Сотри ошибки жизни, себя к примеру

Л-Эмира: — Хм… Похоже, в этом хаосе адекватная только я. А вы… трое. Мм… Человек, сестра и… «мисс Бабочка».   Она скривилась, словно смакуя собственное презрение. Её губы дрогнули в усмешке, и на миг показалось, что она даже подражает своей «помощнице» — той, с кем её разделяла пропасть непонимания. Разные взгляды, разные миры. Как физик и гуманитарий, которые не могут договориться, какой цвет у числа пять.   Эмити не успела и моргнуть, как Л-Эмира уже схватила её за руки, рванула вперёд и швырнула прямо к Луз, что была привязана у глухой стены, где не мелькали тени воспоминаний. А затем, с той же лёгкостью, что и воздух вокруг, соткала новые путы, связывая Эмити.   Она могла это сделать. Левое и правое «я» Эмиры владели этим разумом. Они могли создавать из пустоты, потому что сами *были* пустотой. А простые ведьмы, люди? Они были ничем.   Луз: — О, привет, Эмити!   Эмити вздрогнула. От её лица нервно дёрнулся глаз. Радость Луз в этой ситуации резала слух хуже тупого лезвия по коже.   Л-Эмира тем временем подошла к одной из проекций. Взглянула на пульсирующие капли воспоминаний — ложь и правда перемешались в странную, болезненную мешанину. Вот и причина. Вот тот, кто разворовывает реальность, стирает грани.   Эмити только раскрыла рот, но Л-Эмира уже её перебила.   Л-Эмира: — О, да я знаю, что ты спросишь, Блайт. Ты слишком предсказуема. "Почему ты это делаешь?" Да чтоб Эмира не захлебнулась в своём собственном дерьме, вот почему. Негатив её топит, а я помогаю. Ммм… Короче, иди нахуй, я забыла слово.   Она хмыкнула и сделала странное движение левой рукой, будто насмешливо копировала саму себя.   Луз, не теряя времени, старалась ослабить верёвки. Она водила ногами по полу, пока не заметила: её кроссовки оставили след. Замерла. В её глазах мелькнула мысль. Она прошептала что-то Эмити. Та кивнула.   Эмити: — Но если ты будешь менять её воспоминания, она снова и снова будет повторять свои ошибки.   Л-Эмира: — Не будет. Я оставляю важные вещи. То да сё.   Эмити: — А если кто-то поймёт, что её истории не совпадают? Её могут посчитать лгуньей.   Л-Эмира: — И?   Эмити: — Если близкие узнают о лжи, они перестанут ей доверять.   Л-Эмира: — «Не будут доверять, не будут доверять»… — она передразнила Эмити издевательским тоном, мотая головой. — Я знаю, что для неё лучше. И тебя это вообще не касается. Даже твоя подружка тут сидит и молчит, вон. Учись, Блайт, эхх, как жаль что у нас одна фамилия, позорище, Блайт - Блять.   Она даже не смотрела в их сторону. Не замечала, что Луз уже начертила на полу глиф. Острый ледяной осколок разрезал её путы. Затем ещё один. Через мгновение Эмити была свободна.   Они переглянулись.   Эмити: — А дальше?   Луз: — Не знаю…   Эмити: — Хм. Может, я знаю. Правая сторона.   Рывок. Тяжёлый звук открывающейся двери. Л-Эмира дернулась, но было поздно — они уже прорвались в правое полушарие и с грохотом захлопнули дверь.   Эмити: — Луз, в колокольчик!   Луз быстро достала колокольчик Иды и позвенела. Тишина.   В это время, у Иды… Ида стояла в дверях Совиного Дома, хмуро глядя на курьера.   Курьер: — На этот адрес была заказана посылка.   Ида: — Я не заказывала тарелки с лошадьми! Звон колокольчика остался неуслышанным. Луз страшно Луз чувствовала, как её сердце грохочет, пытаясь вырваться из груди. Оно билось о рёбра, словно запертая птица, мечущаяся в клетке, безумно, отчаянно, в попытке найти выход. В горле стоял ком, дышать было трудно — воздух становился вязким, словно невидимые руки пытались утянуть её в глубину. Колокольчик дрожал в её пальцах, но каждый звон звучал пусто, как эхо в бесконечной темноте. Он был бесполезен. Никто не откликался. Никто не знал, где она. Никто не придёт. Страх забирался под кожу, холодный, липкий, как тонкие ледяные пальцы, скользящие по позвоночнику. В голове шумело, мысли метались в панике, сталкиваясь, разлетаясь осколками: «Почему Ида не отвечает? Почему никто не слышит? Что, если никто и не услышит? Что, если мы застряли здесь навсегда?» Её дыхание сбилось, короткие вдохи, будто лёгкие сжались, не пуская воздух внутрь. Грудь сдавило, как будто вокруг неё сжимались невидимые кандалы. Она не могла сосредоточиться. Всё, что она слышала, — это шум в голове, и громкий, слишком громкий стук сердца. Позади — дверь. Позади — она. левая сторона.. Мысль о ней заставила пальцы Луз похолодеть, а позвоночник заледенеть. Л-Эмира осознает, что они сбежали. Она уже идёт за ними. Медленно. Бесшумно. Как тень, которая не принадлежит этому миру. А если она их поймает? Перед глазами потемнело. Она попыталась моргнуть, но темнота не исчезала, только росла, заполняла собой всё. Если она их поймает… Что тогда? Вернёт назад? Сотрёт воспоминания? Заставит поверить в ложь? Что, если они никогда не узнают, что выбрались? Что, если они уже проиграли? Воздуха не хватало. Мысли ломались, сознание тонуло в панике. И вдруг… Рывок. Что-то прорвало эту темноту, прорезало её, как нож. Шум в голове на мгновение стих. Сердце всё ещё гремело, но в этом громе больше не было безысходности. Страх не исчез. Но теперь он не управлял ей. зеркала чужой жизни.. они двое буквально в голове другой ведьмы Луз чувствовала, как страх царапает её изнутри, но не могла удержаться — она оглянулась. Мир вокруг дрожал, словно зыбкое отражение в воде, и по обе стороны коридора тянулись картины, впаянные в воздух, как застывшие окна в чужие воспоминания. Они не светились, не пульсировали магией, как в галерее Л-Эмиры. Они просто были. Реальные. Луз лишь оглядываясь вокруг стараясь найти еще выход или.. или еще что-то.. Луз заметила одно из воспоминаний Детская комната. Маленькая Эмира сидит на полу, разложив перед собой книги. Их страницы покрыты схемами и заклинаниями, но её взгляд расфокусирован, пуст. За её спиной — младший брат, вжавшийся в стену. Что-то сломано, обломки лежат на полу. Кто-то за кадром кричит, голос хлёсткий, резкий. Девочка даже не вздрагивает, лишь машинально листает книгу, стараясь не слушать. Луз моргнула. Картинка погасла, Луз перевела взгляд на другую картину. Осенний вечер, ярмарка. Толпа смеётся, разноцветные огни вспыхивают в воздухе. Среди людей — трое подростков, подростков с одинаковыми зелеными волосами. Эмити и Эдрик, хохоча, тащат Эмиру к шатру гадалки, но та сдержанно улыбается, сопротивляется. В её глазах — странная печаль, спрятанная за весельем. Её руки крепко сцеплены перед собой, словно она боится разжать пальцы и позволить себе расслабиться. Луз сжала кулаки, переводя взгляд дальше. Глухая комната, книжный свет. Эмира сидит за столом, её лицо в тени. Голову она склонила над страницами, губы чуть шевелятся — она что-то перечитывает, заучивает. На её плечах плед, а в чашке остывший чай. На краю стола — бумажка с размытым чернилами словом: «Хватит». Картины менялись одна за другой. Эмира и Эдрик под одним заклятием, прячась от дождя. Другое воспоминание Эмиры Эмира в одиночестве, уткнувшись в старый дневник. Луз замерла. Она чувствовала, как нарастает дрожь. Реальная Эмира. Настоящая. Не вырезанная, не очищенная от негатива, не переписанная. Она не была простой. Не была идеальной. Она была живой. Но Л-Эмира пыталась это стереть. Луз сглотнула. Впереди был коридор. Позади — опасность. И правда. Правда, запертая в этих стеклянных картинах, холодная и горькая, но такая настоящая. Луз вновь заметила одно из воспоминаний Воспоминание дрожало, будто пленка старого фильма, прокрученная слишком много раз. Луз не хотела смотреть, но взгляд сам скользнул вглубь, и воспоминания в картинах играли сами по себе даже когда не заходишь в них Отец стоит в дверях. Аладор высокий, его силуэт кажется слишком тёмным в приглушённом свете. Лицо напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Его руки сжаты в кулаки, а голос, когда он говорит, тяжёлый, давящий, ползущий под кожу. — Ты опять позоришь нашу семью, — его слова звучат не громко, но в них есть вес. Громогласная тишина между ударами молота. Перед ним — Эмира. Она стоит прямо, как натянутая струна, но плечи предательски дёрнулись. Её выражение лица — идеально ровное, почти надменно-спокойное, но в глазах что-то дрожит, как пламя, которое вот-вот задушит ветер. — Я ничего не сделала, — её голос звучит спокойно, почти нагло. Почти. — Ничего? — Аладор делает шаг ближе, и Эмира невольно напрягается. — Ты называешь это «ничего»? Он бросает на стол какой-то листок — Луз не успевает разглядеть, что на нём. Но, судя по тому, как у Эмиры чуть вздрагивают пальцы, это что-то важное. — Ты подводишь семью. Ты насмехаешься над нашими традициями. Ты не думаешь о будущем. Ты — разочарование. Удар. Луз моргнула. Это случилось слишком быстро. Рука мужчины взметнулась, ударив Эмиру по щеке, и её голова дёрнулась в сторону. Глухой звук удара резанул по воздуху. Она не вскрикнула. Только шумно вдохнула, сцепив зубы. Левой рукой нащупала край стола — поддержала себя, не давая упасть. — Хватит, — пробормотала она, но голос был неуверенным. — «Хватит»? — его усмешка была холодной, жёсткой, как сталь. — Тогда начни вести себя как подобает. Второй удар. Теперь она зашаталась, но всё равно не позволила себе упасть. Щёку жгло, но Эмира стояла. Стояла, хотя в глазах заплясали чёрные пятна. Третий. На этот раз её согнуло. Отец уже не сдерживал силу. Он держал её за плечо, чтобы она не могла просто отступить назад, не могла убежать. — Никаких больше ошибок. Я ясно выражаюсь? Она молчала. — Ясно? Только тогда, после болезненной паузы, она кивнула. Её голова всё ещё опущена, дыхание тяжёлое, но она не плачет. Не смеет. Отец отпускает её с недовольным вздохом, поправляет одежду, как будто только что вытер пыль с мебели. — Не разочаровывай меня снова, — говорит он напоследок, прежде чем выйти из комнаты. Дверь закрывается. Эмира остаётся одна. Она медленно поднимает голову, смотрит в зеркало. Лицо у неё бледное, на щеке темнеет красный след. Она касается его пальцами, но тут же отдёргивает руку, как будто обожглась. Её грудь тяжело вздымается. Луз не могла отвести взгляд. Она видела, как в глазах Эмиры что-то меняется. Как тонкие трещины пробегают по стеклу её самоконтроля. Как её губы дрожат, но она прикусывает их, чтобы не позволить себе слабость. Потом — глубокий вдох. Маска снова на месте. Она поворачивается к двери, ведёт плечами, будто сбрасывает с них невидимый груз. И уходит, как будто ничего не произошло. Как будто этот момент никогда не существовал. Но Луз его видела. Видела настоящую Эмиру, ту, которую пытались сломать. Ту, которую Л-Эмира хотела стереть. Луз оглядывается на еще одно воспоминание Семейный ужин. Длинный стол, накрытый дорогой скатертью, ровные ряды тарелок и бокалов, тусклый свет свечей, который делает всё ещё более строгим, официальным. Маленькая Эмира сидит на своём месте, нож в правой руке, вилка в левой. Она изо всех сил старается — зажимает кусок мяса, пытается провести по нему ножом, но он не поддаётся. Слишком жёсткий. Или, может, её руки слишком слабые. Она снова надавливает, но нож скользит в сторону, чуть не срывается из пальцев. Девочка морщит лоб, губы упрямо поджаты. Рядом Эдрик уже режет свой кусок. Аккуратно, ровно. Получается идеально. И вот он уже улыбается, подняв взгляд на отца, в надежде на похвалу. Аладор замечает. Отрывается от еды, смотрит на сына и… кивает одобрительно. — Молодец, — говорит он ровно, почти лениво, но гладит Эдрика по голове. Эмира слышит этот голос. Она видит этот жест. И её пальцы сильнее сжимаются на ноже. Но мясо всё равно не режется. Её руки ещё слишком маленькие. Отец переводит взгляд на неё. Пауза. Тяжёлая. Презрительная. Никаких слов. Только оценивающий, равнодушный взгляд. Как будто он уже знает: она не справится. Как будто он не удивлён. Маленькая Эмира сжимает губы, прячет вспыхнувший в глазах стыд. Она опускает голову, стараясь, чтобы волосы скрыли её лицо. И вдруг — чьи-то теплые руки ложатся поверх её маленьких пальцев. — Давай помогу, дорогая, — мягкий голос матери. Одалия берёт её руку, аккуратно направляет. Нож легко проходит через мясо, ровно, без лишних усилий. Эмира смотрит на тарелку. Расслабляет плечи. Но не смотрит на отца. Она не хочет видеть его взгляд. – Блять.. — тихо говорит Луз, и только потом оглядывается на Эмити.. — Эмити?