Глава ll. Зеркало тьмы.

На крышах города, где выживание и инстинкты давно стали скрытой, но неизменной ежедневной валютой, Еврецкий сидел в тени, любуясь закатным небом, цвета которого напоминали ему страницы старого, пожухлого романа, наполненного сюжетами о потерянных мечтах. Свет, сменяющийся на растерзанные тени, приглушённо резал мрак, что царил ниже, на запутанных, заповедных улицах 'Пути' — громадного анклава, где между людьми легко терялись натянутые нити морали и разума, словно они были лишь фрагментами чего-то более масштабного. Он уже давно привык видеть искажение в каждом лице вокруг: каждый житель был некой загадкой, живым проявлением боли или странности, затерянной в этом сумасшедшем мире. И вдруг, в тот вечер, его взгляд наткнулся на необычного человека. Еврюша. Местный стоматолог, что когда-то уже пересекался с ним, который идеально выбивался из общей картины 'Пути', как будто не принадлежал этому мрачному месту. Его причёска была аккуратна, костюм — безупречно чист; в его образе чувствовалась уверенность и высокое качество. Он умел улыбаться — не вымученно, как большинство, а по-настоящему, с искренностью, которая кажется давно забытым искусством. Доброжелательный взгляд, уверенность в движениях и манере общения — словно его жизнь текла в уравновешенном русле, которому остальной 'Путь' мог бы только завидовать. — Красивый закат, — неожиданно обратился к нему Еврюша, подойдя ближе с явно дружелюбными намерениями, будто бы присоединяясь к этому моменту, напряжённому своей многослойностью. Еврецкий непроизвольно улыбнулся, испытывая почти детский восторг от того, что кто-то, хоть и незнакомец, решил не обходить его стороной. — Очень, — ответил он, повернувшись лицом к своему собеседнику, и тут произошло нечто странное, что заставило его задуматься. Еврецкий вдруг заметил, как похожи они с Еврюшей: даже поворот головы, пусть чуть другой, был отзвуком его собственного движения, как у зеркала с легким искажением, заставляющим его ощущать нечто большее. Еврюша, подметив это сходство, расправил плечи и рассмеялся: — Пожалуй, мы с тобой не случайно встретились. Нам предстоит поговорить, и эта беседа может многому научить нас обоих. Тот вечер стал началом их общего. Они вскоре обнаружили, что оба были увлечены творчеством одного зарубежного писателя, чья изысканная проза дробила души и открывала в них нечто новое. Этим 'совпадением' Еврецкий был совершенно очарован. Он принял Еврюшу за родственную душу, видя в нём почти свое отражение, но лучшее, светлее, как будто Еврюша освещал темные углы его мыслей. Такая редкость в 'Пути' казалась настоящим благословением. Проводя время вместе, Еврецкий всё больше раскрывался. Он верил в силу слов, в значение открытого диалога как в способ выживания в этом мрачном мире. Поэтому однажды на очередной встрече, в уютной атмосфере, он, наконец, решился рассказать о своём проекте: романе, который он написал. Это была его попытка понять природу насилия и нежелательную темноту, что поселилась в людских душах. — Представь себе: талантливый пианист, — начал он рассказывать, словно желая провести собеседника через сложный лабиринт его мысли. — Его музыка невероятно красива, словно дар свыше, но у него есть секрет, который разрушает всю идиллию. На самом деле он маньяк. Убийца, который совершает свои преступления в рамках странного индивидуального ритуала. Накануне каждого концерта он выбирает жертву и душит её голыми руками, заглядывая ей в глаза. Он словно чувствует катарсис в этом, будто избавляется от чего-то важного перед тем, как выйти на сцену. И он безупречен в сокрытии этой иной сути: друзья, публика, даже коллеги видят в нём только его искусство. Еврюша слушал с едва заметной усмешкой на губах, однако на мгновение его идеальный образ дрогнул: что-то в его взгляде изменилось, и это состояние не ускользнуло от внимания Еврецкого. И он, несмотря на всю свою наивность, почувствовал легкое напряжение в воздухе, которое внезапно омрачилось. Что Еврецкий не знал, так это то, что его история точно отражала внутренний мир его собеседника. Еврюша и правда был таким человеком. Со стороны — безупречным, приветливым, профессионалом, которого любили многие. Но за фасадом скрывался мир ужасных тайн — некая жажда творчества, которая нашла воплощение в убийствах. Еврюша верил, что искусство не имеет границ, а его 'творения' в виде жизней, тонувших в бездне пустоты, были его шедеврами, которые он создавал не в мольбе о прощении, а в желании высвободить свою истинную природу. Однако тревога в душе Еврюши была быстро заглушена любопытством. Тот факт, что Еврецкий рассказал ему такую историю, словно читая его внутренний мир, зажёг в стоматологе искру вдохновения — идею. Почему бы не сделать из Еврецкого… его последователем? Не показать ему, что мир не делится на свет и тьму, а человек лишь проекция темной энергии, движущей нас? Еврюша дал себе цель. Он решил, что должен аккуратно, незаметно, но уверенно подтолкнуть Еврецкого к высвобождению его мнимой 'тёмной сущности', обострив его внутреннюю борьбу, пока он не станет готов сделать шаг навстречу собственным демонам. Еврецкий станет продолжением его 'творческой линии', его последователем, его зеркалом. — Любопытная история, — сказал Еврюша, вновь напустив на себя самый дружелюбный и заинтересованный вид, который настраивал на разговор. — Ты должен её закончить. И не только на бумаге. Иногда лучший способ понять героя — прожить его жизнь и испытать его судьбу.. Еврецкий засмеялся, принимая это за шутку. Он не догадывался, что для Еврюши это лишь начало долгой, пугающей игры, в которой он стал новой нитью в запутанной ткани их жизней.