2 • Бесмысленные фамилии

      Заявление, как и в среду, по-прежнему лежало где-то на барной стойке, но я старался об этом не думать. Почему-то именно теперь, когда все было готово, я не мог решиться на главное, и даже снова объяснить себе почему.       В прошедшие три дня я бежал от этого «почему» так долго и старательно, что в какой-то момент пришел к выводу, словно заслуживаю медаль за бег на длинные дистанции, или что там обычно дарят в такие моменты.       Я возвращался на работу, делал заказы и старался не думать о пустующем стуле за барной стойкой в углу под кондиционером. По крайней мере, в «Tonight» холодный воздух был относительно бесплатный: закажи себе один напиток и сиди под кондиционером сколько захочешь. С улицы, стоило очередному гостю открыть дверь в бар, словно бродячая собака бился о столы и стены горячий сухой ветер, и некоторые гости приходили сюда, чтобы не сжигать электричество на охлаждение дома. А ее все не было.       Дни тянулись однообразнее, чем когда-либо. Я знал, что утром встану, приму душ и с мокрыми волосами, переодевшись, пойду на работу, завтракая по дороге приготовленным вчера вечером сэндвичем. В обед будет много клиентов из-за жары, вечером — завал по работе из-за едва появляющейся прохлады. Когда вернусь домой, я проверю холодильник на наличие еды, сделаю очередной сэндвич, поужинаю и, почитав несколько страниц купленной из интереса к обложке книги, лягу спать. И в моей жизни снова не будет ничего интересного, потому что до воскресенья еще нужно ждать.       Но в воскресенье, которого я ждал со среды, она не пришла. Не пришла, потому что никогда мне этого не обещала, поэтому я продолжал работать и каждый раз вздрагивал, стоило двери открыться, запуская в бар очередной поток горячего ветра и очередного гостя.       Воскресенье, которое я ждал, заканчивалось, а она не приходила. Не появилась она и в понедельник на следующей неделе. И только в четверг у меня среди ночи зазвонил телефон. Не понимая, кому я мог понадобиться в такое время, я поднял трубку, заметив в темноте на слепящем экране только одно: то, что номер был незнакомый.             — Спите? — поинтересовался женский голос на другом конце телефона, и я даже сквозь проходящий сон понял, что это была она.             — Спал, — аккуратно поправил ее я. — Минуту назад, примерно.       В телефоне, словно предчувствовав мой ответ, поспешно заговорили:             — Извините, что разбудила. Просто мне не спалось, и я подумала, что хорошей идеей будет приготовить суши…             — Так?.. — внимательно слушая и все еще лежа в постели, я искренне старался уловить смысл чужих слов.             — Терияки или васаби?             — Вы едите васаби? — удивился я.             — Я ем все, что хорошо сочетается, — отозвалась она. — Кстати, если поторопитесь, то тоже успеете попробовать. Я мучилась над ними почти весь вечер и ночь, а количество не рассчитала.             — Я приеду, — зачем-то согласился я.             — Только поторопитесь, иначе я просто выкину все это в мусорку. Не люблю долго ждать.       Не заинтересованная в моем ответе, японка повесила трубку раньше, чем я успел что-либо сказать. На экране телефона загорелось время, из плюсов которого было только отсутствие пробок на дороге, и я молча смотрел на него с минуту, пока экран наконец не погас. Оставшись без света, комната снова погрузилась в темно-синие предрассветные сумерки: пока что еще черничное небо обещало утреннее тепло.       Стараясь думать о своем решении как можно меньше, я натянул на тело белую рубашку, в которой обычно выходил на смены. Потом (решив, что это слишком официально) сменил ее на темную футболку. Из шкафа пришлось выбрать немного более приличные брюки чем те, в которых я ходил последние несколько дней из-за стоящей на улице температуры, и захватить с собой лежащие на полке среди одежды ключи от машины. Вообще, нельзя было сказать, что я особо помнил здание или дорогу. И все же я его узнал: дом, в котором жила брюнетка, был таким же одиноким, как и она сама. Казалось, рядом стояли абсолютно идентичные здания, но конкретно в этом все равно оставалось что-то особенное, словно струившееся из окон и дверей одиночество было заложено как часть здания еще на этапе его проекта.       А она ждала меня у подъезда. Закутавшись в явно большую тонкую рубашку, которая (несмотря на то, что сама японка была ниже меня всего на полголовы) доставала ей до колен, брюнетка с убранными за уши волосами меланхолично перебирала в руке ключи от своей квартиры. Заметив меня, выходящего из припаркованной машины, она дружелюбно улыбнулась и, привлекая к себе внимание, подняла руку так, что ее рубашка невольно задралась чуть выше бедра, обнажая красивые ноги в легких, возможно пижамных шортах.             — Привет, — помахав мне рукой, прошептала она.             — Привет, — поняв ее старание не разбудить соседей, так же тихо отозвался я.       Ничего больше она не сказала: только открыла дверь и, стараясь не выходить из моего поля зрения, поспешила в сторону лифта. А я вдруг заметил, что от ее рубашки теперь пахло вовсе не хвоей и цитрусами: теперь это был мускус, кожа и даже остывший после дождя в лесу мох. Так зачастую пахли рубашки у мужчин, чей возраст еще не доходил до сорока, но был уже далеко за двадцать, чья карьера «белого воротничка» была уже достаточно хороша для того, чтобы иметь подругу, но еще недостаточно стабильна, чтобы иметь любовницу и жену, и кто не отвечал на звонки поздней ночью, предпочитая авантюрам подруги спокойный сон. Поэтому, возможно, я просто подменял сегодня кого-то. Кого-то, кто, вероятно, даже не ответил на звонок.       Оказавшись вместе со мной в лифте, она, словно прочитав мои мысли, безразлично уставилась на светящиеся кнопки, едва ли не спонтанно решившись объяснить:             — Мы больше не общаемся. Просто в такую жару ходить в рубашке удобнее, чем в чем-либо еще. Но его запах пока что не выветрился, а я все не успеваю отнести одежду в стирку.             — Вы можете мне не объяснять, — аккуратно напомнил я. Хотя в душе меня определенно радовал тот факт, что шанс того, что я здесь просто заменяю кого-то, уменьшался. От этого даже становилось легче жить.       Наконец, лифт остановился и, со скрипом раздвинув перед нами свои железные двери, замер, словно выпроваживая нас вон. И мы, послушавшись, действительно вышли.       Ее квартира располагалась в конце коридора и изнутри напоминала хаос посреди пустоши: выставленная в странном порядке мебель из нескольких плетеных стульев, темного и тонкого стеклянного стола, черного дивана с белыми подушками (который, похоже, служил и постелью) и столешницей, на которой была перевернута вверх дном и разбита вся посуда.       То, что происходило в этой небольшой, но дорогой двухкомнатной квартире, все больше заставляло меня думать о том, что я и она были из разных реальностей. И ее, к сожалению, реальность, была мне не ясна.       Пока брюнетка готовила суши в доме, в котором, вероятно, произошло ограбление, окна в ее квартире не разбивались, нет, они осыпались: подобно снежной лавине сползали вместе с разбитыми, словно паутина, трещинами и застывали, образуя стеклянное море или, вернее, море из стекла.             — Не советую снимать обувь, — предупредила она меня с порога, включая искусственно-белый электрический свет. — Я не планирую убирать стекло.       Удивленный подобным отношением к своей квартире, я, сощурившись из-за внезапного источника света, молча следовал в тот угол, в котором в конкретно этих четырех стенах начиналась кухня. А она тем временем шла по хрустящему из-за стекла под ногами полу так, словно вандализм в этом районе был обычным делом, и переживала совсем не из-за выбитых грабителями окон и перевернутой квартиры: ее, судя по всему, волновала только потерявшаяся во всем этом беспорядке ее любимая заколка для волос.       Не придумав другого способа, как убрать волосы, японка одной рукой с шумом смела со столешницы весь разбитый хлам вниз, на пол, достала из столовых приборов в шкафчике металлические палочки и, взяв одну из них, обернула вокруг нее свои волосы, закрепляя темно-кофейного цвета пряди в пучок.             — Один человек сказал, что я должна переехать отсюда как можно скорее, — добравшись до холодильника, призналась она. — Дело в том, что в последнее время в этом районе участились случаи ограблений и даже убийств, и вот моя квартира не стала исключением. Вы, кстати, что будете пить? У меня есть только саке, шампанское и спрайт.             — А вода? — на всякий случай спросил я.             — Была еще на прошлой неделе, — задумчиво пожала плечами брюнетка. — Потом что-то, что вломилось сюда, сломало кран, и с тех пор я просто сижу здесь, за столом, и наслаждаюсь видом. Ни тарелок, ни приборов, ни кружек… Глупо, наверное? Не съезжать из выпотрошенной и уже выставленной на продажу квартиры только из-за привычного пейзажа за окном.       Брюнетка, задав этот вопрос скорее в очередной раз себе, достала из холодильника нагревшуюся бутылку саке; примерно так я и понял, почему из всего света у нее был только болезненно-белый, вытащенный из шкафа и словно раньше принадлежавший больнице ночник — до всех остальных приборов и мебели, включая разбитую на потолке люстру, осколки которой сейчас валялись у меня за спиной и под ногами, уже добрались те, кто был здесь до японки и меня.             — А что в другой комнате? — наблюдая за тем, как брюнетка ставит на стол упаковку только что доставленных из ресторана суши, поинтересовался я; теперь было очевидно, что еда была всего лишь предлогом для ночной встречи.             — Душ и выход на пожарную лестницу.       В этот раз брюнетка не соврала. Как я позже убедился сам, ее квартира действительно имела выход на пожарную лестницу (о чем сама японка упоминала при любом удобном случае). Небольшим «балконом», как она это называла, служили железные перила, и единственной преградой перед ними было окно. Получалось, что для того, чтобы попасть на пожарную лестницу, было необходимо выйти на улицу через окно и, удерживаясь на одном только подоконнике, шагнуть в сторону лестницы. А я почему-то знал, что каждый раз она делала этот шаг так уверенно, словно надеялась однажды оступиться. И даже не мог представить, что происходило у нее в голове в тот момент, когда она впервые решилась на подобное.             — Почему именно среда и воскресенье? — потянувшись к упаковке с суши, спросил я. — Вы приходите в «Tonight» только в эти дни, а иногда не приходите и вовсе.       Брюнетка, закончив расставлять два стеклянных чоко для саке, уселась на стул напротив, и я невольно почувствовал себя следователем на допросе.             — Сначала я отдыхаю от недели посреди нее, а потом стараюсь забыть о том, что неделя уже прошла, в воскресенье. Вам не кажется, что время начинает лететь несправедливо быстро как раз тогда, когда хочется, чтобы оно остановилось?       Возможно, она говорила о скором переезде, а возможно, о моей компании. Но почему-то рядом с ней я терял всю острость языка, которой несомненно обладал в любых других случаях, и просто слушал, замечая, как приятно звучит ее голос. В какой-то момент мне показалось, что с моей стороны это, должно быть, выглядит грубо. Я пододвинул ближе к себе одно из чоко и сказал:             — Если хотите, можете обращаться ко мне на «ты».       Брюнетка, окунув в острый соус суши, кивнула и заговорила, словно пробуя, насколько хорошо звучит мое предложение:             — Во что ты веришь, Эймс?             — Очевидно, в науку, — не задумываясь, ответил я. — На данный момент она — самая надежная вещь из всех, что существуют. А во что веришь ты?             — Я верю в то, что не смогу жить вечно.             — Но ты бы хотела?       Брюнетка, задумавшись, положила суши себе на язык и, прожевав, пожала плечами:             — Одновременно и да, и не очень. Я бы хотела жить, имея возможность узнавать новое. К примеру, если бы я могла заниматься вещами, которые мне интересны, достигать в них максимума и потом заменять их другими, то я бы жила вечно. Но у меня не было такой возможности даже с одним увлечением, которое почти стало моей работой. Так что… — она улыбнулась, и эта улыбка вдруг показалась мне грустной. — …нет, я не хотела бы жить вообще. А ты?             — Я специализировался на технических науках и поэтому знаю, что жить вечно невозможно.             — Ну и дурак, — она слегка наклонила голову в бок, и ее улыбка вдруг снова стала привычно-яркой, заговорщицкой. — Технологи как раз должны верить в будущее больше, чем кто-либо другой, чтобы потом его создавать.       Я чувствовал, что она не верит в то, что произносит. Довольная вкусной едой и компанией, японка была похожа на лучи солнца, пробивающиеся сквозь толщу льда на каком-нибудь забытом людьми озере. И несмотря на то, что сверху, надо льдом, сверкало солнце, под водой все еще была оглушающая, давящая на сознание пустота.       Она болтала обо всем, что ей казалось на данный момент интересным: это был ее способ скрываться. И чем больше я считал, что узнаю ее в этой криво идущей беседе, тем меньше она рассказывала о себе на самом деле. Она так и оставалась для меня незнакомкой, только теперь, разве что, «моей».             — Почему ты так много говоришь о других? — запутавшись в именах и фамилиях, которые слышал впервые, зачем-то вдруг спросил ее я.             — Потому что их жизнь интереснее моей, — улыбнулась моя Незнакомка. — Будь все иначе, и я бы не помнила даже их имена, не говоря уже о подробностях жизни.       Заметив, что я не знаю никого из названых ей людей, японка подняла чоко и, наклонившись над столом чуть ближе ко мне, загадочно заговорила:             — Я слышала, вчера в соседнем районе на людей напала дикая кошка размером с пантеру.             — Шутишь? — прекрасно помня ее прошлую выходку, недоверчиво спросил я.             — Да если бы, — словно задетая моими подозрениями, нахмурилась брюнетка. — Я сама не хотела в это верить, а потом услышала об этом в новостях… Так ты ничего об этом не знаешь?             — Нет, — снова слегка озадаченно признался я. — А по какому каналу об этом говорили?             — Не помню… Но там всегда новости идут, кажется. Очень скучный канал. Я его обычно сразу пропускаю, но в этот раз там рассказывали о трех пострадавших из-за пантеры размером с форд. Если я правильно помню, она вышла со стороны дворца из Люксембургского сада, съела одну особо старую женатую пару на скамейке, которая приняла ее за голубя, и еще одного мужчину-изменщика, который это заслужил. А потом закусила железной табличкой с надписью «Добро пожаловать!» и скрылась в неизвестном направлении, — с серьезным выражением лица продолжала она. — Ужасно, правда?..             — Ты пробовала звонить в полицию? — поняв, что брюнетка снова издевается, ответил я. — Было бы неплохо узнать, поймали ли ее, а то ведь может опасно выходить на улицу…             — Так я и звонила! — с энтузиазмом отозвалась она. — А они сказали, что я должна прийти в полицейский участок, чтобы получить от них бесплатную консультацию по обращению с дикими животными.             — А ты?             — А я сказала им «Да поможет вам Всевышний или Его Превосходительство!» и повесила трубку.       Закончив с речью, моя Незнакомка продолжила мирно есть суши, а я все думал о своем. Скрестив руки на столе, я слишком заметно и неотрывно смотрел на ее острые, выпирающие из-под светлой рубашки ключицы. Мне не хотелось мешать нашим разговорам, не хотелось мешать ей пить. Но мой взгляд сам скользил с продолжающего пустеть прозрачного чоко в ее руках, поднимался чуть выше, на ее кисти, и наконец застревал там, где находиться не имел никакого права, но определенно устраивался лучше всего: на ее худых плечах и ключицах. А она замечала этот случайно застывающей на ней взгляд, но ничего не пыталась сделать; и тогда мне казалось, что такие моменты переворачивали что-то только во мне одном.             — Тебе ведь некуда идти, верно? — аккуратно спросил ее я. Вместо ответа она, соглашаясь, кивнула. — Я живу один, на работу ухожу рано, но тихо. Домашних животных нет. Соседи и район, правда, сомнительные, но…             — Я согласна, — спокойно перебила меня она. — Вещи уже собраны, можно будет занести их завтра утром.       Я, поддерживая идею, тоже кивнул, и больше мы об этом не говорили. Как сейчас помню, единственным, что крутилось у меня в голове в тот момент, была догадка: я подобрал свою Незнакомку, словно бездомную кошку. Не столько из интереса, сколько из жалости.       В тот вечер мы переспали впервые: на той самой кровати, пол рядом с которой был усыпан стеклом, а окна — выходили в сторону Люксембургского парка. На утро возле помятой постели стояли две пары обуви: какая-то дорогая дизайнерская — ее, и вполне подходящая сейчас этой квартире темная, местами стертая из-за постоянного ношения — моя. Касаясь первых, с кровати свисал воздушный уголок белоснежного одеяла, и я, еще находясь в постели, не решался его поправить: так мягко он лежал на паре небольших светлых каблуков, отгораживая от них ту пару, что была темнее. А я лежал и пытался понять, кого из нас двоих — меня или ее, — защищало еще вчера обнимающее нас обоих одеяло.             — Оставишь номер и адрес, — едва приоткрыв глаза (лишь для того, чтобы убедиться, что я рядом), сонно произнесла она. — Я сообщу о своем переезде одному человеку и отвезу свои вещи к тебе, пока ты будешь на работе. На сколько я могу остаться?             — На сколько захочешь, — рассматривая разбитую люстру и идеально покрашенный белый потолок, ответил я. — Все равно одному жить намного скучнее, чем с кем-то.             — Я учту.       Спустя несколько минут она поднялась и, снова накинув на тело чужую рубашку и свои светлые шорты, забрала из моих брюк ключи от дома. Почему-то я даже не пытался этому мешать: я просто лежал и смотрел на то, как хрустит под ее каблуками, словно снег, стекло от разбитых окон и светильников.       Моя Незнакомка ушла из своей квартиры раньше меня, и вдруг я понял, что даже наступающее глобальное потепление никак не касалось сердца моей подруги. Она сама была как приближающаяся ядерная зима: внезапно овладевающий ей после проявленного тепла холод замораживал, образовывал многометровые корки льда и сохранял в живых только небольшой круг знакомых, который выбирала она сама.       И меня в списке выживших не было.