Глава 12. Королева как хочет, так и ходит

      Есть такие секунды, когда время вдруг останавливается. Вот именно в такие секунды Ли Хэ Соль чаще всего и начинает размышлять. Иногда это размышления о том, почему в супе всегда попадается слишком много моркови, а не мяса; иногда — о смысле жизни, который, как известно, любит прятаться в самых нелепых вещах. Но чаще всего — о людях. Люди, с её точки зрения, были комично трагическими существами. Они так стараются выглядеть серьёзными, так ловко изображают из себя «взрослых», а потом всё равно разливают чай на новые штаны или засыпают, прислонившись к стеклу автобуса, с открытым ртом. И девушка каждый раз влюбляется в эту нелепую красоту: в то, как человек может быть одновременно величественным и абсолютно смешным. Ли Хэ Соль сидит на верхней койке, свесив ноги, и читает стихи. С чувством, толком, расстановкой:       — Да… Были люди в наше время…. Тишина. Где-то кто-то кашляет.       — Не то, что нынешнее племя… — голос девушки полон скорби. — Богатыри, не вы… Хэ Соль драматично заламывает руки и устремляет взгляд в потолок — там нет ни неба, ни звёзд, только облупленная побелка и труба, по которой периодически течёт что-то подозрительное. Но ей видятся там — да! — силуэты. Богатыри. Смуглолицые, курчавые, хмуро качающие головами.       — Плохая им досталась доля… Снизу раздаётся сдавленное шуршание — кто-то, судя по всему, очень резко переворачивается на бок, проклинает всё живое, но вежливо про себя.       — Не многие вернулись с поля…       — Хэ Соль! Она медленно поворачивает голову и печально смотрит на товарищей из-под полуопущенных ресниц.       — Лермонтов! На нижней койке кто-то издаёт мучительный стон.       — Почему ты сейчас читаешь это?! Девушка наклоняется, с интересом заглядывая вниз:       — Искусство вечно.       — В отличие от тебя, — мрачно отзывается Сэ Ми и запускает в неё подушку. Метко, между прочим.       — Не будь на то господня воля… — задумчиво шепчет 404-я, удобно укладываясь и обнимая подушку.       — ЕСЛИ ТЫ НЕ ЗАТКНЁШЬСЯ… — хором восклицают все. Жизнь продолжается. В детстве у неё была такая же привычка. Если день не задался — а таких дней было много, особенно когда ты маленькая девочка в нелепо большом мире — если булочки в пекарне оказались не такими мягкими, как обещали, если дворник заметил её снежного ангела и варварски разровнял лопатой, она забиралась на самый верх. Самое высокое место в детдоме — старая пожарная лестница, ржавая, скрипучая. Садилась, свесив ноги, ветер гонял её волосы, пальцы от холода деревенели, и она читала. Сложенные на коленях тетрадки, листы, найденные книги, всё, что попадалось. Читала так, чтобы слышали стены, крыши, птицы, люди, которых она никогда не видела. Читала и верила, будто именно её голос имеет власть повернуть время вспять, вернуть ангела в снег, или хотя бы отмотать день назад, чтобы не есть злосчастную сгоревшую овсянку. Много лет спустя, ничего особенно не изменилось. Мир по-прежнему абсурдно огромен, люди странны и свирепы, и Хэ Соль по-прежнему верит, что слово способно согреть. И по-прежнему, при случае, забирается повыше. Девушка со вздохом откидывается назад, готовясь продолжить поэтический вечер, но… что-то меняется в воздухе. Она чувствует это раньше, чем слышит шаги. Рядом материализуется Ён Иль. Материализуется — именно так. Будто тень, что вдруг обрела плоть. Он стоит перед ее койкой на лестнице, скрестив руки на груди, а на лице у него выражение… какое-то сложносочинённое. Половина — насмешка. Половина — привычная лёгкая усталость.       — Продолжайте, не стесняйтесь. Если хотите не проснуться утром. И смотрит снизу вверх, но при этом каким-то волшебным образом делает вид, что смотрит сверху вниз. Гравитация у него своя. Хэ Соль драматично вздыхает, готовя козырь.       — В наши дни никто не любит Лермонтова… — голос полон печали.       — В наши дни никто и не должен читать Лермонтова в три часа ночи, — парирует он. И делает шаг вверх по лестнице. Теперь их взгляды почти наравне. Хэ Соль смотрит прямо в глаза мужчины. Удивительно, вблизи они не такие холодные, как казалось. В них живёт какое-то бешеное упрямство, перемешанное с тоской. И это странным образом тянет. Но Хэ Соль, конечно, делает вид, что не замечает этой тоски. Потому что если начать замечать — начнёт жалеть. А жалеть его, этого ехидного и самодовольного, она не собирается!       — Поэзия, господин, не знает времени суток, — заявляет с гордостью.       — А вот люди знают. И сейчас время спать.       — А что, разве кто-то возмущался? Внизу с десяток голосов сонно и хором бормочут:       — ДА-А-А! Девушка невозмутимо пожимает плечами.       — Видите? Никто!       — Вы вечно нарываетесь.       — Я расширяю границы дозволенного.       — А не страшно?       — Ну… — она подносит палец к губам, будто задумавшись. — Если честно…       — Только честно.       — Мне очень страшно, господин, — шепчет она.       — Тогда зачем?       — Потому что по-другому будет ещё страшнее. Наконец Ён Иль слегка кивает, будто ставит точку.       — Спускайтесь. Если уж вы не спите, делу послужите.       — Вы так уверенно распоряжаетесь моей бессонницей, господин…       — Кто-то должен сменить Ки Хуна. — сухо замечает мужчина. — Хоть раз принесите пользу.       — А поэзия, что не польза?! — возмущается 404-ая.       — Поэзия никого не остановит с ножом.       — Ладно, раз уж Вы уговариваете, — девушка закатывает глаза, но повинуется. — Только помогите спуститься, а то я точно убьюсь, и это будет на вашей совести. Девушка робко протягивает ему ладонь. Словно проверяет: а не отдёрнет ли? Не оставит ли в последний момент? Ён Иль не отдёргивает. Берёт её руку твёрдо, уверенно, и помогает соскользнуть вниз по лестнице.       — Осторожнее, — тихо говорит он, когда она делает первый шаг. И, конечно, на четвёртой ступеньке Хэ Соль спотыкается. Потому что мир так устроен: стоит кому-то проявить заботу, как она тут же норовит показать, что без этой заботы никуда. Девушка теряет равновесие, мир на миг переворачивается. Всё происходит быстро — обрывисто. Но мужчина успевает. Ловит её, прижимает к себе. На секунду они зависают в этой нелепой, слишком близкой позе — её волосы щекочут его подбородок, её ладонь вцепляется в его зелёную кофту, его дыхание сбивается, а руки упрямо и сильно держат девушку за талию.       — Я… специально, — бормочет Ли Хэ Соль, пытаясь вернуть себе достоинство. — Проверяла вашу реакцию.       — И как, довольны результатом?        — Более чем, господин. Девушка откидывает голову назад, чтобы видеть лицо мужчины. Оно бледное, уставшее. Она убирает мешающую прядь волос, чуть длинные тёмные пряди падают ему на лоб. Неловкое, почти неуместное движение. Но Хэ Соль замечает, как мужчина чуть прикрывает глаза, когда её пальцы скользят по его щеке. Словно ему это нравится. Словно её прикосновение важно.       — Вам нельзя быть таким мрачным, — говорит Хэ Соль.       — Почему? — взгляд цепляется за её губы на секунду дольше, чем надо.        — Потому что грустить вредно! Ён Иль поднимает бровь:       — Вы удивительно веселая для человека, который рыдал пару часов назад, Хэ Соль.       — Потому что сейчас – не два часа назад. Хэ Соль медленно отпускает его рубашку, но Ён Иль не убирает рук с её талии. Не сразу. И это «не сразу» оказывается слишком долгим, чтобы не заметить. Мужчина сам удивляется, почему пальцы не разжимаются. Обычно — наоборот: он всё отпускает, всё отталкивает. А тут… держит. Ли Хэ Соль стоит в его руках и понимает: вот он, момент, когда надо сказать что-то умное, грандиозное, чтобы остаться в памяти как женщина, которая сводит с ума. А выходит…       — Вы пахнете виски. Хэ Соль чувствует, как под её ладонью, все еще прижатой к мужской груди, бешено колотится сердце. Но это не её пульс. Это его. Ровный, отмеренный ритм вдруг сбивает, учащается, барабанит тревогу и… интерес. Это открытие такое же пьянящее, как и аромат выдержанного виски, исходящий от него.       — Вы слишком много думаете, — говорит Ён Иль, отводя взгляд. Не потому, что смущен, а потому что её проницательность, начинает его беспокоить. — И слишком много говорите. 001-й делает движение, чтобы наконец отпустить её, отступить на свою привычную дистанцию, социально приемлемую, восстановить шаткие границы вселенной, где он — бог, а они — пешки. Но Хэ Соль, движимая внезапным порывом, инстинктом птицы, которая видит открытую клетку, не позволила. Её рука — маленькая, с облупленным жёлтым лаком на ногтях — взлетает вверх и накрывает его запястье, тот участок кожи, где пульсирует жизнь. Девушка чувствует его резкий, почти незаметный вздох. Она держит его за запястье. И это уже не смешно, не игра. Это жест — дерзкий, детский и вместе с тем до абсурда смелый. Так никто не делает с ним. Никто не смеет. Никто не прикасается к нему без разрешения. А она — смеет.       — Почему Вы солгали Ки Хуну? — внезапно спрашивает 404-я. Мир замирает. Но мужчина привык: на каждое слово есть ответ. На каждый вопрос — готовая ложь. А сейчас язык будто каменеет.       — Я не понимаю, о чём вы. — голос спокоен. Слишком спокоен.       — Вы очень плохо врёте, господин. И это самое опасное, что Ли Хэ Соль могла сказать. Ён Иль резко перехватывает её запястье. Так, что теперь уже она в его власти. Его пальцы — железные, крепкие, но не жестокие. Давление ровно такое, чтобы напомнить: кто здесь сильнее. И всё же Ён Иль не делает ей больно. Он никогда не делает больно — не руками. Для этого у него есть слова. И мужчина хочет ответить. Хочет поставить девчонку на место, вернуть себе почву. Но ловит себя на том, что слова не приходят.       — Я плохо вру? — повторяет он шёпотом. Девушка не отводит взгляда. Наивная, дерзкая, безрассудная. В её глазах отражается то, чего мужчина уже давно не видит в людях: вера. Слепая вера, что всё можно объяснить, оправдать, понять.       — Хэ Соль, — произносит Ён Иль почти мягко. Как будто он не оправдывается, а делится чем-то личным, только для неё. Он позволяет себе паузу, будто взвешивает. Он делает так всегда: даёт человеку поверить, что ответ рождён именно сейчас, специально для него. — Я солгал Ки Хуну, потому что иначе он бы никогда мне не доверился. Мне нужно было остаться рядом. Чтобы быть частью команды. Чтобы… — пауза, как будто он сам ищет слова. — Чтобы оправдать своё желание играть дальше. Я эгоист. И хочу жить. Поэтому и вы с ним, не так ли? Внизу кто-то сонно ворочается, кашляет, ругается сквозь сон. Мир возвращается в свою жёсткую, обыденную колею. Хэ Соль вытаскивает руку из его захвата с ловкостью кошки — не вырывается, а именно скользит, и когда её ладонь свободна, она шлёпает по его плечу и с совершенно невозмутимым видом добавляет:       — Молодец, господин! Совесть у вас всё-таки есть, — и подмигивает нагло, беспечно. Рядом раздаётся чей-то сонный смешок, кто-то стукнул кулаком в стену и пробормотал: «ДА СПИТЕ УЖЕ ОБА!» Хэ Соль в ужасе поднимает палец к губам, изображая «тише». И давится смехом. Ён Иль отводит взгляд и с раздражением замечает, что на нижней койке не спят. Сэ Ми приоткрыла один глаз и наблюдает за ними с едва заметной усмешкой. 001-й холодно возвращает ей взгляд, и девушка мгновенно притворяется спящей, натягивая одеяло на голову.       — Вы пойдёте на пост или я отнесу вас туда сам? — мужчина делает шаг в сторону, открывая ей проход. Хэ Соль спрыгивает с последней ступеньки и идёт вперёд прихрамывая, при этом нарочно чуть задевает плечо Ён Иля своим, проходя мимо. Почти невинно. Почти. Её босые ноги бесшумно шлепают по холодному бетонному полу. Она удивляет мужчину. Раздражает. Своей верой, своей наглостью, своей невинностью. 404-я — ошибка в его расчётах, живое опровержение всех его постулатов. И он уже не может просто отмахнуться от неё, как от назойливой мухи.       — Сон Ки Хун, наверное, всё ещё злится на Вас, Хэ Соль.       — Он не такой. Это было чуть раньше. Перед отбоем, когда всем дали время «подумать» до утра о продолжении игр, Сон Ки Хун, Хэ Соль и ещё с десяток игроков собрались в кружок, обсуждая план.       — Этой ночью люди из той команды попробуют нас убить, — горячо говорит Ки Хун, наклоняясь вперёд. В глазах азарт, как будто 456-й снова играет в скачки, только ставки чуть выше, чем сто тысяч вон. — Но это наш шанс. Охрана придёт наводить порядок, мы возьмём оружие. У нас будет шанс.       — Угу, — бормочет Сэ Ми, — а у «космонавтов» появится повод перестрелять нас всех.       — Звучит как плохая идея, господин Ки Хун. — Хэ Соль хмурится.       — У нас нет выбора! — почти выкрикивает Ки Хун, и несколько «кружков» сразу оборачиваются. Он понижает голос: — Или ты хочешь просто ждать, когда они зарежут тебя во сне?       — Я хочу, чтобы никого не резали. Несколько человек усмехаются. Ён Иль фыркает:       — Хэ Соль, что Вы будете делать, когда к 009-му придут ночью с ножом? Обнимете убийцу тоже? Джи Мин уже трижды чуть не задохнувшийся от собственных подсчётов вероятностей смерти, прячется в её объятиях, а 404-я гладит его по волосам. Спокойно. Невинно. Совершенно не задумываясь, как это выглядит со стороны.       — Дыши, Рыжик, дыши, — бормочет Хэ Соль. — Всё будет хорошо. Всё утроится.       — Н-ничего не устроится! — сипит парень, утыкаясь ей в шею. — Устроится только наша смерть!       — Вот видишь, — кивает девушка. — Уже есть план. Все будет хорошо. 001-й прищуривается. Ему совсем не нравится, что она это говорит, прижимая к себе кого-то другого. Ему не нравится, что её голос мягче, когда она разговаривает с мальчишкой. Ему не нравится, что она даже не смотрит в его сторону. В груди что-то сжимается — раздражение, неожиданное и чужое. Как будто он оказался третьим лишним. А он, чёрт возьми, не бывает лишним. Джи Мин поднимает глаза, явно не понимая, почему вокруг вдруг похолодало. Но под пальцами Хэ Соль его дыхание выравнивается, и рыжий парень даже чуть прикрывает глаза, доверяя. Ли Хэ Соль оглядывает зал — толпу уставших, злых, потерянных людей, которые шепчутся в углах, переглядываются, сжимают кулаки.       — Рыжик, — ласково продолжает девушка, поглаживая Джи Мина по волосам, — ты у нас математический гений, да?       — Ну… да?.. — он смущённо ёрзает.       — Вот и считай, сколько у тебя причин жить, а не умирать, понял? Джи Мин моргает, потом, неожиданно для себя, кивает и даже начинает загибать пальцы:       — Мама… бабушка… я сам… звёзды, математика... Ли Хэ Соль совершенно искренне считает, что в этом зале прямо сейчас происходит важнейшее событие мировой истории:       — Молодец, — одобряет 404-я, чмокнув его в макушку. — Считай дальше, пока пальцы не закончатся.       — У-у… пять? — неуверенно бормочет он. Хэ Соль мягко щёлкает его по носу:       — Джи Мин, у тебя минимум пятьдесят! Ты только представь: шестая причина — это твои волосы. Они такие рыжие, что солнце обзавидуется. Другая причина — твой ум. Восьмая — твоя способность оценивать риски и прогнозировать будущее. Девятая — ты смешно хмуришься, когда считаешь. Десятая — потому что я так сказала. Ён Иль делает шаг ближе, его тень падает на них обоих. Девушка поднимает взгляд, встречается с ним глазами — и, как всегда, улыбается. Мужчина чуть склоняет голову, губы растягиваются в холодной усмешке.       — Только пять? — медленно спрашивает. — Как скромно. Толпа за их спинами гудит, кто-то перешёптывается, где-то спорят — и всё это становится только фоном для их странного диалога. Хэ Соль принципиально общается только с Джи Мином. Очень демонстративно.       — Рыжик, а теперь считай дальше. Одиннадцатая причина — у тебя красивые руки. Двенадцатая — ты умеешь быстро бегать. А бегать полезно. Тринадцатая…       — Достаточно, — ровно говорит Ён Иль. Девушка поворачивает голову, с хитрым удовольствием наблюдая, как Ён Иль буквально бурлит молчаливой яростью. У него это, конечно, выражается не как у нормальных людей. Он не кричит, не машет руками. Он просто стоит, щурится, сжимает кулаки. Джи Мин тоже поднимает голову, растерянно мигает. В груди его что-то ёкает: 001-й ревнует. Этот загадочный, спокойный, пугающий мужчина — ревнует. К нему, Джи Мину!       — О, — вырывается у парня, и он тут же прикрывает рот ладонью, как будто проболтался. Хэ Соль переводит взгляд с одного на другого, совершенно не улавливая подтекста.       — Рыжик, тебе плохо? — обеспокоено спрашивает.       — Э-э… я пойду… послушаю господина Сона, — бормочет 009-й, судорожно отцепляясь от рук Хэ Соль. — Да-да, он там стратегию обсуждает… очень важную стратегию… И почти бегом уносится на противоположную сторону круга, где 456-й уже распаляется своей идеей революции. Ли Хэ Соль смотрит другу вслед, потом поворачивается к Ён Илю и… улыбается. Её ни капли не задевает его угрюмое выражение, наоборот — в этом она видит новую игру.       — Вы опять пугаете детей, господин? Мужчина не спешит отвечать, но спешит действовать: в два шага оказывается рядом, и прежде чем девушка успевает что-то сказать или хотя бы глупо хихикнуть — его руки оказываются у неё на плечах. Жёсткие, сильные. Он тянет её ближе, и вот она стоит уже у него в объятиях.       — Господин? — Ли Хэ Соль краснеет. Абсурдно, нелепо, до самых ушей. Потому что впервые не понимает его мотивов. Что это? Манипуляция? Злость? Или… что-то другое? — Вы… сейчас очень подозрительный. Ли Хэ Соль не знает, куда деть руки. Они беспомощно зависают в воздухе. Потом одна осторожно ложится мужчине на плечо, как будто проверяет, можно ли. Звуки приглушены, лица размыты. Мир сжимается в крошечную точку — в его глаза, слишком серьёзные. И вдруг, почти резко, мужчина отпускает её. Но не отходит. Наоборот — тащит за руку ближе к 456-му и садится на бетонный пол, прямо там, где только что стояли, и мягким, почти неожиданно заботливым движением тянет её за руку.       — Садись, — приказывает тихо. Не просит. Приказывает. Хэ Соль колеблется — секунду, две. Потом решается: мягко плюхается рядом. Но Ён Иль тянет её ближе. Настолько, что вот уже её спина прижимается к его груди.       — Зачем… — она глотает воздух, не зная, что сказать. — Зачем вы так?       — Тише, — он наклоняется к её уху. — Ки Хун говорит, уважайте старших. Его руки медленно скользят вниз, одна из них обхватывает девушку за талию, другая — лениво, осторожно, почти невзначай ложится на бедро. В движениях нет пошлости, но есть собственничество. Тихое, злое, железное. У него нет намерения причинить боль, лишь властная, мрачная потребность удержать 404-ую возле себя, не дать снова повернуться к кому-то другому. Он ведёт рукой по её бедру. Медленно. Упрямо. Взгляд мужчины в это время направлен прямо на Ки Хуна, он делает вид, что слушает товарища, но на самом деле слушает её дыхание.       — Солдаты, персонал там наверху. И лидер в черной маске. Мы сможем победить, если доберемся до него.       — У них есть оружие, — замечает кто-то сбоку.       — У нас будет шанс. Устроим засаду солдатам. Ночью, когда начнется драка, ни в коем случае нельзя вмешиваться. Мы должны оставаться в укрытии и не выходить до самого конца.       — Но тогда другие «крестики» останутся в меньшинстве.       — Если мы упустим этот шанс, мы пожертвуем гораздо большим.       — Ради всеобщего блага? Ли Хэ Соль вздрагивает. Она сидит в объятиях Ён Иля. До этого всё выглядит как разговор умных взрослых мальчиков, которые читали слишком много книжек о Робине Гуде, и она слушала с доброй улыбкой. Но теперь её улыбка исчезает. Девушка резко поднимается, так что Ён Иль, обнявший её крепко и вроде бы намеренно, остаётся с пустыми руками.       — Нет. Нет-нет-нет. Ни за что, господин Ки Хун. Это же не шахматы, нельзя просто пожертвовать пешкой. Пешка – это человек.       — Это единственный способ, — упрямо говорит Ки Хун. Его глаза горят: смесь надежды и отчаяния.       — Если мы начнём жертвовать другими ради себя – мы хуже, чем те, кто нас сюда привёл.       — Хэ Соль, иногда надо делать выбор. — мужчина отворачивается, будто ему стыдно смотреть ей в глаза. Но тут же жадно ловит взгляд Ён Иля — того, что всегда кажется старше, мудрее. В нём ищет подтверждение, поддержку, оправдание, понимание. 404-я щурится. В груди её бешено колотится сердце. А в голове — странный парадокс: с одной стороны, она не хочет, чтобы кровь несчастных игроков лилась зря. С другой — у неё есть брат. И если они кинутся на солдат или устроят безумие, брат погибнет. Она бережёт не только всех, но и очень конкретного одного. Вот и вся её хвалёная «мораль»: красивая на словах, но с грязным секретом внутри. Она сжимает кулаки — только бы никто не догадался.       — Легко отдать чужую жизнь ради своей. Попробуй отдать свою. Вот тогда поговорим, — говорит она вслух.       — Ты просто не понимаешь, Хэ Соль. Это ради всеобщего блага. Тишина. И только чей-то кашель в углу.       — А я не согласна жертвовать никем, кроме себя. — отчаянно шепчет она. — Никем, слышите? Несколько игроков переглядываются — и будто впервые осознают простую вещь: они тоже люди, а не разменные жетоны. Сон Ки Хун злится — он теряет контроль. 001-й тоже злится — план рассыпается, и девчонка с «розовыми очками» смеет рушить его ходы.       — Вы говорите, как ребёнок, Хэ Соль. Вы видите этот мир через розовые, наивные очки. Они вот-вот разобьются, и осколки вонзятся вам в глаза, а вы всё ещё будете улыбаться и говорить о доброте? Какая доброта? Хэ Соль резко оборачивается к 001-му. Её глаза полны негодования, но и чего-то ещё — надежды. Будто девушка до последнего верила, что именно он, этот мрачный, умный, слишком спокойный мужчина, будет на её стороне.       — Господин, вы тоже? Ён Иль встаёт и делает шаг к 404-й, подавляя её своим ростом, своим гневом:        — Эти люди в играх погибнут. Каждый. Или убьют ночью друг друга за пару вон. И ваша мораль их не спасёт. Она смешна. Ли Хэ Соль не отступает. Не моргает. Просто смотрит на мужчину. Потом поднимает руку и медленно, давая ему время отшатнуться, кладёт ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Оно бьётся под её пальцами — спокойно, размеренно.       — А вам больно, господин, — говорит она без тени сомнения. — От того, что они умирают. Вам больно. Вот почему вы так злитесь. Ён Иль медленно поднимает руку и накрывает её ладонь своей. Его пальцы грубые, холодные. Он не отталкивает её руку. Просто держит её там, прижатой к своему сердцу.       — Господин Ён Иль, — девушка отступает на шаг, и в её глазах вспыхивает знакомый озорной огонёк, — ваше сердце стучит ровно так же, как у всех. Нельзя так поступать с другими «крестиками». Мы – люди. Ён Иль чуть заметно усмехается, но взгляд его остаётся тяжёлым, неподвижным.       — Но Ки Хун прав. В любой игре жертвуют пешкой ради короля. 456-й сжимает губы, будто хочет что-то возразить, но молчит. Ён Иль смотрит на Хэ Соль с той самой своей странной полуулыбкой, в которой и раздражение, и интерес.       — Пешкой?! — глаза расширяются. — Но это люди! Это не шахматы.       — В шахматах пешка всегда первая погибает. Но именно она может дойти до конца и стать ферзём. Именно тогда Хэ Соль чувствует: всё, хватит. Хватит смотреть, как мужчины решают за всех. Хватит слушать, как человеческие жизни превращают в фигуры на доске. Поэтому Хэ Соль просто разворачивается и уходит. Уходит наверх, подальше от их страшной морали. Её босые шаги звучат звонко в тишине. Если и устраивать революцию, то с умом. Ли Хэ Соль всегда была уверена: начинать бунт просто ради бунта — это скучно, предсказуемо и неэффективно. Настоящая революция должна быть идеологической. Чтобы с речами, страстными монологами и эффектными жестами. Чтобы люди вскакивали со стульев, восклицали: «Она права!», — и были готовы следовать за ней хоть на край света, хоть к ближайшей койке. И самая идеальная революция — та, где не надо ничего делать. Где просто объявляешь себя победителем, и всё. Никаких заговоров, никаких тайных встреч в подвалах, никаких вооруженных демонстраций. Просто встаёшь, заявляешь: «Я тут подумала, давайте сделаем всё по-другому». И все такие: «А и правда, чего мы тупим?». Но в жизни так не бывает. Люди, к сожалению, любят порядок. Даже если этот порядок откровенно дурацкий. И революция — это не столько про борьбу, сколько про терпение. Потому что любой, кто пытался изменить хоть что-то, знает: мир не меняется сразу. Он сопротивляется, как старый скрипучий диван, который не хочет пролезать в дверной проём. И ты его толкаешь, крутишь, пихаешь боком, а он стоит. Может, поэтому самые умные революционеры — это не те, кто кричит, а те, кто умеет ждать. Кто просто тихо начинает делать своё. В конце концов, кто сказал, что революция – это обязательно пламя, кровь и баррикады? Может, самая опасная революция – это просто упорно оставаться человеком, даже если мир предлагает тысячу причин этого не делать. Поэтому Хэ Соль ушла. А теперь спускается обратно. Это её революция.       — Господин Ки Хун! — звонким шепотом окликает девушка и обнимает его со спины. Крепко, тепло. Просто так. Потому что захотелось. Потому что ей кажется, что человеку нужно, чтобы его кто-то сейчас обнял. — Вам в кроватку! Мужчина дёргается, а потом облегчённо выдыхает. Он явно не ждал от неё этого тепла, особенно после недавней ссоры. Но обида в её мире живёт недолго. Как и плохая погода — всегда найдётся радуга.       — Ты чего?       — Просто так, — отвечает девушка и прижимается щекой к его плечу. — Чтобы вы знали: всё не так уж плохо. «Крестики», к великому разочарованию Сон Ки Хуна, революцию решили отменить. Ну как отменить — даже не начать. Потому что если есть что-то хуже кровавого мятежа, то это бессмысленный кровавый мятеж. Идея родилась как-то сама собой: кто-то зевнул, кто-то шёпотом предложил «а может просто перетерпим», кто-то робко добавил «да, давайте затаимся». И вдруг, в считаные минуты, общее настроение повернулось в сторону тихого выжидания. Ни тебе «ура», ни драматической клятвы «умрём, но не сдадимся». Просто коллективное «да ну нафиг, лучше переждать до утра». Хэ Соль садится рядом с Ки Хуном, аккуратно подбирая под себя босые ноги. Мужчина кутает её в одеяло, делает это неуклюже, но с той заботой, которой он сам, кажется, давно не получал, чмокает в макушку (она тут же вся скукоживается от неожиданной родительской теплоты).       — Ну, как тут дежурство, господин?       — Никак.       — Это уже результат! — радостно заключает девушка. — Ничего не происходит – тоже событие. Иногда самое прекрасное, что может случиться ночью… это то, что не случается ничего плохого. 001-й закатывает глаза, но молчит. Стоит в стороне, руки за спиной, как будто вся сцена его не касается. Но взгляд у него цепляется. Слишком внимательно наблюдает, как она общается с Ки Хуном, как легко улыбается, будто этот дурак ей и правда родной. И странное, неприятное ощущение царапает мужчину внутри: ревность. Настоящая, нерациональная, животная.       — Ты хочешь поговорить, Хэ Соль?       — Нет, господин Ки Хун.       — Я всё равно послушаю. Хэ Соль выдыхает. Наклоняется вперёд, упирается локтями в колени, одеяло сползает с плеча, и Ки Хун тут же поправляет его.       — Я убила человека. В игре. Ударила его. В живот. Ногой Тишина.       — Он не хотел умирать. Мужчина, нахмурившись, смотрит на неё:       — Тебе стыдно?       — Мне страшно. Что я не такая, как думала. Что я не добрая. Не честная. А просто… человек. Я могла бы вытолкнуть себя, — шепчет девушка. — Но вытолкнула его. Я боюсь, господин Ки Хун. Что я навсегда… грязная. Запачканная этой системой. Этими играми. Этим выбором. Мне жаль, что я Вас в чем-то обвиняла раньше. 456-й осторожно кладёт ладонь ей на спину, поглаживает, будто маленького ребёнка. Ки Хун смотрит с нежностью, почти отцовской, и у него подрагивают губы — он хочет сказать, что она хорошая, что это не её вина, но слова застряли. Ён Иль не ищет слов. Он просто подходит, и в его голосе нет ни капли утешения:       — Человек всегда выбирает себя, — мужчина садится рядом. Ближе, чем нужно. Их плечи почти касаются. — Почему Вы вообще здесь, Хэ Соль?       — Ну, представьте, я шла по улице, а там лужа. Подумала: «Хм, как интересно!» - прыгнула, а там люк, под люком – тёмный тоннель, по тоннелю – люди в розовом, и вот я тут.       — Хэ Соль.       — У вас большие долги? Девушка чуть моргает. Секунду выглядит так, словно её застали врасплох. Но вместо смущения — весёлый смешок:       — Я? Долги? Господин, если бы у меня были долги, я бы уже давно уехала автостопом в Тибет, и никто меня больше не видел.       — Что? — хором спрашивают оба мужчины.       — У моего брата была такая визитка. Видела раза три. Я думала, это что-то вроде закрытого мужского клуба, — она пожимает плечами. — Год назад брат пропал. Я его везде искала. А неделю назад встретила старого друга. У него такая же визитка была. Я и забрала. Наступает пауза.       — Хэ Соль? — Сон Ки Хун таращится на неё. Ён Иль тоже долго смотрит на девушку, так долго, что это почти мучительно. Его губы чуть трогаются — усмешка? Или это он зубы сдерживает, чтобы не сказать лишнего? Хэ Соль с торжествующим видом разводит руками:       — Представляете, какой я везунчик? И не жалею. Потому что тут я встретила вас обоих. И Джи Мина. И Сэ Ми. И Мин Су. 456-й. закрывает лицо ладонью. Ён Иль медленно поворачивается к девушке, вглядывается. Хэ Соль, вечно смеющаяся, беспечная, оптимистка до абсурда, только что призналась, что оказалась здесь случайно. Это ломает все его расчёты.       — Вы понимаете, где находитесь?       — Конечно, господин. — серьёзно кивает. — Это же космический эксперимент. Нас инопланетяне похитили. Проверка человечности. Ну и, конечно, прекрасная возможность найти новых друзей. Ли Хэ Соль улыбается. Невыносимо светло. 001-й злится. Он очарован. Всё сразу. Дышит тяжело, будто только что пробежал сто метров.       — Ки Хун, идите спать, — Ён Иль резко поворачивается к мужчине.       — Чего? Я…       — Это не обсуждается, — обрывает его Ён Иль. Тон безапелляционный. — Вам нужен отдых. Оставьте её мне. Ки Хун поднимает брови, собирается продолжать возмущаться, но под взглядом 001-го сдается и только вздыхает:       — Ладно. Но если она будет плакать, я приду и надеру вам уши, ясно, Ён Иль? Хэ Соль подмигивает отважному мужчине, и он всё-таки уходит. И остаются двое.       — Я не буду плакать, — Хэ Соль обещает вслух. — Мне не идёт. Нос красный делается. Ён Иль опускает взгляд на её нос, слишком внимательно, будто представляет. И уголок его губ дрогнул. Самую малость. Мужчина дышит ровно, тихо. Не двигается, только пальцами постукивает по колену — раз, два, три. Мерно, как метроном. Её это почему-то сводит с ума.       — Господин, вы злитесь?       — Вы не должны быть здесь, — хрипло произносит Ён Иль, и пальцы его на секунду сжимаются в кулак. Хэ Соль подаётся чуть вперёд, наклоняется ближе к нему, глаза блестят. Девушка нарочно сокращает расстояние между ними — дразня, смешно, наивно.       — А вы… так волнуетесь за меня, господин? Слова слишком смелые, но она говорит их легко. И тянется к его рукаву, поправляет, будто там есть что-то неровное. На самом деле — просто хочет коснуться. Ён Иль не отстраняется. Только чуть наклоняет голову, смотрит вниз — прямо на её пальцы, которые нервно, будто случайно, продолжают гладить рукав.       — Хэ Соль, — хрипло произносит Ён Иль, — Вы сводите меня с ума… Он обрывается, зубы сжаты. Взгляд снова опускается на её губы. Секунда — и он словно сам пугается собственных мыслей. Отводит глаза. Его рука снова начинает отстукивать ритм по колену, но теперь этот ритм сбивчивый, живой, нервный.       — Я не специально.       — Ваш брат. Как его зовут? Хэ Соль мотает головой.       — Не скажу.       — Почему? — Ён Иль смотрит прямо в её глаза. Горячо, прожигающе. В нём так много несказанного, что у девушки перехватывает дыхание. Тишина густеет, электричеством гудит между ними. Чтобы не утонуть в этом взгляде, 404-ая внезапно откидывается на спину, ложится прямо на холодный пол, кутаясь в одеяло.       — Холодно что-то стало, да? Прямо северный ветер из щелей дует! Кудрявые волосы рассыпались по полу, щекочут щёку. Она глядит в потолок, а потом краем взгляда проверяет — смотрит ли Ён Иль. Конечно, смотрит.       — Мне не холодно. — мужчина замечает её попытку сменить тему и подыгрывает.       — Врёте! — девушка вдруг высовывает босую ногу из-под одеяла и подталкивает его колено. Ён Иль дёргается, но не отстраняется. Его пальцы почти сразу ловят её щиколотку – горячая ладонь, слишком крепкий хват.       — Хэ Соль…       — Что? — она распахивает глаза, совершенно невинно. — Я же говорила: холодно! Проверка температуры, чистая наука. Ли Хэ Соль тихо смеётся — и смех звенит в этой давящей ночи так дерзко, что у Ки Хуна, уже устроившегося под соседней койке, рука сама собой дёргается: он натягивает одеяло на голову, бормочет:       — Потише вы там, голубки… Я спать пытаюсь… Хэ Соль прыскает громче, прижимая ладонь ко рту, чтобы не разбудить остальных. Щёки горячие, глаза блестят. Ён Иль хмурится. Рука мужчины поднимается выше — с щиколотки на колено, скользит осторожно, будто он проверяет, позволено ли.       — Тише, — почти шёпотом говорит он. — Или вы разбудите всех.       — Вы в прошлой жизни библиотекарем были? — плечи ходят ходуном – ей смешно, ужасно смешно, а сдержаться невозможно. Хэ Соль едва ли не хохочет в голос от собственной фантазии, но тут пальцы мужчины чуть сильнее сжимают её ногу, и смех превращается в какое-то тоненькое «мм».       — Тише, — 001-ый наклоняется над ней. Тень падает на лицо. Девушка сглатывает, глупо улыбается:       — А если не буду?       — Заставлю. — мужчина качает головой, выдыхает, и этот выдох обжигает её щёку. Его пальцы, словно невзначай, поднимаются ещё выше по её ноге.       — Хорошо, — Хэ Соль вытягивает из под одеяла руку, упирается ладонью ему в грудь. — Я буду послушной.       — Послушной? — голос низкий, почти насмешливый. — Сомневаюсь. 404-ая делает круглые глаза, будто он сказал самое нелепое в мире:       — Конечно послушной! Я вообще сама покорность. Вот посмотрите: я лежу, дышу — никаких бунтов, никаких лозунгов.       — Когда вы спорили с Ки Хуном… я удивился. Вы не выглядели той, что отступит. А сейчас вы сдаётесь. Так какая вы на самом деле, Хэ Соль? Девушка поднимается на локтях, чуть ближе к нему, так что расстояние между их лицами становится опасно маленьким. Она улыбается, но сама себе не верит. Улыбка — дурашливая. Привычка сильнее любой серьёзности. Иногда кажется, что она — это смех, глупости, кудри, которые вечно лезут в глаза, и бесконечные шутки. Ей самой приятно верить в такую версию. Иногда — наоборот: страх, вина, стыд. И глубоко внутри Хэ Соль вдруг хочется, чтобы Ён Иль увидел не эту смешливую оболочку, а то, что под ней. Ту, что хочет спасти весь мир, но при этом сама нуждается в спасении. Хэ Соль очень старается не показывать её никому. Даже себе. Какая же она на самом деле? Ежели честно, она сама не знает. То есть формально знает, конечно: Ли Хэ Соль, двадцать восемь лет, любит зелёный чай и людей — даже тех, кто не любит её в ответ. Но глубже… там всё сложнее. Какая же она на самом деле? Этот вопрос, что характерно, совершенно её бесит. Потому что самой себе отвечать труднее всего. Хэ Соль привыкла к тому, что её считают легкомысленной. Клоуном. Балагуром. Девушкой, у которой всё «ха-ха» и «хи-хи». Это удобно. Безопасно. Все знают, что она наивная и беспечная, что она прощает зло. И Хэ Соль не знает, почему у неё так получается. Но факт есть факт: она простит даже тех, кто её обидел. Просто потому что иначе ей будет слишком тяжело жить. Носить в себе злость — это как ходить в шерстяном свитере летом: колется, чешется, невозможно дышать. А без этого легче. Пару часов назад она вспоминала брата. Вспоминала и… не чувствовала ненависти. Ни к нему, ни к этой дурацкой системе, которая загнала его сюда, а теперь и её. Девушка вообще не умеет по-настоящему ненавидеть. Даже когда надо. Даже когда правильно. Пусть смеются, пусть обижают, пусть думают, что она пустая болтушка. Ей проще верить в людей, чем не верить.       — А вы, господин, такой суровый, страшный, серьёзный… Но я уверена, у вас дома плюшевый мишка есть.       — Нет, — отрезает он.       — Отрицание – первый признак! Девушка сама себе удивляется: как можно быть одновременно напуганной и дико веселой?       — Хэ Соль. 001-ый хочет схватить её. Встряхнуть. Заставить понять, что неуместно быть такой смешной и доброй. Но вместо этого его правая рука сама тянется к ее лицу. Мужчина сам не понимает, как это происходит. Его пальцы, грубые и холодные, касаются щеки девушки. Хэ Соль замирает, но не отстраняется. Ее глаза расширяются, и в них вспыхивает не страх, а самое настоящее волнение. Азарт. Кожа девушки под его пальцами невероятно мягкая. Хрупкая. Ее можно повредить одним неосторожным движением. Сломать. Уничтожить.       — …Вот так сразу? — шепчет она в шутку, думая о поцелуе. — На первом свидании? Он ухмыляется:       — Это не свидание. Это караул.       — Разница невелика, — парирует Хэ Соль. В комнате темно, только слабый желтый свет копилки играет на его зелёной куртке и на кудрявых шоколадных волосах Хэ Соль, когда она ворочается. Ён Иль смотрит на неё губы долго. Слишком долго. И вдруг ловит себя на мысли: ему нравится глупый, безалаберный взгляд девушки на мир. Нравится до дрожи. Она не боится верить в людей. И это возбуждает сильнее, чем любой риск. Мужчина закрывает глаза, чтобы спрятать это открытие. Вдруг раздаётся лёгкий скрип пола. Хэ Соль моргает от удивления, тянет шею, а Ён Иль тут же ладонью накрывает её рот.       — Тихо, — его дыхание горячее у уха. — Начинается. В темноте раздаются шёпоты. Потом чья-то ругань. Потом — сухой удар. Дальше крик. Женский, пронзительный. За ним ещё один, мужской, глухой, отчаянный. Ещё крик. Не один. Два. Потом ещё. Хруст, топот, лязг металла. Миг — и мир делится на два лагеря: тех, кто бросается в драку, и тех, кто прячется под кроватями, прижимая к себе колени и молча молясь хоть какому-то божеству, если оно ещё заглядывает в такие места.       — Я помогу! — и 404-ая уже тянется в сторону драки, вскакивает на босые ноги. Она вся такая — сначала бежать, потом думать. Иногда вообще не думать. Но мужчина действует быстрее: одной рукой он хватает Хэ Соль за талию, рывком притягивает к себе, другой — тащит её вниз, под ближайшую кровать. Там пахнет пылью, плесенью и чем-то ржавым. Темнота обволакивает, низкий потолок давит. Ён Иль почти наваливается сверху, заслоняя её своим телом.       — Вы что творите, господин?! — шипит 404-ая, пытаясь вырваться. — Там же люди друг друга убивают!       — Именно. Ли Хэ Соль тянется к краю, но мужчина резко перехватывает её запястья, прижимает к своей груди. Лицо 001-го так близко, дыхание горячо касается её виска — и в этом мраке она видит только его глаза, тёмные и безжалостные.       — Пустите… — шепчет девушка, извиваясь, пытаясь вырваться. — Их можно остановить! Я должна…       — Должны? — голос становится злым. — Вы должны жить. Только это. Ён Иль накрывает её ладонью рот, обрывая протест. Хэ Соль яростно смотрит на него, глаза сверкают, а мужчина склоняется ещё ближе, так что его волосы почти касаются её лба.       — Вы сводите меня с ума, Хэ Соль. Даже сейчас думаете о спасении других. Если вы пойдете в драку… — он почти рычит, убирает руку с лица, кладёт на шею. — Я вас сам придушу, клянусь. Лучше я, чем они. Вот уж романтика, подумала бы любая нормальная женщина, если бы у неё был запас времени на сарказм. Но Хэ Соль только моргает и зачем-то глупо улыбается. Сердце девушки колотится так, что кажется — выскочит наружу. она понимает: мужчина говорит серьёзно. Но странным образом его угроза не пугает её до конца. Где-то глубоко внутри пробивается странное чувство — о ней заботятся. Угроза, сказанная ради её же безопасности, звучит мягче любой ласки.       — Пожалуйста. Нужно помочь…       — Зачем? — перебивает он. — Посмотрите, что они делают. Помочь? После всего, что они здесь творят. После того, как видели, на что они готовы ради денег? Вы хотите спасать этих людей? Ирония судьбы в том, что именно в этот миг по соседству кто-то орёт:       — Не убивай! И получает вилкой в горло. Короткий, мокрый звук. Ли Хэ Соль вырывается яростнее. 001-ый смотрит на неё и понимает: она безнадёжная. Таких людей не меняют. Их можно только спрятать, удержать, связать — и то ненадолго. Он втягивает носом её запах — пыль, пот, кровь, волосы, которые странно пахнут яблоками.              — Вот ваши люди, — шепчет он. — Вот они, настоящие.       — Не все такие.       — Все. Только время нужно.       — А Вы?       — И я. — выдыхает Ён Иль и прижимает девушку к себе ещё сильнее.       — Отпустите… — глаза её наполняются слезами. — Я хочу помочь… — шепчет Хэ Соль, но понимание, что помочь она сможет только себе и тем, кого он решит спасти, постепенно приходит. И это понимание заставляет её тихо рассмеяться. — Ненавижу! Ненавижу эти игры. Ненавижу! И дальше в её голове начинают рождаться мысли, которые в нормальном мире ей бы и в голову не пришли. Эти игры… они как доказательство. Доказательство, что бог есть. Потому что такое зло человек сам бы не придумал. Человеку не хватило бы фантазии, злости, системности. Нет, это что-то большее. Если есть такая мерзость — значит, где-то есть и обратное. Бог, который смотрит на всё это и страдает со всеми. Потому что помочь не может: у человека свободная воля. И человек сам выбирает бить кого-то вилкой. И вот Ли Хэ Соль в гуще схватки. Маленькая, босая, с кудрявыми волосами. В темноте трудно понять, кто нападает, кто защищается, кто случайно оказался на пути. Сэ Ми визжит в углу, на неё уже замахиваются. Хэ Соль, не раздумывая, влетает между ними. Удар по щеке, такой резкий, что мир поворачивается боком. Второй — по ребрам, и дыхание застревает в лёгких. Но девушка не сдаётся. Нелепо, глупо, с каким-то отчаянным упрямством она снова и снова бросается в чужие руки, в чужие удары. И только одна мысль держит её — нельзя оставить Сэ Ми. Солдаты в розовом врываются, стреляют в потолок. Металл и эхо. Обычно они медлят, ждут, пока половина вырежет половину. Но сейчас — минута, не больше, и уже гулкое:       — Прекратить! Люди замолкают, кто-то падает на колени. Хэ Соль едва держится на ногах. Сэ Ми рыдает. Неприлично громко, некрасиво, по-детски. От страха. От боли. От бессилия. 404-ая гладит её по волосам, шепчет что-то бессмысленное, но очень важное: «Я здесь, всё хорошо, я рядом». Хотя враньё слышно на каждом слове. В стороне Ки Хун хмуро вытирает лицо рукавом. Дэ Хо обнимается с Чон Бэ. Чуть дальше Ён Иль стоит, молчит. Его глаза сверкают так, что кажется — он сейчас убьёт кого-то из охраны за то, что они не пришли раньше. Но он сдержан. Он всегда сдержан. Кроме тех мгновений, когда рядом Хэ Соль. Девушка не замечает его взгляда. Слишком занята — держит в руках плачущую подругу и пытается убедить её, что всё не так уж страшно. Хотя сама вся дрожит, и кровь на её груди уже подсыхает, оставляя тёмные пятна. Девушка едва дышит. Рёбра ноют от ударов, губы распухли, в голове звенит, но всё это второстепенно. Важно, что Сэ Ми жива. Жива.       — Завтра мы проголосуем и выйдем отсюда. Обещаю. Солдаты уходят так же внезапно, как появились. Наступает тишина. И тишина после криков всегда хуже самих криков. Люди переглядываются, но никто не решается первым заговорить. Все снова начинают стягиваться в свои укрытия, как дети под одеяло, надеясь, что там безопаснее. Ночь тянется бесконечно. Люди ворочаются, вздрагивают от каждого скрипа, кто-то тихо стонет сквозь сон.  Ли Хэ Соль же всё никак не может заснуть.       — Все ещё живы? — хрипло шепчет она в темноту.       — Нет, ты разговариваешь с призраками, — отзывается Джи Мин.       — Всё, я умерла. Покойтесь с миром, госпожа Ли, — скорбно добавляет Сэ Ми.       — Если ты умерла, то дай мне одеяло, — сразу оживляется Хэ Соль.       — Пошла прочь, тварь.       — Ладно-ладно, не быкуйте, мадам. Где-то рядом кто-то тихо смеётся. Тихо. Потому что они не должны смеяться. Они вообще не должны издавать ни звука. Ён Иль где-то рядом. И он смеётся.       — Вы очень плохая девочка, — шепчет мужчина. Тишина. Все замирают. Кто-то (очень похоже на Чон Бэ) захлёбывается кашлем, чтобы не заржать вслух. Сэ Ми и Джи Мин крестятся. Ки Хун устало прикрывает лицо рукой. А Хэ Соль с довольной моськой устраивается поближе к мужчине, подтягивает к себе худое одеяло, отвоёванное у Сэ Ми, и пытается закутаться в кокон.