Жук и ангел

Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда.

      Неповоротливый жук едва волочил своё овальное толстое тельце по подоконнику. Спотыкаясь, будто пьяный, он то и дело переворачивался на лоснящуюся блеском, будто лакированную, спину и тогда с ужасным треском раскрывал крылья и отчаянно бился ими, пытаясь перевернуться обратно. Иногда он всё же взлетал, собирая в крыльях, казалось, всю силу крохотного тела, и бился о стекло, чуя, видимо, свежий воздух из-за приоткрытого окна, но никак не понимая, где же выход.       Жука поймали в спичечный коробок.       Отчего-то он очень понадобился Николь.       – Ты не обиделась? – спросила, улыбаясь, она, заметив на себе взгляд Клео. Последние несколько минут она наблюдала за жуком, не трогая его, но и не двигаясь с места.       Клео покачала головой.       Она продолжила смотреть в окно. Где-то на кухне тихо играло радио, а в голове Клео продолжал раздаваться треск жучиных крыльев. Клео поджала ноги, стараясь уместиться на широком скрипучем подоконнике. За стеклом шелестела на ветру уже отцветающая сирень, а через приоткрытую форточку доносился её сладкий густой аромат. Прислушаться – едва заметное, зудящее в чутком ухе жужжание – пчёлы. Где-то в соседнем дворе пёс залаял на хрустящую колёсами по мелкой гальке машину.       

Вот блин!

      Снова в голове зашуршали хитиновые крылья.       Саша громко визгливо засмеялся и, шатаясь, подбежал к Клео, размахивая плюшевым старым зайкой-погремушкой, как булавой. Его футболка была испачкана завтраком. Не успел он протянуть измазанную в утренней кашке погремушку Клео, как был подхвачен на руки. Эмма ловко усадила малыша на предплечье. Саша захныкал, а затем оглушительно заверещал, требуя опустить его на пол.       – Наташа! – крикнула Эмма хрипловатым голосом. – Сашка убегает!       – Да что ж такое! – послышался раздражённый голос из другой комнаты.       Клео закрыла уши. Зажала голову между ног. И всё равно слышала бессмысленное завывание песни на кухне.       Сквозь ладони она слышала ещё что-то о делах в городе, о дневном сне Саши и о том, как Эмма обещала посидеть с ребёнком ещё неделю назад. Слышала и хлюпающее нытьё самого Саши. И бедного жука в спичечном коробке.       А навязчиво весёлая песня всё не замолкала.       Клео сжала зубы и тихо замычала.       

Ну конечно, всё на меня сваливают!

      

Это всего лишь на час.

      

Почему ты не взлетаешь?

      

Будто бы отдохнуть мне нельзя.

Бедняга, совсем издыхает.

      В такие мгновения Клео жалела, что вообще слышит.       Если от звуков внешнего мира ещё хоть как-то можно было сбежать, то от чужих мыслей... Эти яркие вспышки, тонкие спутанные лески, острые рыболовные крючки, копошащиеся, стрекочущие хитином жуки – из-за страшного круговорота хотелось взвыть. И тем не менее...       – Эй, – Наташа опустила ладонь на плечо Клео, – не поможешь мне в городе?       Клео не сразу заметила наступившую тишину.       Она разжала уши и огляделась. Эмма, раздражённо вздыхая, покачивала Сашу на руках. Наташа устало смотрела прямиком Клео в глаза.

      Проветриться не помешает.

Если так и не полетит, залью эпоксидкой.

      Клео кивнула.       Наташа дружески похлопала её по плечу.       – Собирайся, – она чмокнула напоследок сашину щёку и направилась на выход. – Пять минут – жду у машины.       Жужжащий улей. Во дворе ей как-то приходилось видеть эти ячеистые гнёзда. Не жилые, правда. Везло, если, отодвигая старый шифер, они с Николь находили хотя бы парочку, к счастью, не злых, ос, копошащихся глубоко в шестигранных трубках. И каждый раз их напряжённое жужжание откликалось тревожным эхом в голове.       Поездка в город была этому подобна. Разве что жужжание усиливалось стократно.       

Кофе отвратительный!

Сейчас в садик, а потом старшего в школу.

Я выключил утюг?

Мама меня убьёт.

О, самолёт летит.

      Смотря на проплывающие мимо дома, Клео всеми силами старалась не вслушиваться в текст играющей по радио песни. Ей редко доводилось выбирать музыку для поездок, но сегодня совсем не тот день.       Сегодня как никогда хотелось тишины.       Наташа припарковалась у магазина и заглушила машину. Радио, наконец-то, утихло. Махнув Клео рукой, она вышла, громко хлопнув дверью. Клео вздрогнула, по спине прокатилась волна неприятных мурашек.       

Вот же собака!

Кефир, сметана, лук. Кефир, сметана, лук.

      Иногда чтение мыслей – не такая уж и плохая штука. По крайней мере, где-то внутри, за глазами, Клео пыталась себя утешать. А что, правда ведь удобно. Стоило Наташе, катя тележку меж рядов, внезапно вспомнив список покупок, обронить какое-нибудь "Ой, нам нужно ещё..." – Клео тут же устремлялась к отделу молочки. Не потому, что в доме действительно закончилось молоко, а потому что в спутанном и уставшем сознании Наташи вырисовывалась весьма чёткая и яркая картинка сине-белого пакетика, отстутствующего в холодильнике вот как неделю. И долго искать нужный отдел вовсе не нужно – проходящий мимо сотрудник любезно подумает о, как назло, разбитом стаканчике сметаны, который ему надо бы убрать.       

Мне хватит денег на карте?

Сколько? Да вы сдурели!

      Совсем скоро их покупки в пухлых пакетах были захлопнуты в багажнике. За помощь Клео получила банку газировки и теперь прикладывала холодную мокрую жестянку к разгорячённому лбу. Наташа долго кружилась по кварталу в поисках парковочного места. Не найдя ничего лучше, она остановила машину глубоко во дворах.       

Опять птицы все стёкла загадят.

      Клео посмотрела вверх. Действительно, машину закрывала густая крона деревьев, на ветках которых копошились воробьи.

Наверное, ей плохо.

      Клео покачала головой.       Наташа сначала удивлённо расширила глаза, а после пожала плечами. Думать прежде чем сказать – золотое правило для любого разумного человека. Кроме разве что того, кто имеет дело с Клео.       – Мне нужно ещё в МФЦ, – постаралась сообщить Наташа как можно быстрее. Клео поморщилась. Подобные попытки ускользнуть от неё вызывали по меньшей мере непонимание. – Со мной пойдёшь?       Клео снова покачала головой.       – Понятно, – вздохнула Наташа. И пусть это было совершенно лишним, потому что Клео уже потянулась к ручке двери, она всё же добавила: – Хоть из машины вылези, зажаришься там.       Наташа раздражённо хмыкнула, когда Клео бодро кивнула ей, будто прогоняя, в ответ на одну лишь скользкую мыслишку: «Не пойти ли за кофе?» сразу за «Думаю, до трёх часов управлюсь».       Клео сопроводила Наташу взглядом, неохотно цепляясь за обрывки её мыслей, и направилась подальше от парковки. До возвращения Наташи у неё было чуть меньше часа. Где-то тут недалеко, помнила она, был тихий парк. Перейти бы только дорогу.       

Опоздал, она уже не ждёт.

Жаль, мелочи нет.

Пить хочется, кошмар.

      Ещё на первой ступени пешеходного перехода, прорываясь через густую вязь чужих мыслей, её ушей достигла тихая мелодия. Гитарный бой эхом добегал до её ушей, вызывая тут же желание закрыть их. Музыкой на сегодня она была сыта по горло!       Быстро засунув банку в карман широкой толстовки, она зажала уши руками и быстрее понеслась вперёд, глядя в пол.       

А дома окрошка с квасом!

Ради бога, прости меня.

      Что-то странное.       Клео не сразу заметила, как осталась в подземном переходе совсем одна. Вернее, конечно, не одна – был ещё и гитарист. Человек никогда не перестаёт думать, и за долгое время Клео привыкла всегда слышать чужой шёпот у себя в голове. Но внезапно сейчас всё было иначе.       Их разделяло всего пару метров. Он стоял между двух широких колон, за его угловатыми плечами – стена с мозаичным панно. Музыкант вдохновлённо перебирал струны, будто в сакральном трансе. Мелодия, которую Клео когда-то слышала, лилась непрерывно, отскакивая от стен перехода. Лишь иногда парень едва заметно шевелил губами, шепча слова песни.       Клео прислонилась к стене.       Странное дело: среди вороха мыслей вдруг затрепетало что-то невероятно мягкое и нежное. Как бы она ни старалась сосредоточиться на парне, вместо его мыслей она не слышала решительно ничего, лишь чувствовала лёгкое покалывание где-то у затылка. С ним определённо было что-то не так. Прежде Клео доводилось видеть уличных музыкантов, играющих на площадях или в парках, но никогда прежде – такого. Его разум и душа – всё, казалось, сперва сплелось в тугой клубок, а затем, как по команде свыше, выстроилось в изящную бойкую мелодию меж струн и пальцев.       На полу был раскрыт футляр гитары. На дне блестело несколько монет, а посередине стояла табличка с аккуратно выведенным номером телефона. «ВИКТОР К.» – было написано на табличке.       Закончив песню двумя громкими аккордами, Виктор выдохнул и расправил плечи. Вмиг улетучилось мягкое волшебное трепыхание, остались только мысли пробегающих мимо людей. Клео даже не была уверена, есть ли среди этих копошащихся мошек хоть одна – его. Странное ощущение лёгкости и свободы сейчас оседало густым осадком в её сознании.       Виктор слегка подкрутил блестящие колки и пару раз дёрнул струну, проверяя звук. Клео всегда казалось странным сравнение глаз человека с зеркалами, но сейчас она нашла вдруг будто бы прямое этому доказательство: Виктор зыркнул на неё из-под непричёсанной чёлки. Два острых ядовитых жала под полуопущенными веками.       – Что? – он кивнул в её сторону.       Она ничего не ответила.       – С вами всё хорошо? – в его голосе звучало беспокойство, но больше – раздражение.       Клео хотела кивнуть, но остановилась, приподняв голову. Что-то явно было не так. Даже когда он говорил, она не могла уловить его мыслей – лишь невнятные жалкие ошмётки.       Не успела она сообразить, что же делать, как от головы по всей спине снова прошлась мягкая, как перышко, волна – он снова начал играть.       Прежде музыка была лишь звуком. Никогда до этого она не была тем страшным в своей простоте существом, сейчас обретавшем форму в её сознании. Музыка дышала, трепетала в её голове, как стучащийся в окно потерявшийся жук. Но никакого отвращения, никакой жалости к заблудившейся букашке – только благоговеный трепет, точно посланный откуда-то сверху.       Клео вздрогнула, когда в кармане зажужжал телефон.

Надоело!

Я отошёл всего на пять минут!

      Она встрепенулась, будто от резкой пощёчины.       Холодная мокрая банка быстро и довольно неловко отправилась в футляр гитариста. Не успев даже взглянуть ему в глаза и услышать его мысли, Клео выбежала прочь из перехода и направилась обратно к машине.       Сердце после встречи с музыкантом билось с такой силой, будто Клео с ног до головы окатили холодной водой. Дома едва ли кто заметит, что что-то случилось. Но Виктор К., пусть и почти ничего не сказал, будто бы понял всё с первого взгляда. Банка газировки, конечно, не очень-то хорошая плата за его талант, думалось теперь Клео (и удивительно, эта мысль среди прочих шелестела громче всех твёрдым хитином). Интересно, будет ли он там завтра?              Клео мало спала.       Человек не перестаёт думать даже во сне, и каждую ночь её разум наполнялся сотнями мимолётных абсурдных идей и мыслей спящих товарищей. Порой это было даже забавно – среди ночи ощутить вдруг призрачный цокот копыт где-то за глазами и услышать восторженный крик «Сейчас я тебя поймаю!», больше похожий на шёпот, до смешного чётко пробивающийся, тем не менее, сквозь чей-то храп. Но не сейчас.       Лёжа на матраце, неотрывно смотря в чердачный потолок, она пальцем набивала мелодию на деревянном полу. Иногда она приоткрывала губы, пытаясь вспомнить слова песни, но вмиг ловила себя на мысли – шелестящий хитин! – что выглядит она, должно быть, как-то нелепо, и не решалась даже прошептать.       Как у Виктора К. это получается?

Не трогай! Я съем.

Пожалуйста, не надо.

Почему я не могу бежать?

Мерещится…

      Утром Клео обнаружила жука в банке.       В стеклянной трёхлитрушке был заботливо постелен салатный лист, какие-то опилки и тонкие длинные ветки упирались в прозрачные зеленоватые стенки. Сам жук тихонько ползал по дырявой металлической крышке. Он усердно цеплялся за краешки небольших, с горошину, отверстий, грубо проделанных гвоздём, и иногда просовывал в них колючие передние лапки, будто пытаясь дотянуться до проходящих мимо людей.       – У него крылышка нет, – пояснила Николь. – Да и в целом он кривой какой-то. Жалко отпускать, но, может, дома не подохнет.       Клео кивнула.       Не то чтобы ей было дело до дел жука.       Хотя...       Наскоро проглотив завтрак, Клео завернула в пергамент пару бутербродов и поспешила выйти из дома. Она рассчитала так: если никуда не торопиться, то примерно через час, может, все полтора, она будет в переходе. Конечно, странная идея – ехать невесть куда, даже толком не зная, на месте ли гитарист. Вдруг он был там в первый и в последний раз? Жаль, что эта мысль пришла в её голову, видимо, запутавшись в ворохе чужих, слишком поздно – она уже смотрела на удаляющийся дом из окон автобуса.       Клео как-то грустно вздохнула.       А гитарист всё же был там.       Виктор К. стоял на прежнем месте, прислонившись к стене. Довольно длинные волосы были собраны в хвост и спадали на плечи. Издалека он казался каким-то диковатым: на самой макушке, казалось, с каждым движением головы непроизвольно шевелились два коротких пучка волос, будто уши зверя. Да и его выражение лица со вчерашнего дня стало будто бы более суровым.       – А чё-нить сыграть ещё можешь? – прислонившись к стене, рядом с Виктором стоял не совсем трезвый мужчина. Он почесал густую щетину и, шатнувшись, добавил: – Ну... Чё-ть наше.       – Ваше что? – недобро улыбнувшись спросил Виктор.       – Катюшу!       Виктор вскинул густые брови и будто бы задумался. Лишь краем разума Клео понимала, что он притворяется.       Пальцы начали тихонько пощипывать струны.       – Ну, могу немного ошибаться – не мой репертуар.       В ответ мужчина зычно икнул.       Песня полилась тихо, неторопливо. Казалось, Виктор пытался нащупать нужную мелодию, правильный тон, но любой неловкий новый штрих чувствовался как нельзя кстати.       Что-то кольнуло в груди Клео.       В своих попытках спеть Виктор до боли напоминал ей жука, бьющегося о стекло. И вместе с тем она с удивлением находила в этом жуке своё отражение.       Пьяный мужчина что-то нечленораздельно мелодично завыл. Сквозь этот скулёж Клео едва различала мелодию и слова – музыка, доселе зачаровавшая её, теперь превратилась в неразборчивое липкое месиво.       От сурового взгляда Виктора – показалось, намеренно поймал именно её - стало не по себе. Будто она стала свидетелем того, чего видеть не должна была.       – Вот так, братское сердце! – мужчина прихлопнул Виктора по плечу. – Вот так! Красавец!       Крупная купюра с не совсем вольной руки пьяницы отправилась в футляр. Мужчина громко хлопнул Виктора по плечу, бубня похвалу, а затем медленно направился к лестнице наружу.       Виктор раздражённо вздохнул и почесал горбатый нос.       – Ну привет, – хитро улыбнулся он Клео, когда она присела, опёршись на стену, напротив него.       Клео не ответила.       – Так и будешь молчать? – он начал покручивать, как бы невзначай, колки. – Мне как-то неуютно, знаешь ли.       Но Клео не сказала ни слова.       Взгляд Виктора метался из стороны в сторону, будто пытаясь найти, за что бы зацепиться, лишь бы не пересекаться с Клео взглядом. Не нужно обладать тем же пытливым умом, что и Клео, чтобы понять – она нашла его уязвимость. По крайней мере, она так предполагала. Может ли быть так, что ангел, вышедший в свет исполнять свои песни, вдруг испугался лишнего внимания?       Клео подошла ближе и склонила голову на бок. Она кивнула подбородком на гитару – вполне непрозрачный намёк.       – Что? – не понял Виктор. Может ли ангел быть столь же несмышлёным, как и жук, бьющийся о стекло? Этот, казалось Клео, может.       Клео кивнула ещё раз, настойчивее. В сущности, всё равно, что Виктор решит исполнить на этот раз. Лишь бы он играл. Быть может, так Клео сможет, наконец, поймать эту странную шёлковую невесомость, струящуюся не то из гитарных струн, не то откуда-то сверху, неосязаемо.       Виктор смутился. Его густые брови свелись ко лбу, оставляя на нём неглубокие бороздки. Он вздохнул, тронул струны – извлечённый звук был хрупким, словно стекло, готовое разбиться от малейшего неосторожного прикосновения. Виктор прикрыл глаза, пытаясь, видимо, отогнать смущение и сосредоточиться. Клео не отрывала взгляда. Казалось, будто в любой момент она может упустить – крошечное движение, мимолётный щипок струн, едва слышимый звук, саму суть того, что рождалось из этой потёртой гитары. Что-то неестественно завораживающее было в этом симбиозе – старый, видавший виды инструмент, поющий волшебные песни. Его пальцы начали двигаться быстрее, увереннее. Мелодия стала более чёткой, наполненной, живой. Это не было похоже на музыку из радио с их кухни. Это не было похоже на песни, что поют в мыслях люди.       Мелодия разливалась по пространству, обволакивая Клео. И она чувствовала это. Её пальцы сами собой потянулись к воздуху, словно пытаясь осязать невесомые нити звуков. Это было именно то, что она искала – нечто незримое, но осязаемое, нечто, что трогало самую суть её существа. Она закрыла глаза, позволяя музыке унести себя.       А потом Виктор запел. Запел что-то очень тихо, практически мурча себе под нос текст когда-то забытой Клео песни. Неужели могут незамысловатые, казалось, даже дурацкие слова звучать так завораживающе?

Где кошелёк?

      На рынок схожу, куплю…

На пару не пойду, фиг с ней.

… сладких апельсинов?

      Поток людей снова наполнил переход.       Виктор всё так же продолжал играть, однако теперь музыка растворялась в шуме шагов и гуле голосов. Волшебство, осязаемое почти что физически секунды назад, мгновенно улетучилось.       Клео открыла глаза.       Стало невыносимо душно.       Она поспешила сбежать из перехода наверх, к чистому воздуху.              Жук совсем обжился в банке.       Пригретый уходящим солнцем, он ползал в ней по веточкам и крупным, слегка надкушенным листкам и, казалось, был весьма доволен собой. Однако то и дело он останавливался и будто бы тоскливо смотрел в сторону двора. Знает ли этот жучок, насколько, оказывается, мала и велика его банка?       Клео ловила себя на совсем уж диких мыслях.       Она сидела рядом с жуком на подоконнике, слушая радио. Их небольшой пластиковой коробочки, лет которой намного больше, чем Наташе, в её руках раздавались звуки чарующе ужасающие. Шутка ли – где-то там, неизвестно где и когда человек записал свой голос и свою игру и отправил запись в призрачное путешествие, не то живой, не то мёртвый. Стоит повернуть рубильник лишь чуть-чуть – и тут же прекратится музыка и загробно зашипит эфир пустой волны. Странное соседство смущало Клео. Пугало.       Идея промелькнула в мыслях Клео не то лёгким пёрышком, не то хитиновой чешуйкой.       

Нет больших деревьев там.

Надо было сказать вот так тогда!

У меня домашки нет, препод меня сожрёт.

Все деревья – карлики.

      Опаздывает.       Виктор опаздывает.       На следующий день Клео стояла в том же пешеходном переходе, ожидая, пока он вернётся снова. В руке она крепко сжимала старый бубен.       Весь прошлый вечер она потратила на его поиски. Пришлось изрядно покопаться, открыть немало коробок и наглотаться пыли, казалось, на годы вперёд. Но вот он здесь – в её руках. Такой же грязный, старый и потрёпанный, как и гитара Виктора. Когда-то он служил маленькой Наташе верой и правдой. Мембрана на нём была натянута, но где-то уже начала провисать, словно морщины на старческом лице. Рисунок на ней, некогда яркий, почти стёрся, оставив лишь бледные очертания. В обечайке недоставало нескольких тарелочек, но бубен, тем не менее, не утратил своего былого звучания.       Самое то для ангела.       Самое то для жука.

О, сегодня же обнова в игре!

… и я на автобусе до Краснодара решил поехать…

Закончился проездной, блин.

Ё-моё, чуть не упал.

Тук-тук, здравствуй, это я!

      Виктор всё же пришёл.       Его силуэт она сразу заметила в толпе – выдавали широкие плечи и как обычно взъерошенные волосы. Судя по всему, он сразу заметил её тоже – он нахмурился, сделал суровое лицо и ускорил шаг.       – Ну привет, снова, – он скрестил руки на груди, подойдя ближе. Гриф гитары возвышался за его спиной, как крест.       Клео улыбнулась.       – Можно хоть «привет» сказать, – пожаловался он. – Не маленькая вроде, чтобы в «молчанку» играть.       Он раскрыл футляр гитары и уложил его на пол. Из кармана футляра он достал табличку с номером и установил её рядом.       – Знаешь, – начал он, перекинув гитару на грудь, – мило, конечно, что ты меня тут стережёшь. Но вчера ты могла бы, – он постучал пальцем по табличке. – Ну или спасибо, хотя бы.       Клео пожала плечами. Любые разговоры сейчас казались лишними. «Начни играть!» – молили её мысли Виктора. Жаль, он не слышал.       – Могу хоть имя узнать? – он поставил руку на гриф, готовый начать. – Единственная фанатка всё же.       Клео молчала, застыв взглядом на его пальцах.       – Прикажешь угадывать? – его голос зазвучал раздражённо. – Учти, обижу – сама виновата будешь.       Ничего.       Виктор нахмурился пуще прежнего.       – Ира? – наклонил он голову на бок. – Соня? Лиза? Выглядишь как Лиза.       Клео поморщилась. «Играй!»       – Катя?       Клео зло глянула прямо в его глаза. Карие с красноватым отливом.       – Угадал, что ли? Ладно, Катя так Катя. Королёв, имя знаешь, – он протянул ей руку.       Она несмело обхватила его ладонь своей, потрясывая ей чуть ли не лихорадочно.       – Пожелания?       От нетерпения Клео указала пальцем на гитару.       «ИГРАЙ!»       Виктор пожал плечами. Подумав с минуту, он устроил гитару у груди, вздохнул как-то грустно и начал.       Мелодия была знакомой, той, что он играл вчера, но теперь в ней было больше силы, больше жизни. Грусть никуда не делась, но теперь она переплеталась с настойчивостью, с неким вызовом. Он смотрел прямо перед собой, словно играл не для Клео, а для невидимой аудитории, для самого себя. В мелодию плавно вплетались шаги людей, хриплое дыхание машин где-то невысоко над ними, скрип железных ворот, шорох весеннего дождя – сливались в один ужасно прекрасный, отвратительно манящий поток, уносящий разум Клео куда-то далеко.

Неплохо играет.

Жаль, мелочи нет.

      Клео, всё ещё застывшая, наблюдала за ним. Её взгляд всё ещё был прикован к его рукам. Она выжидала, как хищник жертву. Видела, как его пальцы скользят по струнам, как они сжимают гриф, как рождается эта мелодия. Будто она наблюдает за чем-то столь интимным и священным, чего никогда не должен видеть обычный смертный. И она чувствовала, как её собственное тело начинало, будто в трансе, откликаться.       Тихо, почти неслышно, она подняла бубен. Аккуратно, боясь добавить в эту какофоническую симфонию лишнего звука, ударила в него. Виктор приподнял бровь, но не остановился. Лишь покорно наблюдал, продолжая высекать звук из струн. Клео добавила ещё один удар, чуть более уверенный. Затем ещё. Словно вновь заведённое сердце, бубен зазвучал, плавно вползая в стройную мелодию Виктора, влетая в неё на хитиновых крыльях.       Клео никогда не была музыканткой.       До недавнего времени она была уверена, что и слуха у неё нет.       Но сейчас, когда их мелодии сплелись в одну, когда воссоединились викторский колюще-шёлковый бой и торжественно-ничтожное пение её бубна, всё вдруг стало безразлично.       «Так чувствуют себя ангелы?» – пронеслось в её голове. Возможно. Возможно, ангелы чувствуют не только силу света и благодати, но и тихую, очищающую грусть, которая пронизывала музыку Виктора. Возможно, ангелы умеют чувствовать эту шёлковую невесомость, которая теперь окутывала их обоих, делая реальность зыбкой и прекрасной.       

И врут календари…

Автобус ушёл.

Ты, конечно, сразу в рай…

Вот сволочи!

То ли большая, то ли малая…

Михаил Анатольевич звонил, не хочу перезванивать.

Северяне заселяют Рейкьявик.

Маме бы лекарство…

Не жалко, не жалко!

Mi torno diablo esta.

      Виктор, словно почувствовав изменение в атмосфере, замедлил темп. Его пальцы стали двигаться медленнее, каждый звук растягивался, наполняясь невыразимой нежностью.       Он закончил мелодию. Последний аккорд гитары затих, растворяясь в вечернем воздухе. Но тишина, наступившая после, была не пустой. Она была наполнена эхом, воспоминанием о музыке, о только что пережитом.       Голова Клео гудела, точно рой насекомых, вырвавшихся из улья.       Бубен, издав последнее шипение в дрожащей руке, затих.       Тишина казалась невесомой, словно пёрышко.       Клео, словно выйдя из транса, медленно опустила бубен. Её тело дрожало – так дрожат от соприкосновения с чем-то слишком сильным, слишком настоящим. «Так чувствуют себя жуки?»       Виктор, который всё это время стоял неподвижно, держа гитару на груди, теперь медленно опустил её. Его взгляд, который до этого был устремлён куда-то вдаль, словно в другую реальность, медленно сфокусировался на Клео. В его карих глазах, читалось нечто новое. Не было больше насмешки, не было попыток скрыть себя. Была лишь тихая усталость и, возможно, отблеск того, что они только что создали вместе.       – Ну как оно? – спросил он, улыбаясь. – Всё в порядке, Кать?       Клео тяжело дышала, как после пробежки. Сердце колотилось в груди, казалось, эхом их совместной песни.       – Привет! – вырвалось у неё из груди. Голос был слабым, хриплым, словно треск маленьких жёстких крыльев.              Домой она вернулась поздно.       Редкие фонари на улице горели желтоватым светом, привлекая множество мелких мошек.       Её мысли, наконец, пришли в порядок.       Насколько это возможно.       Саша уже давно спал, как и Наташа.       Хелен сидела на кухне, глядя в окно, беспокойно прижав руку ко рту.       На диване негромко похрапывал Джо, укрывшись тонким пододеяльником.       Радио продолжало еле слышно играть на подоконнике.       Жук в банке не шевелился.       Клео неспеша отвинтила крышку банки и взяла крошечный комочек на руки. Жук прижал лапки к груди, его крошечные мутные глаза блестели в свете фонаря, как две маленькие луны.       Клео вздохнула.       Она и не надеялась, что бедолага выживет. Клео осторожно погладила спинку жука. Он казался хрупким, словно нарисованный. Хотелось верить, что он почувствует хоть какое-то тепло, хоть какую-то заботу.       Накинув на плечи махровый халат, Клео вышла во двор. Тишина ночной улицы казалось тихой, почти что кладбищенской после сегодняшнего. Подойдя к кустам дикой малины, она присела на корточки и положила неподвижного жука на траву. Она снова погладила его по лакированной спинке – жест абсолютно бесполезный, но будто успокаивающий.       Ещё долго она сидела во дворе, глядя на жука. В голове крутились воспоминания о дне с Виктором. Странно, как оно бывает – нормальные люди так дружбу не заводят. Так зарождается связь между чем-то животно-отвратительным и ангельски прекрасным. И хотя Клео не могла точно сказать, кто из них кто, она ощущала между ними странную связь, волшебное сплетение, игравшее в музыке и ритме их сердец. Ту же самую страшную связь, какую ощущала теперь она между собой и бедным жуком, скукожившимся перед ней на траве.       Время шло. Ночной воздух становился прохладнее, а мошки, привлечённые фонарём, теперь кружились меньше. Клео почувствовала, как её собственное тело, дрожащее от пережитого, постепенно успокаивается. Она всё ещё держала в памяти тепло его руки, когда он прощался, и тот, пусть и короткий, но такой значимый взгляд.       Вдруг, когда она уже собиралась встать, её взгляд зацепился за что-то. Там, где лежало неподвижное тельце жука, появилось слабое движение. Сначала едва заметное – крошечная лапка, которая пошевелилась, а затем ещё одна. Жук, который казался уже навсегда покинувшим этот мир, медленно, неуверенно, приподнялся. Он прижал лапки к груди, будто собираясь с силами, и его крошечные мутные глазки, ещё недавно две луны, вдруг слабо, но отчётливо, сверкнули.       Словно услышав зов свыше, жук начал ползти. Медленно, слабо перебирая закостенелыми лапками, но ползти в сторону кустов. Как будто возвращаясь в свой собственный, маленький мир, который, возможно, был не так уж и безнадёжен.       Клео наблюдала, затаив дыхание. Её собственное сердце, казалось, замедлило свой бег, будто желая не спугнуть это чудо. Жук, медленно, но упорно, двигался вперёд, исчезая в тени кустов. Ужасно величественно. По-волшебному ничтожно.       Клео проводила жука взглядом.       Возможно, с ним всё будет в порядке.       Возможно, для него она стала тем самым ангелом, спасшим от смерти.       Возможно, этим ангелом стал для неё Виктор. Или наоборот.       Возможно, завтра они снова встретятся.