемая для его пересечения не вызывала ничего кроме насмешливой улыбки. Движения достигали 2000 метров в секунду, и даже это не казалось пределом.       Для обычного наблюдателя всё, что происходило, было вспышкой — три ослепительные линии света, вычерченные в небе следами маны и пост-образов.       Лишь Четыреста шестой, благодаря своей сенсорике, с трудом удерживал нить происходящего. Но даже для него это было невыносимо. Его мозг, даже усиленный, надрывался от нагрузки, пытаясь обработать бой, в котором каждое решение принималось на уровне наносекунд.       Мир вокруг крошился. Но Неизвестный двигался, как будто всё шло по заранее написанному сценарию. Неизвестный рванул в воздух с такой скоростью, будто само пространсво было лишь иллюзией. Он стремительно взмыл к небесам, выше кромки облаков. Там, где свирепствовала битва, сплетая в смертельном танце людей и ангелов, он воздвиг еще одну ледяную площадку. Оттолкнувшись от нее, подобно мечу правосудия, обрушился вниз. Так, подобно молоту, обрушенному на голову адмирала, достойно встретившего удар в лоб, отлетел от своего врага.       Контакт с поверхностью породил не просто ударную волну — это был разрыв ткани бытия. Звуковой барьер разлетелся вдребезги, как стекло, нарушая саму причинно-следственную связь. Земля под ним в тот же миг покрылась миллиардами трещин, которые расползались, будто по стеклянной сфере. Пыль, прах, камни — всё превратилось в мелкодисперсную взвесь, исчезая, не сопротивляясь.       Два Адмирала, словно демоны войны, обнажили элементальные клинки — один казалось замораживал само пространство, а второй казалось мог разрезать что угодно. Они рванули в атаку, будто готовы расколоть мир. Но не успели. Их путь пересекли два гуманоида, сотканных из льда и магии. Големы ударили с безмолвной решимостью, встретив атаки врагов ледяными клинками. В этот момент всё... остановилось.       Звук исчез. Пыль замерла в воздухе, словно гвозди, вбитые в невидимую поверхность. Ветер замер, ману было не ощутить, как будто её выжгли из пространства. Весь бой, весь мир, на мгновение перестал существовать. И тут... ВЗРЫВ.       Время вернулось. Гул столкновения четырёх мечей разорвал реальность. Ударная волна пронеслась на десятки тысяч километров. Всё, что было в её пути, перестало быть.       Четыреста шестой и трое солдат были отброшены с такой силой, что в их восприятии промелькнули не только воспоминания — они увидели миллионы пейзажей, будто пронеслись сквозь континенты. Броня — даже закалённая, зачарованная — не выдержала. Магические щиты лопнули как мыльные пузыри, а доспехи прогнулись внутрь, вжимаясь в плоть.       Четыреста шестой, успел пустить вглубь земли корни из тьмы, чтобы заякориться — но даже этого оказалось недостаточно. Его отбросило, как осколок кометы, он прорезал пространство, разрывая воздух, исчезая и вспыхивая как спичка.       В это время Неизвестный, не теряя ни мгновения, вызвал ещё трёх ледяных големов. Каждый шаг их был как приговор. Они направились к оставшейся троице солдат, чья судьба, даже без прорицания, была ясна.       А сам он — одним рывком, будто телепортом без анимации — настиг летящее тело Четыреста шестого. Тот был ещё в сознании. Возможно, от боли. Возможно, от воли. Это уже не имело значения.       Один удар. Кулак, заключённый в чёрную металлическую перчатку, врезался в грудь Четыреста шестого. Его тело вонзилось в землю, как рельсовая шпала, выстреленная из сверхтяжёлого рельсотрона. Земля не выдержала — волна пыли и искр накрыла горизонт.       Мир дрожал. А Неизвестный всё ещё не показал, что напрягался. Четыреста шестой медленно поднялся с земли. Его тело было искалечено, броня — разорвана и обвисла на нём, как жалкое напоминание о том, что когда-то должна была защищать. В груди зияла дыра, насквозь пробитая ударом такой силы, что сама ткань реальности вокруг, казалось, сжалась. Но он стоял. Он всё ещё стоял.       Неизвестный шёл к нему, как палач — без спешки, без ненависти. Его шаги были размеренными, будто в этом ритме звучала не угроза, а порядок, установленный во Вселенной.       Четыреста шестой вздрогнул — и в тот же миг исчез. Мир прорезал резкий звук — не звук, а его отсутствие, порожденное скоростью, выходящей за пределы звукового барьера. Его тело стало размытым контуром, мимолётной вспышкой на фоне неба.       В его руке вспыхнул клинок, сгусток первородной тьмы. Пламя, холодное как смерть и тягучее как время, охватило рукоять. В следующую секунду — столкновение. Мрак и лёд, два элемента, встретились в глухом, но звенящем всплеске силы. Неизвестный принял удар — легко, почти небрежно. Но во взгляде его мелькнуло нечто. Уважение.       Не от атаки, а от того, что дыра в груди Четыреста шестого не поколебала солдата. Более того — она затягивалась. На глазах, с безумной скоростью, плоть обратившись во тьму, срасталась, будто само тело отказывалось подчиниться законам разрушения. Это не было исцелением. Это было игнорирование физического урона, но есть ли предел?       Неизвестный не задержался в созерцании. Его ответ был столь же элегантен, сколь и фатален. Одно лёгкое движение клинка — и броня Четыреста шестого треснула, как засохшая глина. Она разлетелась, оставив на нём лишь жалкое подобие жилета и полуразрушенные штаны, из которых всё ещё струился пар от удара.       За спиной солдата воздух... раскололся. Воздушный разрез, оставшийся после взмаха меча Неизвестного, продолжил своё движение — он не просто разрывал воздух, он стирал всё, чего касался. Камень, земля, даже тени — всё превращалось в прах. Звуки боя перестали быть звуками. Они стали музыкой. Древней, как сама Война. Это был хор разрушения, симфония ярости и ритма битвы, где каждый взмах меча — нота, каждый шаг — аккорд.       Четыреста шестой не пал. Он стоял — полуголый, израненный, но живой. А в глазах его горело то, что может сделать даже Бога осторожным: неустанная решимость продолжать.       Четыреста шестой вонзил стопы в землю, и из её глубин взвился целый легион клинков тьмы — тысячи, десятки тысяч, вырывающихся из почвы, как жала пробуждённого ада. Они неслись вперёд, создавая вихрь, несущий гибель. Но… ради чего?       Неизвестный, слегка отступив, провёл рукой. Не размашисто, не торжественно — буднично, с тем жестом, каким смахивают пыль с книги. Легион рассыпался. Магические копья, мечи, лезвия — всё было сметено в стороны, как опавшие листья. Воздух взревел. Ударная волна, родившаяся от одного движения, пробила грудь Солдата, отбросив его назад в клубах пыли и магии. Инстинкты взвыли.       Мгновение — и кулак, закованный в тяжёлую броню, снова врезался в Солдата. На этот раз — в лицо. Раздался хруст, и шлем разлетелся на клочья. Он даже не успел выдать системное предупреждение о критических повреждениях — просто исчез, как вата телепортированая в воду, просто ростворилась.       По зову тех же инстинктов, которые когда-то спасали ему жизнь, Четыреста шестой сосредоточил всю доступную ману — остатки, восстановленные после прибытия союзников — в укрепление головы и шеи. Но и этого было мало. Удар отбросил его на десятки километров, как обломок, выброшенный из взрыва.       Он летел — не человеком, а сгустком скорости что пылал пламенем. Его броня распадалась, плоть трескалась от чудовищной инерции. Кусок лица — исчез. Но тело, как разумный зверь, регенерировалось с бешеной скоростью, пытаясь уцелеть, выжить, отомстить. И вдруг — снова.       Прежде чем разум успел связать хотя бы одно слово, земля вновь ударила ему в грудь. Её поверхность встретила его, как палач встречает приговорённого. Но Неизвестный уже был там. Один удар. Хлёсткий. Точный. Непереносимый.       И Четыреста шестого вынесло в небо. Не в метафоре — буквально. Он пробил атмосферу. Воздух закричал. Его тело пылало, как спичка.       Он пронёсся сквозь орбиту — и врезался в имперский крейсер. Даже корабельные сенсоры не успели отреагировать. Лишь мгновение — и по энергетическом щиту росплосталось тело Солдата, или то что от него осталось. Там, где раньше было тело, теперь — только остаточный дым, чёрный и плотный, как траур по самому себе . Гравитация исчезла.       Тело Четыреста шестого — черное, наполовину восстановленное, но ещё живое — безмолвно дрейфовало в бездне. Космос встречал его тишиной, абсолютной, непостижимой. Здесь не было звуков, не было боли, только вакуум, холод и бесконечность. Он не чувствовал падения. Не чувствовал опоры. Только лёгкие импульсы жизни искрились в теле, пытающемся восстановиться, собирающем заново утерянную плоть, словно воспоминания о себе самом. Половина лица вернулась, кости срастались, нервы плелись, как паутина из чистой воли. И тогда — он пришёл. Неизвестный.       Он преодолел колоссальную дистанцию от поверхности Земли до космоса за миг, как будто пространство больше не было ему преградой. Оперевшись на щит крейсера, он оттолкнулся. Следующий момент — удар.       Кулак, обёрнутый металлической рукавицей, встретился с телом Четыреста шестого. Словно метеор, будто молот создателя, Неизвестный отправил Солдата обратно на Землю. Полёт был не падением — это был выстрел.       Четыреста шестой горел. Снова. Он врезался в атмосферу, оставляя за собой алый след — хвост боли, пронзающий небо. Его тело уже не регенерировалось — оно боролось. Боролось за смысл. За правду. За дыхание.       Тем временем Неизвестный, оттолкнувшись от щита, последовал за ним. Без суеты. Без гнева. Он вошёл в атмосферу, как комета: величественно, неумолимо. Пронзив небо, он обрушился на землю — и та затрещала под его поступью, как стекло под ножом.        Ударная волна роспространилась не мение чем на 28 тысяч километров обращая все прахом. Тело Солдата унесло практически на другую часть планеты       Неизвестный спокойным шагом пошел к Солдату что так упорно не хотел умирать. Не смотря на простоту шага, сам шаг был далеко не простым, одним шагом Неизвестный преодолевал километры...       Четыреста шестой лежал на земле, обломком войны, клочком былого, мёртвым грузом среди зыбкой тишины. От былого тела осталась лишь крошечная часть — не более четырёх процентов: фрагмент черепа, один глаз и тонкий, едва заметный след маны, тянущийся от искры сознания, что отказывалась гаснуть.       На первый взгляд — безумие. Противоестественное цепляние за жизнь. Нарушение всех правил природы. Но истина была глубже: Четыреста шестой уже давно не был человеком.       Он был Эскимом — существом, рождённым слиянием двух рас. Ему не нужен был сон. Еда. Вдох. Ему не нужно было даже сердце. Всё, что питало его — мана, энергия мира. И она была повсюду. В воздухе. В земле. В каждой травинке, в каждом атоме живого и мёртвого. Он впитывал её, не умоляя, а утверждая своё право на продолжение бытия.       Издалека раздались шаги. Глухие, тяжёлые, металлические. Они не просто приближались — они резонировали в самом сознании Четыреста шестого, отдаваясь в остатках костей, как набат в заброшенном храме. Неизвестный был рядом.       Он пришёл не спешно — но не с замедлением. Он пришёл, как приходят законы природы: неумолимо. Подходя к телу, он скользнул взглядом по окружению. И тут... что-то изменилось.       Вокруг не было выжженной пустоши, как можно было бы ожидать. Наоборот — земля была жива. Ярко-зелёная трава покрывала почву, переливаясь от чистой маны. Деревья, обвитые лианами, ползали, медленно и величественно, словно забытые титаны. Вдалеке скакали земляные атронахи, безмятежные и игривые, как дети богов. Здесь, казалось, не было войны. Сюда она ещё не дошла, как будто мир пытался забыть, что он на грани гибели. И всё же — именно здесь он стоял.       Воин? Нет. Этим словом его было уже не назвать. Существо, что стоит над войной, над смыслом конфликта. Он был богом, скрытым в человеческой оболочке. Он не искал славы. Он не искал мести. Он исполнял роль — музыкант играющий последний акорд песни. И тогда его взгляд упал на траву — ту, на которую легла изуродованная плоть Четыреста шестого. Она начала увядать...       Не от жара. Не от удара. От присутствия. От той энергии, которую вытягивал из неё полуразрушенный Эским. Земля шептала, трава стонала, листья трепетали. Всё живое вокруг него умирало, давая ему последнюю, отчаянную каплю силы. Неизвестный словно экзаминатор, терпеливо ждал что бы продолжить свою оценку...