1 • Знакомая незнакомка и похороны

      Она ворвалась в мою жизнь в конце августа: как раз в те дни, когда я всерьез задумывался над увольнением. Мое заявление об уходе по собственному желанию строчилось в перерывах между работой прямо на барной стойке, и я даже переписывал его три раза, потому что иногда лист торопливо откладывался прямо на гладкую и липкую от коктейлей поверхность.       В те дни на улицах Парижа было душно. Складывалось впечатление, что дышать разрешалось только по вечерам или в дождь. Но пока Париж оставался Парижем, и впервые приехавшие в него мигранты или туристы восхищенно раскрывали рты, я продолжал работать в баре и, временами умирая от скуки, думал о том, как отсюда сбежать.       И вот однажды, когда заявление было наконец дописано, на пороге «Tonight» снова появилась она.       К сожалению, сейчас я помню только то, что она была очень красива; но как бы я не пытался нарисовать в своих мыслях ее лицо, на ум приходили лишь очертания: темно-вишневые глаза, подстриженные под каскад горько-кофейные волосы, болезненно-тонкие запястья и вечная заговорщицкая полуулыбка. Японка садилась на один из стульев напротив барной стойки, для вида заказывала себе чай или легкий коктейль и доставала из своей небольшой сумки очередную книгу. Вокруг нее ходили люди, менялись напитки и приглушенная музыка, а она по-прежнему была одна, и я чувствовал, что так было лучше для всех. Просто бывают такие люди: если они кого-то встречают, то обязательно выворачивают мир этих несчастных наизнанку, и с каждой такой «маленькой победой» предпочитают делать вид, что они не имели к этому никакого отношения.       И все же, за все пять лет моей работы здесь и за три года ее таких появлений, только она производила на меня необъяснимое впечатление. В двух словах можно было сказать, что однажды я впервые увидел ее и подумал, что одиночество, должно быть, выглядит именно так.       Она приходила в этот небольшой бар в центре города по средам и воскресеньям, последние полгода одна. Раньше она появлялась здесь в окружении других людей, чьи имена и лица я иногда видел в новостях. В такие моменты особенно забавно было наблюдать за человеком, сидящим у меня напротив носа, пока сбоку, по телевизору, про него что-то рассказывали ведущие новостей и телешоу. Но потом ее круг общения вдруг начал редеть, и в конечном итоге ее единственным собеседником в этом баре оказался именно я.             — Вы приводите к нам клиентов, — однажды решился заговорить с ней я. — Еще немного, и нам придется платить Вам за эти услуги.             — Если действительно начнете, то я так же легко буду у вас их уводить. — не поднимая взгляда со страниц очередной книги, спокойно произнесла она.             — В Вас совсем нет чувства бизнеса. — искренне удивился ее ответу я.             — Зато во мне, как видите, до чертовой матери гордости.       Я не знал, что приводило ее именно в «Tonight». В этом баре не было ничего особенно, если не считать кондиционеров в жаркую погоду и полное отсутствие журналистов, которые не совались сюда по двум причинам. Первая, вполне весомая, заключалась в том, что здесь собирались люди, никак между собой не враждующие. Скандалов не возникало, пьяных драк — тоже. А все странные знакомства и взаимосвязи наших клиентов были уже давно найдены и расписаны в новостях. Ну и второй причиной явно оставался тот факт, что на досуге охранники приводили нужным людям пытавшихся написать что-либо журналистов, если такие все же появлялись в «Tonight» по работе. За каждого пойманного «чужого» руководство выплачивало большую премию, и поэтому в этой отработанной схеме участвовали все, начиная от официантов и заканчивая уборщицами.       Но она об этом ничего не знала. Она просто сидела за барной стойкой с очередной книгой, и я знал, что у нее не было четкого плана. Хотя нет, не верно… плана у нее не было вообще. Она смотрела на мир вокруг себя как на страницы в книге, которые было необходимо переворачивать с наступлением ночи, чтобы дойти до конца книги или хотя бы главы. Она наверняка была своим главным героем, и я никак не мог этому помешать, да и не пытался. Вместо этого однажды я сам оказался втянут в будни этих ее страниц.       Случилось это в конце августа, в один из жарких дней, когда с шумом умирающие от переработки кондиционеры не могла заглушить даже играющая на фоне музыка. Я снова стоял за барной стойкой и, мечтая о том, чтобы снять темную жилетку поверх белой рубашки, натирал бокалы, а она снова сидела напротив меня и читала.       Ее убранные за уши волосы скрывали худые плечи, которые не могла спрятать белая майка с короткими рукавами, уходящая куда-то внутрь широких джинс. На тонких запястьях мелодично стучали браслеты-цепочки, и каждый раз, когда она переворачивала очередную страницу, что-нибудь из ее украшений да задевало край бумаги. Наблюдать за этим было спокойно и почти приятно.       В какой-то момент она закрыла книгу и, отложив ее в сторону, слегка измученно поинтересовалась:             — В каком из Ваших коктейлей больше всего льда?       В преддверии заказа, я поставил очередной теперь блестящий от чистоты бокал на место и попытался вспомнить меню.             — «Jim Beam Apple» подойдет, думаю, — наконец отозвался я.             — С чем он?             — Почти полный стакан с кусками льда заливается тоником и бурбоном, украшают кусочками яблока.             — Тогда одну порцию, пожалуйста.       Я кивнул и отошел, чтобы сделать заказ, а она перебралась почти на самый дальний угол стола, ближе к стене — в то место, где беспощаднее всего работал кондиционер. Сложив руки перед собой, она опустила на них голову, прижимаясь щекой. Теперь ей было удобнее всего наблюдать за тем, как в стакане в моих руках мешался лед с алкоголем, а я словно чувствовал себя под наблюдением.       Закончив с коктейлем, я подошел к ней, ставя стакан рядом с ее лицом.             — Ваш заказ.       Она поднялась со стойки и, словно залежавшись, по-кошачьи тягуче подняла руки вверх, потягиваясь. А после, пододвинув к себе напиток, почти полностью состоящий изо льда, сделала глоток обжигающей язык смеси не поморщившись.             — Это была долгая неделя, — заметив мой слегка удивленный взгляд, призналась она, а я вдруг вспомнил, что сегодня еще только понедельник.       Холод, распространяемый кондиционером, дотягивался теперь и до меня. Заказов пока не было, и я зачем-то по-прежнему стоял рядом, наблюдая за тем, как она продолжает нетерпеливо дожидаться растаившего льда. О том, чтобы снять жилетку, больше не было и мысли.             — Может, мне принести Вам просто холодную воду? — поняв ее мотивы, аккуратно поинтересовался я.             — Зачем? — сделав очередной глоток коктейля, спросила она. — Вы ведь не нальете туда алкоголь, иначе получится черт знает что, верно?       Я, не решившись перебить ее, молча кивнул.             — Вот, — продолжила она. — Тогда в этом нет никакого смысла.       Мы снова замолчали, словно во всем мире вдруг закончились слова, и я, пытаясь занять себя хоть чем-то, в очередной раз взял в руки и без того идеально чистые бокалы. Она же по-прежнему сидела под кондиционером и, открыв книгу, читала. От одного взгляда на нее мне становилось холодно.             — Как часто у вас здесь проходят похороны? — в какой-то момент снова закрыв книгу, поинтересовалась она.             — Похороны? — не понял я.             — Ну да, — она отложила книгу в сторону и продолжила. — Допустим, разбиваете Вы бокал. Он разлетается у Вас под ногами на осколки, следовательно перестает существовать как бокал и умирает. Вы же его хороните?             — Выкидываем в мусорное ведро, если это можно назвать похоронами, — медленно отозвался я.             — Просто ведро? И никак таких похорон?             — Никаких.             — Но лично Вам бы хотелось?       Я задумался, искренне озадаченный ее вопросом. Хотелось ли мне когда-нибудь проводить в последний путь посуду, которую я не смог бы отличить от другой такой же, поставь ее в один ряд? Наверное, нет. Было ли мне совестно за те же, например, разбитые стаканы? Да, бывало.       Наверное, мои раздумья оказались слишком заметны на моем лице, поэтому она их прервала:             — Однажды я хоронила зонт.             — Правда? — искренне удивленно поинтересовался я.             — Правда, — со всей серьезностью отозвалась она. — Он сломался из-за ветра и, отсоединившись от палки, начал напоминать наколотую на иголки черную болотную жабу. Чтобы похоронить его, пришлось взять выходной на работе и попросить нескольких людей составить мне компанию. Все мы были печально суровы, а на улице шел дождь, причем осенний — такой, что землю можно было выжимать руками. Без зонтиков, намокая под тихим дождем в одном из лесов в Альпах, мы стояли и, держа в руках остатки зонта, пытались подобрать подходящие случаю слова.             — А потом? — нетерпеливо уточнил я.             — Потом мы зарыли его в землю, конечно же. Думаю, со стороны наши промокшие до нитки тела были похожи в тот день на памятники.       Видимо, на этом история похорон зонта-жабы закончилась, потому что не прошло и нескольких минут, как я снова увидел в ее руках книгу. Потрясенный чужими буднями, я продолжал стоять у барной стойки. А она, вдруг перестав быть серьезной, растянула свои пухлые губы в усмешке. И только тогда я понял, что она издевается.       Наверное, если бы я случайно попал в Страну Чудес, как это в свое время сделала Алиса, то моим Чеширским Котом была бы именно эта глотающая лед под кондиционером брюнетка. Невольно пытаясь это представить, я смотрел на нее долго и пристально, потому что казалось, что в какой-то момент ее улыбка отделится от тела и останется сама по себе, а она просто исчезнет. От мыслей об этом мне стало не по себе. Но после в нос ударил запах алкоголя из ее коктейля, и я, вернув стакан на место, отошел, сделав вид, что ничего не случилось.       В пепельницах на барной стойке не было ни единого окурка. То, как они невольно блестели на деревянной поверхности, иногда заставляло прикрывать глаза. Ряды бутылок стояли этикетками вперед, а клиентов по-прежнему как на зло не было, поэтому я пересчитывал количество напитков на полках, надеясь отвлечься хоть так.       Не помогало. Теперь запах выпиваемого ей алкоголя мешался с легким привкусом безнадежности. Почувствовав это, я снова посмотрел в ее сторону: как раз в тот момент, когда она, подцепив украшение-яблоко на бокале зубочисткой, откусила от него часть. Не глядя на меня и снова не признавая никакой другой мир кроме того, что был внутри ее книги, она снова читала. А я зачем-то пытался собрать воедино все, что мне вообще было о ней известно.       Три года назад по ее окружению я узнал, что она — недавно дебютировавшая актриса, приехавшая во Францию из Японии ради работы. Но больше мне не удалось выяснить ничего. За это время я не узнал даже ее имени: она скрывала все о себе так тщательно, словно малейшее откровение могло обернуться для нее гильотиной. И только сегодня она почему-то впервые обратилась ко мне как к человеку, а не как к бармену, являющимся, возможно, с ее точки зрения, совершенно лишним «предметом» в этом зале и даже за этой стойкой.             — Эймс Моро, — расправившись с «закуской» и заметив мой бейдж, она дружелюбно приподняла уголки губ, изобразив на своем лице подобие улыбки. А я вдруг почувствовал, словно ее острые ресницы, напоминающие шипы венериной мухоловки, вспороли мне живот. — Вы не хотели бы стать моим другом?       Она, замерев, смотрела на меня своими внимательными глазами не моргая; я, подбирая лучшие слова для ответа, уже давно смотрел на нее в ответ.             — Прошу прощения, но у меня и без того много работы, — честно ответил я, пока в голове промелькнуло два слова, которые я не произнес: «и проблем». Очевидно, свяжись я с ней, и мой мир разрушился бы так же легко, как мир других бедолаг, уже познакомившихся с ее гипнотизирующе-глубоким взглядом. И она была определенно интересна, но я сопротивлялся; словно чувствовал, какие необратимые последствия это несло для нас обоих.       А брюнетка напротив, казалось, сдаваться не собиралась. Закрыв книгу, она сделала еще один глоток своего теперь наполовину закончившегося коктейля и пододвинулась ближе к барной стойке: настолько близко, что следующим и последним препятствием на ее пути к стене с бутылками алкоголя был только я. И мне вдруг показалось, словно я вспоминал, что у меня есть имя, только когда его произносила она.             — Эймс, — она снова улыбнулась и, кажется, в этот раз за просмотр ее улыбки я оказался должен заплатить не только своим временем, но и душой. — Что Вы со своей подругой делаете сегодня вечером?             — На данный момент у меня нет подруги в том понимании, в каком сейчас представляете это Вы, — аккуратно исправил ее я.             — Ответ неверный, — теперь ее почти черные, словно дикая вишня глаза, казалось, перекрывали мне кислород. — Сегодня вечером с Вами буду я.       И это было удивительно: то, как она никогда не спрашивала и всегда утверждала, потому что знала, что отказать ей в такие моменты было невозможно.       Ее наглость выходила за пределы той, что была привычна для меня. Все в этой девушке напротив было странным и определенно неясным лично мне. Я все больше склонялся к тому, что эта странность была мне интересна, и лежащий рядом лист с заявлением об увольнении никак не способствовал тому, чтобы я мог от нее сбежать.       Внезапно моего плеча коснулась чья-то рука, и я повернулся, заметив своего напарника. Точно, моя смена уже была завершена.       В конце концов, я решил ничего не отвечать и тем более не объясняться. Вместо этого я просто сбежал из-за барной стойки к двери с надписью «вход для персонала» и только после этого почувствовал, что смог наконец дышать.       Руки слегка дрожали, пока я переодевался, в мыслях снова (совсем невовремя) всплывала история с похоронами зонта-жабы и чужие карие глаза. Не выдержав, я снова «заглянул» на барную стойку перед уходом: посмотрел в ее сторону через окно железной двери все с той же надписью про персонал. Но ее под кондиционером уже не было, как и ее книги. Возле барной стойки оставался только начинающий оживать из-за наступления вечера кондиционер, стоял недопитый бокал сделанного мной коктейля, и мой напарник прятал в кармане своих брюк новенькую купюру в двадцать евро, исчезновение которой меня, как увольняющегося, уже не интересовало.       Потеряв любой интерес к происходящему, я вышел из бара через черный ход, поправляя задравшиеся из-за лежания в шкафу со сменными вещами рукова рубашки. Но уйти мне удалось не далеко: внизу, буквально в нескольких шагах от меня, стояла и опиралась спиной о перила на лестнице она. Теперь в моей голове хорошо складывалось ее исчезновение, знание выхода из черного хода и купюра в руках моего напарника.       Не долго думая, я молча спустился по ступенькам, достал из упаковки в кармане своих брюк одну сигарету и протянул ей. Она забрала ее и в ту же секунду подожгла своей зажигалкой из сумочки, выдыхая безобразно расплывающийся в воздухе дым в мою сторону:             — Эймс Моро, — произнесла она и, в очередной раз вцепившись в меня внимательным взглядом, растянула уголки губ в дружелюбной улыбке, которая совсем не подходила сейчас под холод ее вишнево-карих глаз. — Чего Вы боитесь?             — Наверное, меня пугают неудачи, — не решаясь закурить рядом и просто намеренно вдыхая мешающийся с ее кисловатыми духами сигаретный дым, зачем-то признался я. — А чего боитесь Вы?             — О, это просто: я боюсь засыпать.       Мне показалось, что она снова пошутила, когда дым от сигарет скрыл за собой ее очередную усмешку. Я по-прежнему не понимал, когда она издевалась, а когда была предельно серьезна.             — Подвезете меня домой? — только и спросила она, потушив даже наполовину не докуренную сигарету об оруглые железные перила лестницы за своей спиной. Я молча кивнул, чувствуя, как дым исчезает без сигареты и становится все менее и менее заметным на фоне ее едва ощутимых духов. Кажется, это были цитрусовые? И еще немного хвои, потому что оседающая кислинка приятно раздирала мне легкие и нос.       Когда через несколько минут мы уже сидели в моей, как писали в катологе, популярной три года назад черного цвета тесле, я думал о том, что во всем было виновато дописанное мной этим утром заявление об увольнении. Потому что смирившись с мыслью о том, что мы живем один раз и поэтому можно увольняться, я не мог объяснить сам себе, почему тогда нельзя связываться с людьми вроде брюнетки, сидящей на переднем пассажирском сидении рядом со мной.       Когда поздно вечером мы доехали в полной тишине до ее дома, она бросила мне вежливое «спасибо» и, словно таксисту, засунула за зеркало заднего вида красноватую банкноту — десять евро — а после исчезла в одном из зданий. Я не решился возразить, она не была похожа на человека, который хотел, чтобы я задержался с ней рядом. Поэтому решив, что ей нужен был только проезд до дома, я с облегчением вздохнул, словно пытался скрыть от самого себя, что был немного растроен.       Заявление, которое я, в спешке сбегая из-за барной стойки, забыл где-то на столе, уже завтра будет отнесено мной боссу, думал я. Когда меня уволят, я займусь… чем-нибудь другим, о чем пока что не думал, и больше никогда не встречусь с ней.       Прежде чем уехать, я снова взглянул на здание, в котором она исчезла. Но на улице было тихо, некоторые ближайшие дома уже ложились спать, и в какой-то момент я перестал быть уверен, была ли она сегодня действительно настолько скучающей, чтобы заговорить со мной, или же я зачем-то приехал в этот район в полном одиночестве.