Глава lll. Путь без выхода.

Дни в новом городе, который стал неожиданным местом его обитания, текли один за другим, как бы сливаясь в мутную реку однообразия, где каждый порыв к переменам встречался непробиваемой стеной разочарований и отчаяния. Еврецкий – молодой человек с большими амбициями, мечтавший стать писателем, решил начать свою жизнь с нуля: устроиться в городе на работу, наладить быт, который казался такими далеким и недостижимым, и параллельно, пусть даже в тени, продвигать своё творчество. Он снимал уютную, но немного захудалую комнату в общежитии с аллегорическим названием 'Путь' и старался изо всех сил игнорировать странности окружающих. Но “соседей” здесь лучше было бы охарактеризовать как “затерянные души”, полные своих тёмных тайн. Коридоры вечерами превращались в хаотичный, как будто театральный спектакль: одинокий скрип пола, затяжные взгляды из-за дверей и нервные голоса на грани шёпота создавали атмосферу мрачной загадочности. Еврецкий наблюдал за этим фоном, как бы со стороны, особенно после того, как сблизился с Ияром – парнем из соседней комнаты. Ияр был другим — он выделялся из серой массы. У него был острый ум, спокойная манера общения, и он, похоже, тоже чувствовал себя чужим среди здешних 'обитателей', пытался найти хотя бы частицу себя в этом хаосе. – Еврецкий, – однажды сказал ему Ияр у входа в здание, наблюдая за тем, как сгущаются тени, как будто предсказывая что-то тревожное. – Я уезжаю через неделю на родину. Слишком много ужаса и грязи в этом месте. Ты должен подумать о том, чтобы поступить так же. Эти люди… они, знаешь, не просто странные. Они червивые. Они сканируют тебя, как смотрящая на свою добычу змея. Еврецкий не принял совет всерьёз, даже отмахнулся от него. У него конечно были на это планы, но сейчас основная цель – работа, самостоятельность, светлое будущее, которое манило его, как мираж в пустыне. Вскоре он нашёл, казалось, подходящее место – его друг по университету, Арн, был начальником одной компании и сразу предложил ему вакансию, словно предлагая спасательный круг. Однако иллюзия дружбы быстро разрушилась, словно карточный домик, при малейшем движении. Арн использовал их прошлое как рычаг; его жесты доброжелательности обернулись натянутым капканом, в который он ловко заманивал своего давнего знакомого. – Здесь тебе не университетская скамья, Еврецкий, – говорил Арн с нахальным хмыканьем, выглядя очень самодовольным. – Здесь субординация, а субординация – это святое. Ты мне не друг на работе, а всего лишь сотрудник. Запоминай. К тому же, он приставил Еврецкого к штатному работнику – угрюмому мужчине около тридцати, который за каждый самый незначительный просчёт или даже догадочную ошибку смотрел на него так, словно тот совершил непростительный грех, который невозможно было простить. – Ты ничего в жизни не добьёшься, если не научишься уважать мелочи и не пускаешь всё на самотёк, начни наконец-то учится,– упрямо твердил этот коллега, истерически встряхивая бумагами и совершенно не скрывая своего презрительного взгляда, словно видя в Еврецком воплощение всех своих неудач. Но хуже всего было то, как Арн однажды унизил Еврецкого при всех, узнав о его давней мечте стать писателем, как рой ос виноватых. – Ты? Писателем? Боже мой, Еврецкий! – прогремел Арн громким смехом на корпоративной встрече, явно наслаждаясь моментом. – Ты собираешься кормить свою книгу своими подработками? Хватит быть в облаках, парень, лучше делай то, что у тебя действительно получается, а не мечтай о несбыточном. Тебе нужно работать и только работать. Смех коллег, ощущение пустоты, которая заполнила его сердце, и невозможность ответить – всё это стало каплей, переполнившей чашу отчаяния. Особую боль причиняли разлады в отношениях с его девушкой Аммия. Она сама страдала от стресса на работе, где начальница, узнав о её личной жизни, немедленно начала донимать её дополнительными поручениями, словно специально наказывая за её счастье. Их редкие встречи становились всё более натянутыми, разговоры пустыми и безжизненными. Этот город, эти люди – всё словно сговорилось, чтобы разрушить Еврецкого изнутри, как куклу, которой отрезали ниточки. Однажды, вернувшись поздно вечером, он обнаружил, что дверца шкафа, где он хранит свои рукописи, была приоткрыта. Его черновики – листы с залитым солнцем мечтами, исчезнувшими под давлением реальности – лежали в беспорядке. Сожжённые края одного текста бросились в глаза, оставляя ощущение, будто кто-то поиздевался над его внутренним миром, проникнув в его самые сокровенные тайны. Сначала Еврецкий ощутил страх, но вскоре он был вытеснен яростью. Она начала копиться, как нагнетённый воздух в закрытой комнате. До сих пор он сдерживал всё это в работе – улыбался Арну, соглашался с уродливыми замечаниями, никак не реагировал и ничего не говорил Аммии о боли, что терзала его внутри. Всё это ради цели, ради выживания, ради шанса на лучшее. Но теперь, по вечерам, он начал вымещать накопившийся гнев на жителях общежития, искренне не понимая, что это может обойтись когда-то. Поначалу он мстил незаметно: тихо ломал замки на шкафчиках в общей зоне, перепутывал вещи в коридорах так, чтобы посеять хаос. Но затем это стало для него чем-то большим – ритуалом, в котором он находил странную утешительность. Еврецкий стал приписывать каждому своему соседу грех: тот – украл что-то у него, другой подглядывает, третий, возможно, копается в его мыслях, выискивая тайны, которые он прятал даже от себя. И сообщал об этом криком на каждого. Уже неважно было, правда это или нет. Ночами Еврецкий передвигался по коридорам так тихо, что казался призраком, воплощающим страх мести. Он выбрасывал дорогие у кого-то вещи, срывал провода от общей кухни, создавая настоящий бардак, который отражал его внутреннее состояние. И в этом было то странное, порой даже пугающее ощущение власти и контроля. Это возвращало ему часть контроля, которого он так сильно потерял в этом опустошённом и мрачном городе. В один из дней Еврецкий узнае,чтт Ияр уехал,но довольно незаметно.. Дажее сказав ничего. Новостей от него не было – только тишина и молчание. Вероятно, он был прав, что покинул это изолированное место. Еврецкий же остался, как загнанная в угол зверь. Работа угнетала его, словно оковы, сковывающие его внутренний мир. Отношения с Амиией становились всё более отчуждёнными, словно между ними возникла непроходимая стена. Соседей из общежития 'Путь' он возненавидел всем сердцем и теперь вовсе не считал людей отсюда реальными. Для него они были отпрысками, поехавшими на голову, кем только можно было назвать - только не людьми. Но внутри этого нездорового цикла, где его бесконечно грызла новая обстановка, мелькнула одна мысль – насколько же человек может утонуть, отчаянно пытаясь подняться. Еврецкий пытался бороться за себя, но сам себе стал врагом, создавая собственный ад. 'Путь' не вёл никуда, и он, осознав это, задумался о том, возможно ли выбраться из этого самозаключения и вновь увидеть свет..