l глава. Танец безумия.

Город, в который, несомненно, перебрался Еврецкий, являлся как бы забытым богами и, возможно, самой судьбой уголком цивилизации. Тусклый, даже мрачный свет уличных фонарей едва проникал сквозь постоянный, не покидающий это место туман, который, казалось, наполнял воздух своим семенем. Соседние здания, в свои хаотическом, беспорядочном движении, оставляли ощущение, что они как бы внимательно и безмолвно наблюдают за проходящими мимо людьми. Каждое отдельное окно в этих зданиях напоминало пару безразличных, но настороженных глаз, готовых впитать твой страх и подавленное отчаяние. Это время, в своем движении, казалось, застыло, заполняя воздух вязким, удушающим ощущением звука. Еврецкий, опустившись на дно своей, так сказать, реальности, выбрал это странное место, совершенно потому что нигде больше не находил никакой цели, которая могла бы внушить ему надежду на продолжение борьбы за что-то важное. Когда-то он был обычным парнем, простым студентом с огромными мечтами, часто погружался в свои книги, наслаждаясь шумными разговорами с друзьями и тёплыми вечерами с девушкой, которые, кажется, ускользали из его жизни. Но теперь всё это, безусловно, казалось чужим, словно стёртым из его памяти тонкой плёнкой безумия, окутывающим его с головы до ног. Он был человеком с огромным мозгом в университете, принимавшем участие в умных беседах, а теперь сам оказался за той чертой, до которой так боялся добраться и которая внушала ему необъяснимый страх. Его тени, странным образом, стали разговаривать с ним. Не совсем, конечно, но мысли возникали и кружились вокруг одной и той же идеи: «Мир против тебя. Отпусти контроль. Позволь себе наконец жить так, как всегда хотел». И чем дольше он продолжал оставаться в этом навязчивом месте, тем труднее ему становилось сохранять хоть какую-то обыденность. Границы между собой и неправильным, между нормой и абсурдом, начали размываться, как краска на мокрой бумаге, испачканной несчастьями и сожалениями. И тогда, в абсолютно необычный момент, он встретил Еврюшу. Он впервые увидел его в кафе, этом небольшом, но уютном месте. Это место было как отдельным островком сравнительной жизни в этом мёртвом, безжизненном городе — источником приглушённого света, душистого запаха свежемолотого кофе и негромкой, мелодичной музыки. В тот день Еврецкий просто сидел за столиком у окна, рассматривая свои руки, как выяснится позже, пытаясь вспомнить, кто он вообще. И вдруг, совершенно неожиданно, к нему подсел человек с улыбкой, настолько неподдельной и искренней, что обжигала своей теплотой, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь облака. — Ты всегда так напряжённо смотришь в пустоту? — спросил незнакомец с лёгким, игривым намёком на шутку, словно пытаясь развеять тёмные облака в сознании Еврецкого. — Простите? — Еврецкий поднял взгляд, словно его застукали за кражей, и его сердце забилось быстрее. — Именно так обычно выглядят люди, у которых жизнь с каждым днём исчезает из глаз, — спокойно произнёс незнакомец, потянувшись к своей чашке. — Нужно научиться отпускать. Всё, что вас беспокоит, не стоит ваших сил и волноваться из-за этого. Предлагаю представить себя: меня зовут Еврюша. Этот человек… Как бы Еврецкий позже не пытался проанализировать их разговор, в ту, казалось бы, минуту ему показалось, что он встретил своего спасателя. Еврюша был стоматологом, как узналось ранее — совершенно обычная, бытовая профессия, с которой невозможно ассоциировать ничего пугающего. Его манеры, улыбка, доброжелательный, дружеский тон — всё говорило о том, что это, безусловно, редкий случай «хорошего человека», с которым можно было бы поговорить. Но у Еврюши были глаза, которые долго оставались в памяти и странным образом приковывали внимание. Они были светлыми и приветливыми, но за их границей пряталось то, что было невозможно описать словами. Они притягивали, как омут, в который хочется нырнуть, зная, что не выберешься так просто. Еврецкий не знал, как быстро их «случайные» встречи незаметно превратятся в его повседневную рутину. Еврюша появлялся там, где был ему нужен, словно всегда находился на нужном месте в совершенно нужное время. Он, вероятно, умел читать его мысли, подсказывал, убеждал и поощрял самые тёмные импульсы, которые Еврецкий так долго старался подавлять и скрывать от самого себя. Вскоре он начал чувствовать, что стал его якорем, но не в хорошем, а в совершенно противном смысле. Это был якорь, который тянул его всё глубже под воду, в бездну. Однажды, во время очередного визита к Еврюше, Еврецкий вдруг понял, что их разговоры стали его непреложной причиной. — Мы все действуем одинаково, — сказал Еврюша, стоя рядом со своим гостем на крыше здания, где открывался необычный и прекрасный вид города с улицами. — Но обстоятельства лепят нас. Вот вы, например, всегда пытались быть собой. Учитывать чужие мнения. Прятаться под защитой. Но посмотрите, куда это вас привело. — Он наклонился вперёд, вперяя в него свой гипнотический, завораживающий взгляд. — Освободитесь, Еврецкий. Мир — лишь сцена, на которой каждый из нас играет свою роль, не стесняясь своего истинного я. Совсем вскоре Еврецкий начал замечать странные, тревожные вещи. Пропавшие в никуда люди, пьянеющие из кафе случайные лица, разговоры, которые как бы ускользали из памяти, словно вода сквозь пальцы. Не заметив этого, он прошёл ту точку, где можно было распознать, кто из них быстрее сходит с ума — он сам, которому не хватало уверенности, или блестящий, состоявший в загадке Еврюша. Однажды ночью, принося своей усталой душевной боли, они сидели в темной, почти мрачной стоматологической клинике Еврюши. Тот с лёгкостью справился с зубной бормашиной, но Еврецкий заметил, что его глаза излучали странное внимание, которому невозможно было не поддаться. — Как ты понимаешь, что можно решить, и кого лечить? — осмелился, словно пробуждаясь, спросить Еврецкий, не веря своим собственным словам. Еврюша, окинув его взглядом, улыбнулся своей фирменной, обольстительной улыбкой, от которой становилось не по себе. — Я не врач. И не судья. Просто творец. А когда ты творишь, некоторые работы нужно оставить, а некоторые уничтожить. — Он положил инструмент на поднос и, не отрывая глаз от Еврецкого, продолжал. — Ты это тоже скоро поймёшь, и это значительно изменит твою жизнь. Еврецкому стало не по себе, его охватило тревожное предчувствие. Еврюша шагнул ближе, и ему стало ясно: этот человек небезопасен. Но он уже не мог уйти. С той ночи, ставшей поворотным моментом, что-то кардинально изменилось. Еврецкий уже не мог различать, где заканчивается он и где начинает Еврюша, словно они стали единым целым в своей бездне.