Часть 19. Наказание

Гермиона рассматривала свою правую руку. На предплечье красовалось налившееся кровью слово «грязнокровка». Вырезать слова на теле жертвы оказалось любимым занятием не только покойной Долорес Амбридж, но и здравствующей Беллатрисы Лестрейндж. Темный Лорд пока еще не решил, что конкретно делать с Гермионой, но это не остановило его верную соратницу от ежедневных измывательств над пленницей. Белла приходила по утрам, изредка прикладывала девушку очередным круцио, а потом вдумчиво, со смаком, заново вырезала у неё на руке понравившуюся фразу. Слизывала выступившую кровь… И хохотала, хохотала, хохотала… Ну хоть кому-то это занятие поднимало настроение… Лишь прорезавшийся за последние пару лет сарказм позволял Гермионе не сойти с ума… Прежде чем уйти, Пожирательница тщательно, с любовью, смазывала рану Гермионы ослабленной настойкой растопырника. Втирала всякие мази, массировала, забинтовывала… В общем, наслаждалась своим творимым шедевром. Шрам заживал, но оставался, с каждым днем резьбы по коже выступая все чётче. Это была далеко не забота, нет. Беллатриса «лечила» девушку лишь для того, чтобы продлить себе удовольствие и не накликать беду… Чего не заметила сама гриффиндорка, воя от боли и дергая рукой в попытке выдернуть свою страдающую конечность из цепкой хватки своего палача, так это то, с каким жадным научным интересом вглядывалась ей в лицо Беллатриса. Вглядывалась. Изучала. Рассматривала. Вымачивала кровью платок. О чем-то долго и упорно думала… И все же отдаленная схожесть во внешнем облике со своей мучительницей не осталась незамеченной и сыграла свою роль в определении наказания для девушки. Не прошел и месяц, как Волдеморт подарил её своей вернейшей соратнице. Строго-настрого запретив убивать. Калечить было можно. Убивать – нельзя. Первый раз, когда Белла забрала её из камеры, запомнился Гермионе навсегда. Все началось очень подозрительно. Ей дали возможность помыться. Хорошо накормили. Сделали маникюр… На этом моменте Гермиона испугалась, но дальше стало только страшнее. Ей уложили волосы в прическу один-в-один напоминающую гриву хозяйки. Одели в наряд, с точностью скопированный с одного из платьев леди Лестрейндж. Раскрасили лицо… И поставили перед зеркалом. На Гермиону из отражения смотрели две почти идентичные Беллатрисы. Довольная своей выходкой, старшая женщина сумасшедше расхохоталась. В голову юной гриффиндорки закралась мысль, что теперь она станет живой куклой, в которую захотелось поиграть Пожирательнице. Ах, если бы… Больно схватив пленницу за руку, Беллатриса поволокла её за собой. После быстрой пробежки по коридорам, в которых они не встретили ни единой живой души, волшебницы оказались в другом крыле. В покоях, явно выделенных для Лестрейнджей, по какой-то причине все еще гостящих в Малфой-мэноре. - Руди! Раби! Смотрите, что у меня есть! – Гермиону грубо вытолкнули на середину комнаты, выставляя на обозрение вальяжно развалившихся на диване и попивающих крепкий алкоголь мужчин. Мужчины от вторжения хищно и как-то идентично вскинулись. Разобрать кто есть кто между братьями Гермиона с ходу не смогла. Маги были невероятно похожи. Не близнецы, но погодки с характерными фамильными чертами. - Ух ты, Беллз! А я тебе не верил! Особенно после проверки на родство, – азартно воскликнул показавшийся Гермионе чуточку более старшим волшебник, вероятно Рудольфус Лестрейндж и, поднявшись, с бокалом в руке стал нарезать круги вокруг переодетой гриффиндорки. – А неплохо получилось. Беллз, любовь моя, да ты мастер! Беллатриса на комплимент расхохоталась: - Руди, ты знаешь, как сделать комплимент женщине! Раби, ну же, давай сюда. Я же для тебя старалась! Рабастан отставил свой бокал, поднялся и ленивой походкой, в которой явственно прослеживались кошачьи нотки, направился к Гермионе. Обойдя, как и его брат до этого, девушку по кругу, он дошел до Беллатрисы, притянул ту за талию к себе и поцеловал в щеку. - Спасибо, дорогая. Она, конечно, не ты. Но сойдет! Мадам Лестрейндж захихикала, как малолетняя школьница, довольная своей проделкой. А до Гермионы наконец дошло, для чего Белле понадобилась она. Особенно в таком прикиде и макияже. Волдеморт подарил её своей самой верной Пожирательнице. Но выпросила у Темного Лорда Беллатриса её не для себя. Точнее, не только для себя (любимое хобби резьбы по телу еще никто не отменял). Но и для брата мужа. Для Рабастана, который, как известно, был давно и основательно влюблен в сумасшедшую жену собственного брата. Беспросветно влюблен, без малейшей надежды на ответ. Магический брак, то-сё… Восемнадцатилетняя девушка понимала, что её ждет и оказалась абсолютно права. Рабастан с ней не миндальничал. Нагнул прямо в соседней спальне, пока за стеной томно стонали Рудольфус с Беллатрисой. Было больно, неприятно, но… не смертельно. После краткого сброса напряжения, Лестрейнджи приказали ей не покидать апартаменты, подкрепив приказ воздействием на метку (у Беллатрисы были и такие полномочия), и куда-то удалились. Если верить их разговорам между собой, а они абсолютно не стеснялись пленницы, то их ждало какое-то важное задание от Темного Лорда. То ли членов Ордена Феникса погонять, то ли затаившихся Хогвартских студентов-грязнокровок поискать. Гермиона осталась одна в покоях Лестрейнджей. Девушка и не думала плакать. Она еще при пытках в темнице выплакала свою последнюю слезинку. Стенать, впадать в апатию или резать себе вены она тоже не спешила. То, что с ней только что произошло, было предсказуемо и… Мерлин прости… не так уж страшно. Рабастан оказался в постельных утехах довольно несведущ. Он не был специально груб. Не был скрытым извращенцем. Сорокапятилетний маг, просидевший почти двадцать лет в Азкабане, как-то не успел набраться опыта. Или подрастерял опыт, приобретенный по молодости. Гермиона и сама не сильно разбиралась в вопросе, но она была современной образованной девушкой, читающей уйму разномастной литературы и кое-что об этой стороне жизни знающей. Теоретически. И вот теперь ей стоило принять очередное судьбоносное решение. Она могла биться, как дралась и кусалась в свой первый раз. Или она могла принять неизбежное, затаиться, попробовать привязать Рабастана к своему телу, и… Что «и» Гермиона еще не готова была думать, но то, что подобная стратегия открывала ей больше перспектив, чем борьба за свою честь, она понимала. Она могла… она могла добровольно лечь под Рабастана. Она могла творить в постели сорокапятилетнего мужчины все, что сочла нужным и уместным. Она могла быть раскрепощенной шлюхой и надеяться, что об этом за пределами спальни никто никогда ничего не узнает. Был ли у неё другой выход? Был. Естественно, был. Она могла попытаться сбежать из мэнора (и она еще подумает на эту тему), она могла сбежать за грань (отвергается!), она могла ежедневно сопротивляться насилию (тупиковая стратегия). Да много чего она могла. Но Гермиона сознательно выбрала для себя путь спасения через постель. И пусть хоть кто-нибудь её за это осудит!