Пролог - Трещины

По всему окружению в лесу стоял ужасный запах жженых перьев и закоптившегося мяса. Курица, или, вернее сказать, еще цыплёнок, которого, накрепко связанного, заживо бесцеремонно бросили в ярко пылающий огонь, теперь заживо сгорал, еще какое-то время пытаясь улететь – не вышло. Крылья, заранее отрезанные, отправились следом за хозяином. Убежать тоже не вышло – палы крепко-накрепко завязали тугой проволокой, дабы птица не убежала. Пробовал кудахтать, словно звать о помощи – и тоже потерпела неудачу. Нет, клюв ей не выдернули, но очень крепко перевязали тугой нитью, а потому лишь из груди пару раз вышел сдавленный звук, прежде чем птица замерла навсегда. Подул ветер, и огонь, словно карточный домик, "сложился" под его напором, заставив мужчину прикрыть лицо предплечьем на уровне глаз и замолчать. Молитва, которую он проговаривал так старательно, отчаканивая каждое слово, затихла, словно его тоже потушили вместе с костром. Два карих ока, уставших за последние полгода настолько, что теперь, казалось, их темнота поглощала даже редкий свет теперь уже тлеющих дров. Черный дым, теряясь в тени, пополз по земле, как кобра, разыскивающая жертву для поглощения, разнося с собой отвратительный смрад сгоревшей туши. Но дым нашел лишь ноги Мурингтона, наполовину закрытие хитоном и туго перевязанные лентами обуви настолько, что казалось, одно неловкое движение – и обувь пойдет по швам. Уже даже не удосуживаясь затушить остатки углей и обгоревшую курицу, которую теперь, вероятно, скормят псам (а может, и людям, если ситуация станет еще хуже), мужчина делает несколько шагов к костру. Не бережа обуви, он становится на остатки еще пару минут сильно горевшего огня, и берет курицу в районе шеи, чтобы достать. На самом деле, ему было жаль эту птицу. Как бы лицемерно с его стороны это не было — ему ведь нравилось мясо на вкус, — но жалко. Птице ведь живьём отрубили крылья и бросили таким же живьем в костер. Но жертва – есть жертва, и эту жертву боги уже вот 6 месяцев отчаянно отказываются принимать. Может быть, они все это и наслали. Может быть, Богам осточертело наблюдать за грехами людей. Но ведь были и невинные дети среди грешников. Глубоко вздохнув, Клэй развернулся на пятках и зашагал прочь от теплых остатков, все так же держа птичьий труп в руках. Все больше людей ищут убежище в церкви – и все больше людей теряют любую надежду. Колоны величественных зданий начинали медленно трескаться, как и вера Клэя в существование неведомых людей на небе, которые должны были бы защищать невиновных и наказывать злодеев. Сначала Клэй и вправду верил, что они это заслужили, как то и твердила церковь. Что боги отвернулись от людей. Но потом, видя плачущих детей, отчаявшихся мужчин и разбитых женщин, до жреца медленно начало доходить; либо Боги были хуже людей, либо дело совершенно не в них... А все из-за внезапного порыва ветра, произошедшего пол года назад. Мелкая чепуха, не так ли? Подует, и перестанет. Все тоже так думали. Да вот только ветер не кончался, нагонял тучи, закрывал солнце. Все больше и больше непогода вытесняла погожие деньки. Дни стали темнее, а ночи – холоднее и длиннее. Урожай стал гнить на огородах из-за нескончаемых дождей, не успев даже до конца созреть. А потом начала гнить и сама почва. Первые несколько месяцев помогали теплицы. А потом, они прогнулись, в прямом смысле этого слова, под ветром. У некоторых сорвались крепления. Куда-то в крышу прелетал камень, разбив и открыв воде с неба доступ к растительности. А ведь их предупреждали, что делать теплицы из полупрозрачной ткани и стекла – идея гиблая. Нужно было послушать ребят из Египта – вот у них, там, наверное, все хорошо. И так солнце вечно палило, так еще и с их умением строить – так и вовсе, наверное, проблем не возникло. Но потом, все стало ещё хуже. 57 дней назад пополз, неведомо откуда вышедший, красный туман, исчезнув спустя неделю. Но за эту неделю, их городок не досчитался около 200 людей, безвести исчезнувших в красном бедствии. И среди них была мать Орлиного, — как прозвали Клэя в этих местах, за его нос с горбинкой, зоркий глаз и справедливость, как бы неуместно не звучало последнее слово, — Ванда. А потому он и начал молиться еще усерднее, теперь уже прибегая к жертвоприношению в виде животных. Церковь действительно пыталась помочь. Но все, и работники, и прихожане, и прочие прекрасно понимали, что пока они не искоренят все это, беды не кончатся. Но, увы, после красного тумана, въезд и выезд из города строго запретили, а любой, кто пытался нарушить это — строго наказывался. Как именно наказывались смельчаки, никто не знал, но и проверять не спешил. Никто, кроме Мурингтона. Он нужен людям сейчас, он нужен, чтобы защитить их – и если надо, он пойдет против власти, против Хальбертов, даже против их дочери, с которой у жреца, вроде как, завязались неплохие отношения, пока те были на служении. Как минимум, они перекинулись парой фраз... Он прокрутил в голове план еще раз, заходя в храм и кидая в сторону будки сторожевого пса, который уже готовился начать рычать и громко лаять в темноту, где разглядеть вошедшего было нельзя, сгоревшую птицу. Своего младшего брата, Флетчера, осведомил он еще давно о своем намереньи бежать из города и попытаться найти суть всех бед. Конечно, парень с веснушками назвал его сумасшедшим. Пригрозился карой богов за непослушание данных властью указаний. Но не сдал, и не останавливал более. А потому и получил все нужные распоряжения, все сборники молитв, и большинство из оберегов, которые носил его старший брат себе. Не мог же Клэй оставить Мурингтона младшего без какой-либо защиты в такое время? Теперь у него было около 3-5 минут, чтобы уйти из храма незамеченным, пока собака будет расправляться с незапланированным приемом пищи. Достаточно, чтобы захватить заранее оставленный Флетчером под лестницей мешковатый рюкзак и выйти через двери храма. Может быть, он даже успел бы помолиться, да вот только некогда уже было. Может быть, он не пошел бы против законов, поднимись дым от костра вверх. Может быть, не врал бы сегодня своим "коллегам" о том, что после молитвы с жертвоприношением сразу же вернется в монастырь, чтобы закончить работу. Может быть, не подговорил бы Флетчера сказать этим же жрецам с утра, что Клэй всего лишь ушел на утреннюю молитву в лес, дабы быть ближе к природе, и проверить место после жертвоприношения. Но это лишь может быть. Может быть, все все равно бы закончилось так. Но он не мог позволить этому продолжаться. Так что, с тяжелым вздохом, он направился за ворота, стараясь сильно не шуметь рядом с чавкающей собакой, изо рта которой торчало несколько перьев, которые животное не шибко спешило выплёвывать. Идти Клэй решил пешим ходом. Пропади вместе с ним лошадь, все стало бы слишком очевидно, и тогда Флетчеру, как соучастнику, явно бы прилетело за уши. А так, его младший брат будет выглядеть в глазах других обманутым, сказать, что думал, что братец действительно ушел молится – и ему бы ничего не грозило. Мурингтон остановился, посмотрев вверх, в небо. Это тот город, в котором он вырос. Тот город, за который он стоит. Это словно бы уже маленькая частичка его души, которую сейчас он собственноручно оторвет от себя. Продолжая смотреть вверх, на небо, невесело усмехается. В груди что-то тяжело, будто там что-то затаилось — похоже было ощущение на то, как если бы в его грудную клетку запихали силой птицу, а та старательно бы била крыльями, пытаясь вырваться наружу. Хочешь, не хочешь, все равно, идти нужно. До рассвета еще около 6 часов, а вот до смены охранников на воротах, – около часа. И ему нужно будет за пять-восемь минут чудесным образом изловчиться уйти через ворота и отойти достаточно далеко, чтобы остаться незамеченным на случай, если кто из охранников решит глянуть за них. Клэй шел быстро, сбивая дыхание, спотыкаясь. Его некогда белоснежный хитон теперь был покрыт снизу пылью, грязью и слегка разорван у талии. Хотя "разорван" – слово слишком сильное. Скорее, теперь там выпирало пару ниток, смотрясь на парне, как вздыбленная шерсть. Он был готов понести наказание, если бы его поймали. Но он не был готов и дальше слушать, как люди молились о завтрашнем дне, захлёбываясь в собственных слезах, когда старики просили пощадить молодых, а молодые – своих родителей и детей. От одного только воспоминания о том, как взрослый шептал случайной маленькой девочке молитву со словами о том, что к детям Боги более склонны, он снова почувствовал острую боль в сердце. Каждый раз ему казалось, что орган выкручивают наизнанку, достают желудочки, выкачивают всю кровь и оставляют гуляющий ветер в грудной клетке. "Если ты всё-таки есть" — закончил мысленную молитву Клэй, на секунду остановившись и почувствовав, как дрогнула губа, — "Сохрани моего брата. Я столько лет упорно молился тебе и привязал людей, вся моя жизнь и душа была посвящена тебе. Молю, сохрани его в этой напасти. Он слишком молод." Взмолился мужчина в последний раз, прежде чем заметил огни факелов, как армия, выстроенных в ряд, и двух стражей с серьезным видом, стоящих у ворот. Он остановился, и прислонился как можно ближе к земле, начав подбираться ближе сквозь кусты. Руками он шаркал по земле, надеясь, что сейчас его не цапнет за палец змея и он не упадет тут же. Конечно, змея раньше почиталась, как Бог плодородия... ... Но что-то Клэю не очень хотелось пасть тогда, когда он был так близок к тому, чтобы оказаться далеко. Учитывая, что с приходом новой веры, которую застали прародители Клэя, змеи начали ассоциировать совершенно другую сторону...