Часть 1

После войны страна медленно поднимается из руин; заново строятся города, медленно люди вспоминают, каково это — быть, собственно, людьми. На их улочку — окраины столицы, настолько далеко от центра, что можно подумать, будто тут пригород какой-то, а не сердце их страны — тоже медленно возвращается жизнь. Заново открываются маленькие семейные магазинчики (если от этих семей что-то осталось), прокладываются дороги. В такие времена забываются все претензии и ненависть друг к другу, потому что в такой момент все должны постараться ради общего блага, а дальше уже можно делать все, что хочется. Будущее пока далеко, а у них полно проблем в настоящем. Госпожа Мацумото, как кличут ее местные, живет на этой улице уже шестой десяток лет, и, как она думает, тут она и помрет; она успевает три раза жениться и два развестись (третий муж отправляется к праотцам еще до войны, староват уже был), открыть несколько заведений и потом резко поменять точку зрения на какие-то стратегии ведения бизнеса, отчего сначала ее небольшой ресторанчик закрывается, потом прачечная, и еще несколько небольших мероприятий, о которых не принято говорить на людях, потому что уж больно сильно они граничат с тем самым подпольем, которое новое правительство пока что игнорирует, потому что даже оно помогает выстраивать новую страну. Как говорится, на полицию надейся, а сам не плошай. Мотайте на ус, тонкости выделения лишь важных задач. Организованная преступность на то и организованная, чтобы держать всех под каблуком, а уж откуда твои покровители черпают доходы — дело десятое. Госпожа Мацумото знает наизусть всех местных бандюгов, и они ее тоже. Если они встречаются, то вежливо кланяются друг другу, потому что удар у Мацумото все еще крепок, а сама она — как та самая женщина из военных агиток, что тащит на своих плечах всю страну (все те листовки про поддержку тыла, теперь они используются разве что для растопки печей). Но и Мацумото не сидит на месте. Она открывает дельце поспокойнее — собственную купальню, и пусть местечко не выглядит особо богато, местные все равно сюда ходят, потому что многим хочется погреть кости в теплой воде, особенно сейчас, когда медленно наступает зима. С войны проходит лишь пара месяцев. Инфраструктура в упадке. Мацумото своими силами проводит отопление, а остальным пока до этого дела нет — потому и приходят, выбора-то нет. … как это и бывает обычно в такие моменты, то вокруг вьется много детей. Когда взрослые уходят на войну, где и остаются, беспризорники сбиваются в стаи, будто дикие собаки. Иногда это структурированные банды, которыми руководят детишки постарше, и с ними даже можно взаимодействовать, но чаще всего это хаотичные сборища, которые, будто рой пчел, просто снуют по улицам в поисках еды или работы. На их улочке такие тоже имеются. Кто-то из детей местных, кто так и не вернулся; кто-то приходит из соседних районов, где остаются только руины и никакой жизни. Дети — это будущее, потому кое-как они, кто выжил, пытаются им помочь, но и самим тяжело, потому детишки по большей части предоставлены сами себе. Мацумото нанимает таких для постройки своей купальни. Платить им можно едой, а готовить она умеет, делает это щедро. Дает порцию каждому, кто таскает хотя бы один кирпич. За малышами обычно приглядывают другие, их кормят бесплатно, но те, кто уже может работать, должен получить свой хлеб за труд — так считает Мацумото. Но купальня построена, и, значит, детишки вновь снуют по улицам. Кто-то идет в услужение якудза — те только рады свежей крови, не ограниченной моральными комплексами, те, что младше, просто создают помехи и грабят продуктовые лавки. Стайка плодожорок совершает набеги еженедельно, но предсказать их тактику невозможно — сразу чувствуют, что их ждут. Честно сказать, Мацумото это веселит. Она громогласно смеется, сверкая щелью между зубами, когда мимо нее проносится несколько юных проныр, за которыми несется ограбленный владелец ларька; пока он бегает за стаей, вторая часть плодожорок ворует за его спиной еще немного. Но у Мацумото не воруют. Знают, что бьет она больно. Вот так и живут. Когда холода становятся совсем уж кусачими, плодожорки меняют тактику; теперь по ночам они не разбредаются кто куда, а гурьбой забираются на какую-нибудь крышу, к кому-нибудь на чердак, и там ночуют. Некоторые гоняют их, потому что дети эти купались лишь летом, а сейчас слишком холодно (хотя Мацумото позволяет мыть малышей бесплатно), кто-то позволяет оставаться. Сама Мацумото относится к этому иначе: если она ловит кого-то на крыше или в предбаннике, то заставляет его на себя поработать, хотя бы вымыть полы, но если забывает проверить, то по утру намеренно не гонит. Она в целом равнодушно относится к детишкам. Им сейчас тяжело. Погода будто чувствует, что война кончилась, и потому дает людям последнее свое испытание — морозы. В морозы всем тяжко. В один день она возвращается с рынка, таща с собой продукты на стол; слышит в узкой улочке, мимо которой идет, какую-то возню, косится туда — там традиционная Драка, в которой участвуют детишки. Одежда у них еще летняя, откуда теплым вещам взяться? Мацумото щурит глаза, когда видит, как два ребенка сцепляются, будто две дикие кошки — тот, что поменьше и щуплее, валится на землю, а второй хватает его за отросшие волосы и начинает бить по лицу, не сдерживаясь. Хрустит нос. Ребенок визжит. Мацумото отводит взгляд в сторону, не заинтересованная в том, чтобы этому препятствовать. Детишки становятся агрессивней, когда ресурсов меньше. Вечером, после закрытия купальни, она готовит себе быстрый ужин, уже готовится отойти ко сну, но то ли интуиция шепчет ей проверить свое заведение — ведь наверняка кто-то заныкался, она уверена — то ли логика, но Мацумото откладывает все дела и все же заглядывает в купальню (живет она буквально в этом же здании). Бродит по пустым помещениям, пока не доходит до Главного места — собственно, ванн. Свет Мацумото не включает, потому что знает, что так проще всего спугнуть прошмыгнувших сюда беспризорников. Но ее интуиция не врет — и в одной из опустошенных ванн она видит скрючившуюся фигуру, явно забившуюся сюда в попытке найти теплое место ночью. Будто дворовый кот. Ей требуется лишь пара секунд, чтобы распознать в этом ребенке того самого щуплого мальчишку, которого ранее она видела избитым на земле. Волосы длинные, нечесаные. Весь грязный. Он чувствует ее присутствие — резко распахивает глаза, черные, будто ночь, щурится, когда глядит на нее… Просыпается окончательно и пытается дать деру, но Мацумото хватает его за шкирку, отчего мальчишка взвизгивает. — Без спроса полез, а?! Кому сказала — не залезать тайком! Внятного ответа она не слышит, потому что мальчишка оказывается не промах (или ему везет): майка у него старая, явно не по размеру, и он из нее просто выскальзывает, после чего будто стрела вылетает из купальни прочь, оставляя Мацумото на память о себе разве что это тряпье. Она поднимает ее и вскидывает бровь — кажется, раньше та была белой, но сейчас скорее коричневого цвета. Ну и ну. Что за дети пошли! Ночь проходит быстро; на следующий день Мацумото не видит крысеныша, как и через один, но на третий он возвращается. Ну, это крайне громко сказано. Мацумото просто выходит выбросить мусор перед закрытием, а рядом с мусорными баками, где обычно побираются вороны и кошки, видит ту самую костлявую фигуру на земле. Лицом вниз, волосы разметались. Жалкое зрелище. — Лежишь? — А то, — доносится снизу. Слегка неразборчиво. — И как тебе? — Зашибись. Обожаю лежать на земле. Язык у кого-то хуже, чем помело. Мацумото швыряет мусор в помойку, а потом за шею поднимает мальчишку на ноги — а тот, батюшки, в сознании, даже глазенками сверкает. Мацумото выжидающе на него смотрит. Крысеныш щурит глаза. Один глаз, точнее, второй заплывает у него от синяка. Голос у него хриплый. — Можно майку забрать? — А что, замерз? — Да жесть, — отвечает он в манере, свойственной детям, что выросли рядом с солдатами. Мацумото критично осматривает ребенка перед собой: назвать его «тощим» значит приукрасить, потому что по нему можно изучать анатомию — все кости видны. Часть грязи на коже не грязь вовсе, а синяки и ссадины, и их так много, так много… Самый заметный след — на шее, легко разглядеть очертания взрослой ладони. Кто-то пытался его придушить. Сложно сказать, сколько ему лет на вид. Выглядит явно младше нужного, так что Мацумото предполагает, что ему около тринадцати. Может, чуть младше. Голос пока не ломается, но чувствуется — скоро стукнет пубертат, скоро этот мелкий котенок станет голодной дикой кошкой. Она встряхивает мальчишку за шкирку, но тот особо не реагирует. Просто смотрит на нее слезящимися глазами. Из одежды на нем сейчас — только шорты. Босой, без майки, и в морозы… Мацумото знает, чем это закончится. Он либо выживет и озлобится на весь мир, либо помрет где-то рядом с этой помойкой, и они вновь все будут горевать об очередной жертве войны, хотя война кончилась уже как несколько месяцев. Сколько их таких умерло, брошенных детей войны? Все они будут говорить: у нас лишь один отец — война; одна мать — нация. Мацумото никогда не была жалостливой. Она строга к себе и к окружающим, была в молодости, остается такой и сейчас. Но она некоторое время смотрит на тощее создание перед собой, вспоминает голодные полтора года, а потом вздыхает. Этот вздох означает, что госпожа Мацумото наконец-то сдалась, и ее принципы уступили место жалости и сочувствию. Может, ей просто не очень нравится хоронить детей. — Нет у меня твоей майки, — признается она. — Я это тряпье выкинула, потому что она даже на половую тряпку не годится. Глаза у крысеныша широко распахиваются (один глаз). — Че?! — Ниче, — в той же манере отвечает ему Мацумото, а потом хмуро окидывает его взглядом. — Ты когда в последний раз ел? Крысеныш подозрительно щурит глаза. — А что? — Это называется вежливостью. Учись, пока жива. Ну, че вылупился как баран на новые ворота? Оказывается, затащить сопротивляющегося ребенка в дом — дело сложное, но силенок у нее все равно больше, и потому в скором времени она загоняет крысеныша к себе домой. Выяснить у него имя сложно — тот сопротивляется, не хочет говорить, но потом сдается, и Мацумото узнает, что его зовут Гэнити. Сначала он злобно смотрит по сторонам — мелкое голодное создание — а потом на Мацумото. В ужасе распахивает глаза, когда она хватает его за руку и тащит в ванную. — Нет! Отпусти меня! Ведьма! — Я тебя таким грязным за стол не пущу. Гигиена — это все! — рявкает Мацумото, видимо, так грозно, что мальчишка тут же втягивает голову в плечи. Не спорьте с госпожой Мацумото. Это не правило приличного поведения, а просто признак рациональности. — Раздевайся. — Нет! — детеныш орет. Пытается укусить ее за пальцы, но Мацумото щиплет его за тонкий бок, и, видимо, попадает по синяку, отчего тот сдается. В ванную она тащит его как кошку, просто в руке под пояс. Он совсем тщедушный. Он все еще возмущается, но уже тихо. Сдаваться явно не собирается. — Отстань! Не хочу! Я не буду перед тобой раздеваться! — Ну-ка не паясничай! — Я буду орать! В итоге, победа остается за Мацумото. А что ей какой-то тощий шкет? За руку разве что укусит, да и то у него силенок не хватит, чтобы хоть след остался. Всю его грязную одежду Мацумото швыряет на пол, намереваясь сжечь. Неизвестно, сколько там грязи и насекомых (хотя с учетом холодов вряд ли что-то выжило). Она тащит мальчишку под локоть, садит его на табурет перед собой, а потом осматривает будущее поле работы — тот же съеживается. Грязи и давно засохшей крови много. Волосы явно без должного ухода. На пятках такой слой грязи, что ей придется отдирать его пемзой. Но не за это цепляется взгляд Мацумото — а за следы на теле. Синяки на запястьях и шее. И самые страшные шрамы на спине. Они уже поджили, но Мацумото щурит глаза. Что же такое могло оставить такие раны? Старые… значит, наверное, в войну. Она берет самую мягкую мочалку, какая у нее есть. Для спины. — Тебя кто-то побил? — Шайка. Шайка — это местная детвора. Они себя так гордо величают. Мацумото чувствует, что в будущем часть из них (если доживет) станет бандитами, а вторая — богемой. Она берет в руки лейку душа и включает воду погорячее. От первой струи Гэнити дергается, будто ошпаренный, но она не дает ему сбежать. Начинает она с головы. Мочит волосы, пока они точно не пропитываются влагой, затем берет в руки шампунь с ванильным запахом, выдавливает солидное количество на ладонь. Начинает втирать в скальп. Сначала детеныш перед ней продолжает сидеть с видом, будто его пытают, но потом, видимо, ему начинает нравиться. Когда он закрывает глаза, Мацумото знает, что это не из-за шампуня, а потому что он млеет. Как дворовая кошка. — Не Шайка тебя придушить пыталась, — замечает она, и Гэнити вздыхает тоном человека, которого поймали на сокрытии неприятной правды. — У меня с ними вражда. — Это я видела. — Я думал перебраться в другой район… Но там своя банда. — Детей? — Нет, взрослые. Бандиты. Я им не понравился. — Они тебя избили? — Сначала просто прогнали, — голос Гэнити приобретает ядовитые нотки, звучащие смешно в голосе двенадцатилетнего сопляка. — За это я подсыпал им соли в алкоголь, когда они пили. Правда, они меня поймали. — Вот ты говнюк! Поразительно. У детей нового времени совершенно нет инстинкта самосохранения. Мацумото втирает шампунь в волосы, так, чтобы все-все-все уголки промылись, потом смывает. Но на этом не останавливается. Вторая промывка головы и должна стать последней, если ей не покажется, что нужно еще. Работы тут непочатый край. — И они тебя не убили? — Не. Не захотели. — Горло болит? Гэнити молчит немного. Угукает. — А все равно болтаешь. Вот за то, что ты такое трепло, Шайка тебя и не любит, — поучительно говорит Мацумото. Она скребет пальцами кожу головы, и Гэнити откидывает голову назад, явно этим наслаждаясь. Это ее веселит. — Молчание — признак ума. — Херня. — Не выражайся. Надо быть вежливым. — Меня такому не учили. А кто научит? Мацумото не задает очевидные вопросы, не интересуется о семье, о прошлом, о доме. У многих это забрала война. Ребенок перед ней лишь один из множества сирот. Будь на его месте кто-то другой, она бы помогла ему. Просто сегодня повезло Гэнити. Такие дети, как он, предоставлены сами себе. Должен ходить в школу, но где эти школы? Ничего не осталось. Если повезет, прибьется к какой-нибудь банде или помирится с Шайкой, и так и будет жить до самой смерти — не обученный грамоте и простым человеческим нормам. Дети войны все такие. Волчата. Мацумото смывает шампунь, затем осматривает сделанную работу. Чисто, теперь пряди можно разделить пальцами, а не как когда это был один грязный комок. Но все равно расчесались слишком легко. Наверное, он еще пытался с собой что-то сделать, но с наступлением зимы в речке с мылом не искупаешься. Затем она берет в руки мягкую мочалку и намыливает ее, вспенивает, а затем начинает осторожно скрести спину. Старая рана выглядит неприятной. Болючей. Разве такие должны быть у детей? Но это уже разговоры о другом. — Ты помолчи немного, — приговаривает Мацумото, смывая каждое грязное пятнышко, все, что можно очистить с кожи. Под бурым цветом появляется белизна. — Тебе полезно будет. Во всех смыслах. Когда Гэнити пытается злобно зыркнуть на него, она льет ему из лейки прямо в лицо, отчего он шипит. — Ведьма! Мацумото ехидно посмеивается. — А вот надо было молчать. — Я убью тебя! — Как тех бандюганов, да? Гордость — большая точка для всех мальчиков юного возраста, которым хочется казаться сильнее, потому в ответ она слышит смущенное молчание. Когда со спиной закончено, она берет в руки мочалку получше — тут уже не надо так аккуратно стараться, а вот грязи она бой даст. Гэнити орет, когда она трет его кожу. Медленно под слоем бурых пятен проступает покрасневшая от воды и мочалки кожа. В общей сложности ей требуется около получаса на то, чтобы отмыть его, и еще минут пятнадцать она тратит на то, чтобы соскрести все с пяток. Но когда она заканчивает — она накидывает на него сверху тяжелое махровое полотенце, трет так, чтобы везде высушить — ребенок перед ней наконец начинает напоминать человека, а не дикого зверька, хотя взгляд у него все такой же дикий. Несколько секунд они смотрят друг на друга. Потом Мацумото начинает хохотать. — Че ржешь?! — Вид у тебя глупый, — честно признается она. — Погоди, я сейчас вернусь с чем-то, что можно надеть. Должно было остаться. — Здесь есть кто-то еще? Мацумото останавливается на пороге ванной. Она оглядывается назад, на нахохлившийся кокон из махрового полотенца, откуда видно лишь тощие ноги и голову. — Нет. Сейчас уже никого. Она приносит одежду… немного на вырост, но это просто домашнее тряпье. Вязаный свитер. Теплые носки. Все лучше того грязного кошмара, что она сейчас вышвырнет на помойку следом за майкой. Гэнити подозрительно смотрит на принесенную ему одежду, затем — на нее. На чистом лицо заметней все синяки и царапины. — Уже никого? — Уже, — повторяет Мацумото, — никого. Больше они об этом не говорят. Ранки на руках и ногах достаточно свежие, и Мацумото обрабатывает их; от спирта ребенок шипит, ему неприятно, но она не дает ему вырваться и сбежать. Занимается каждой ссадиной, чтобы не воспалилась. Синяком на лице. Разбитыми коленями, локтями, ободранными костяшками. И следом на шее. Мягко касается его, стараясь не сильно давить, мажет мазью. Она чувствует, как он дрожит от каждого прикосновения к синяку. Много болтает, а говорить больно. Бестолковый дворовый кот. Одежда висит на Гэнити, потому что он мешок костей, а не ребенок. Когда Мацумото достает фен, он опасливо косится на него, но позволяет высушить себе голову. Он из тех людей, чьи волосы начинают пушиться, и от этого он выглядит еще смешнее — и похожей на голодного котенка. Только зубки скалит чаще. Совсем не милый. — Зачем ты это делаешь? Дети, как и звери, доверяют людям ровно до того момента, как их обидят. Мацумото понимает, что здесь черта уже пройдена; Гэнити не видит в ее действиях добродетель, только подозревает в том, что дальше будет хуже. Они смотрят друг на друга. Она, повидавшая жизнь, и он, маленький голодный волчонок. Мацумото вспоминает все, что было на их улице за последние два года. Запахи смерти, молитвы и плач. В самом деле, зачем? — Жалко мне тебя стало, убогого, — фыркает она, и, когда треплет волчонка по волосам, тот пытается цапнуть ее за палец. — Не бросать же тебя было на растерзание холоду. — Это чтобы и ты и пожалела кого-то? Да ты же ведьма! — А что — не веришь? Мацумото смеется громче, когда Гэнити смотрит на нее исподлобья. Она не говорит — я видела таких, как ты. Эту зиму бы ты не пережил. И не переживешь, если все так оставить. Сейчас это совсем не обязательно. Может, в ней померла хорошая бабушка, что любила бы своих внуков. — Сегодня будет холодно, — уклончиво замечает она. На кухне она готовит суп; все равно собиралась делать его себе, рутина особо не меняется. Стоя у плиты, краем глаза Мацумото наблюдает за тем, как ведет себя ее гость. Гэнити хищно озирается по сторонам. Пробует на зуб солонку. Затем ворует кусок хлеба и жует, жадно, будто нет пищи слаще. Иногда, когда к дому прибьется дворовая кошка, по ней легко угадать, что когда-то она была домашней. Ей хочется спросить — почему ты именно в этом районе, почему ушел из родных мест, но на все есть ответ — война. Даже домашние котята становятся дикими кошками. Когда она ставит перед ним миску с горячим супом, Гэнити мгновение смотрит на нее — у него едва ли не текут слюнки от запаха мяса — но затем он резко поднимает на нее глаза. Это взгляд человека, который не понимает, почему к нему относятся хорошо. Загнанный в угол зверек. Если долго ругать щенка, то он перестанет верить людям, и здесь — то же самое. Потому, привыкший лишь к жестокости взрослых, он не понимает. Для него все это… слишком непривычно. Что-то из прошлой жизни. — Что ты хочешь взамен? Мацумото просто качает головой. — Мне ничего не нужно. — Неправда. Всем всегда что-то нужно. — Ты не веришь в безвозмездные дары? Гэнити склоняет голову набок, явно не понимая этого слово. Это веселит Мацумото, хотя до этого на душе тяжело. — Ты никогда не помогала просто так. Никому! — Можешь поработать на меня завтра. Помыть полы, например. У меня уже спина болит так долго возить тряпку по полу. Это тебя успокоит? В ответ мальчишка просто щурит глаза, ничего не отвечая, а затем подвигает к себе тарелку с супом — видимо, это немое согласие. Он съедает его быстро, слишком быстро, и Мацумото гадает, как будут выживать дети зимой, те, у кого не осталось ничего, даже себя. Она берет в руки салфетку и вытирает его лицо, после чего тянется к тумбе, на которой лежит сигаретная пачка. В кухне под потолком повисает сизый дымок. Как-то это даже грустно. — Ну не лезь в тарелку волосами… Только что помыли голову… Ты не наелся? — Гэнити отрывается от поистине кошачьего занятия (вылизывания тарелки) и смотрит на нее взглядом, в котором читается вопрос. Есть еще? — Боги. Погоди-ка. Вообще-то это было не для него. Мацумото тоже любит сладкое. Но анпан — обычная сладкая булочка — переходит во владение дворового шкодливого кота. От вида загоревшихся голодным блеском глаз Мацумото вновь распирает на смех, но она просто наблюдает за тем, как быстро ребенок приканчивает булочку и облизывает пальцы. Он поднимает на нее глаза, быстренько, а потом бормочет: — Сигарета пеплит. — Ах, черт. Мацумото тушит сигарету в пепельнице, затем поднимается. Немытая посуда… она смотрит на Гэнити. Тот еще мелковат для ее стульев, чуть-чуть не достает до пола ногами, и потому качает ими. Еще ребенок. Замечая ее взгляд, он склоняет голову набок, и Мацумото хмурится. — Где ты ночевал той ночью, когда я тебя нашла? — На складе в магазине. — Там же Шайка, нет? — Они меня пустили. Это мы только днем друг друга ненавидим, — он фыркает. — А ночью холодно. А еще им стало меня жалко, потому что ты украла мою майку! — Это не майка, а половая тряпка. — Это была моя майка! Моя! — Больше ее нет. — Ведьма! — шипит Гэнити, но потом подозрительно смотрит на выданный ему свитер. Тот ему велик, рукава слишком длинные. — Мне надо его отдать? Или можно оставить его до завтра, когда я к тебе приду? Ох, вот что он думает. — Где ты будешь ночевать сегодня ночью? — Мацумото вскидывает бровь, и Гэнити задумчиво почесывает висок. — На заброшенном складе. Пара кварталов отсюда. Там неплохо. Наступает зима. По ночам становится настолько холодно, что вода в лужах превращается в лед. Заброшенный склад — место неотапливаемое, плюс на него претендуют местные банды. Мацумото представляет себе, что будет, когда толпа головорезов обнаружит на своей территории ребенка. Она вспоминает следы на шее, местами желтеющие. — Оставайся тут. — Правда можно?! — следом он вспоминает, что ведет себя недружелюбно. Актер из него пока никудышный. — В смысле, не особо-то и нужно, но окей… — Лгунишка. — Ведьма! Хватит надо мной ржать! — Не ори так. Опять горло заболит. Мацумото добродушно скалит зубы. Она улыбается еще шире, когда видит, что Гэнити начинает клевать носом. Еще бы после сытного горячего обеда и холодных ночей. Дети бывают дикими, но они предсказуемы. Даже самая дикая кошка почувствует себя комфортно в месте, где тепло и сытно. Ломает комедию Гэнити недолго; он явно из тех детей, что могут обойтись без комфорта, но если таковой будет доступен, то ни за что он не откажется. Мацумото стелет ему на диване (других комнат у нее, кроме своей, тут нет; диван — немногая роскошь, что переживает войну); достает из шкафа тяжелое ватное одеяло. Очень теплое, самое то для таких ночей. Гэнити смотрит на нее вопросительно. Он все еще не верит в то, что с ним просто так хорошо обращаются, но желание оказаться в безопасности сильнее страха. Мацумото же вспоминает своих сыновей. Из-под одеяла торчит только его лицо. Глаза у него большие. — Спи, козявка, — смеется Мацумото. — Завтра тебе драить полы. — А если я что-то сопру? Они смотрят друг на друга. Мацумото перестает улыбаться, а Гэнити все так же ерзает под одеялом. — Не сопрешь. — Настолько мне веришь? — Нет. Иначе я тебя убью. Это не шутка. — Догони сначала… — огрызается мальчишка, но это все безобидные шуточки. Мацумото хмыкает, когда видит, что под теплым одеялом он начинает засыпать, глаза слипаются. Хорошие вещи, вроде благодарности, он произносит шепотом: — Спасибо, бабушка. Бабушка! Давненько ее так не называли! Мацумото начинает смеяться в голос. — Можешь быть милым, если захочешь! Взгляд Гэнити мгновенно теряет всякое очарование. — Старая ведьма! — Спи, спи, козявка. Завтра будешь мыть полы! — Я сбегу раньше! Мацумото просто закатывает глаза и выключает в комнате свет. Угроза в итоге так и не сбывается — с утра она просыпается спозаранку, готовится к новому дню и открытию купальни. Мороз ночью был особенно силен, и она думает о том, что сегодня клиентов будет больше. Когда Мацумото заглядывает в гостиную, то видит, что одеяльный куль на диване никуда не исчезает; вздымается вместе с дыханием спящего под одеялом ребенка; без своего дикого хищного взгляда, мальчишка выглядит немного младше, чем он есть. Вероятно, потому что он плохо ест, вот пока и выглядит таким щуплым и мелким. Какие уж тут витамины, когда только-только закончилась война? Мацумото гадает, каким он может стать в будущем. Но что тут думать? Пусть сначала до него доживет. Пару мгновений она наблюдает за этой сценой, потом со вздохом думает о том, что конечно же он так намертво отрубился — здесь всяко удобнее, чем спать где-то на улице. Особенно зимой. Потому Мацумото решает его пока что не беспокоить, оставляя и дальше досыпать свои счастливые сны. Но спит он чутко — все они привыкли просыпаться по первому шуму в эти страшные полтора года. Когда Мацумото начинает греметь на кухне, крысеныш просыпается. Он не сразу идет к ней, рассуждает Мацумото потом, несколько минут точно валяется под одеялом, потому что там тепло, а после множества холодных ночей на улице нет ничего ценнее, чем теплое одеяло и мягкая постель. Все они, дикие детишки, такие. Мацумото знает, что пара беспризорников нанимается работать к ее знакомым, лишь бы иметь хоть какой-то кров над головой во время зимы. Сама она не станет принимать нахлебников, но все же Мацумото не бессердечна — и ей жалко голодного оборванца, что свалился у ее порога без сил. Дети такого не заслуживают. Она поднимает голову, когда он выползает на кухню. Волосы всклокочены, глаза едва открыты. Приходит на запах еды? — Я думала, ты проспишь до полудня, — признается Мацумото. Детеныш ничего ей не отвечает, просто заползает на одну из табуреток и кладет голову на стол. — Если ты так хочешь спать, то кто ж тебе мешает? Полезно будет. — Это не по понятиям. Мацумото аж дар речи теряет. — Что за бандитский лексикон? — А что не так? — Кто тебя этому научил? — Не знаю, — Мацумото подходит к нему и вынуждает поднять голову. Гэнити просто дает ей спустить ворот у свитера и ощупать горло. Он только чуть-чуть дергается, когда она снова мажет шею мазью. Послушный, если захочет. Мацумото видит, как он сглатывает то и дело. Болит все равно. А скрывает. — Там есть один мужик… недалеко. Из группировки. Он нас в маджонг научил играть. Ему нравится, что я умею читать. — Умеешь? До войны научился? — Ага. Ходил ли ты в школу? Были ли у тебя родители? Спал ли ты под крышей в мягкой постели до того, как превратился в дворового кота? — Как давно тебя придушили? — Три дня назад. Понятно. Потому и болтает так резво, в первый день глотка бы болела. Хотя он дурак… может, просто не может заткнуться. Да и на холоде все немеет, может тоже немного помогло. Но душить детей… как же так можно? В юности Мацумото только так дралась с мальчишками. Ее боялась вся улица, звали Грозовой Мацумото, она только рада была. Но одно дело одноклассников лупить, и другое — ребенка, тем более просто за попытку выжить. Дети в такие времена — все, что у них осталось. Многие так и не вернулись. Мацумото смотрит на висящие на стене три кружки. Затем отворачивается. — На завтрак каша. Она теплая, тебе полезно будет. — Фе, каша! — Жри давай! — но надо быть немножечко милосердной. — У меня есть какао. Надеюсь, не испортилось… давно не открывала. Сожрешь кашу — будет тебе награда. Глаза у Гэнити — смотрите на этого маленького любителя сахара — мгновенно округляются, будто перед ним похвастались чем-то, чего он жаждет больше всего. Но за кашу он принимается, весь из себя страдает, но Мацумото это только больше веселит, потому что все дети одинаковые, особенно если пообещать им награду. Какао, к счастью, в своей стальной банке переживает все невзгоды. Оно пахнет как и несколько лет назад — шоколадом, сладостью, а разведенное, выглядит еще лучше. Гэнити кидается к стакану так, будто не ел очень давно. Он пьет жадно и быстро, чудом не давится. Потом облизывается. — Я собирался помыть полы плохо, — честно признается он. — Но теперь мне придется постараться. Наглость и честность граничат слишком близко. Мацумото фыркает. — Ну уж постарайся. — А можно свитер оставить? — Гэнити осматривает вещь, которая ему явно слишком по душе. Закатывает рукава, отчего становится еще заметней, что тот ему велик. — Я не намочу. Честно! — Да бог с тобой… Бартер (работа на место и еду) работает в детском обществе идеально; это крайне простое понятие, потому для него не нужно знать математику, достаточно только логики и интуиции. Гэнити из тех детей, что днем обычно бездельничают, потому что он еще мелковат возрастом (Мацумото угадывает верно — ему двенадцать). Моет пол он так себе, но явно старается, потому что, когда они спускаются в купальню, и Мацумото ее открывает, носится он по помещению шустро, везде вытирает грязь. Взглядом то и дело косит в сторону прилавка с молоком (разные вкусы пока на полку не вернулись, но обычного тут полно, благо у одного из соседей есть корова), и когда Мацумото позволяет взять ему одну из бутылок и выпить, то он даже не скрывает, что только этого и ждал. Когда клиентов нет, он садится рядом с ней и с любопытством смотрит на разложенные на столе бумаги. Он такой мелкий. Даже до плеча ей не дотягивает. — Это че такое? — Бухгалтерия, — назидательно поучает его Мацумото. — Все расходы и доходы. Вот ты, например, расход. Смотри, тут даже под тебя отдельная строчка есть, — она указывает в самую последнюю строку в расходах, где значится «нахлебник». Это все шуточки. — Бесплатно ничего не бывает, потому я не люблю нахлебников. — Выглядит сложно и скучно, — честно признается Гэнити, и Мацумото фыркает. — Захочешь свое дело вести — придется привыкнуть. Это не так ужасно, как кажется. Гэнити явно не убежден. Он все еще смотрит на строчку с затратами на себя (там только стоимость молока и шампуня), а потом заглядывает в глаза Мацумото. — Но если ты потратила на меня деньги, а я просто помыл полы, то ты все равно не получила прибыль. — Да, но я отдохнула, и сэкономила свое время. — Разве это прибыльно? — Когда-нибудь ты повзрослеешь и поймешь, что время — самый ценный ресурс. Мацумото громогласно смеется, когда Гэнити, не способный понять тонкости ведения бизнеса, просто скептически на нее смотрит и поджимает губы. Он фырчит, когда она кладет ладонь ему на волосы. Как кошка, которой не нравится, когда ее гладят. Но он неглупый ребенок. Это заметно. И огрызается-то как! Поди придумай порой такие, а он сразу находит какой-нибудь едкий ответ. Потому она рассказывает ему про свои дела еще. Клиентов пока нет, делать нечего. Но это тоже ненадолго. Когда внутрь заходит один из соседей — строитель, они восстанавливают дома вокруг, делают их пригодными для жизни — то сначала мужчина приветливо улыбается Мацумото, а потом вопросительно заглядывает за стойку, откуда на него злобно таращится Гэнити. Такое зрелище явно ставит соседа в тупик; он пораженно глядит на мальчишку, а потом — на Мацумото. — Это что, у тебя опять ребенок? Ты разве уже не старовата для этого? — Сейчас получишь по своей наглой морде, — Мацумото выразительно глядит на соседа, а потом протягивает ему комплект полотенец. — Отстань. Не видишь? Обучаю ребенка уму-разуму. Не по ледяной улице же ему гулять. — Ага… Так и знал, что в душе ты милашка. Сосед ойкает, когда Мацумото угрожает ему кулаком, сбегает в другую комнату. Мацумото опускает взгляд вниз, когда ее дергают за рукав. Гэнити смотрит ей в глаза. Сейчас какую-либо значимую эмоцию прочесть на его лице сложно. — А мне вечером нужно будет возвращать свитер? — Мацумото хмурится. — Там просто очень холодно. Шайка говорит, что у них один пацан простыл, а потом… — Гэнити не договаривает, но итог ясен. Это обычное явление для бродяг, особенно зимой. Чудо, что он сам не простыл, хотя бродил в летней одежде в такую погоду. — Они потому меня ночью не прогоняли. Все боятся. — Ты можешь остаться на еще одну ночь. Предыдущий разговор пробуждает в нем Деловую Жилку. Гэнити угрожающе щурит глаза. — А выгода какая? А? Выгода где? Или опять что-то про время? Мацумото просто смотрит на него. На щуплого тощего ребенка, одного из многих, кого не пощадила война. На его тонкие руки и ноги, покрытые синяками, на бледное лицо. Никому такие дети не нужны. Он вырастет и озлобится на весь мир (если выживет). Уже общается с бандитами, а все потому что те жалеют таких детей — они такие же отщепенцы, но жалость там корыстная, ведь ребенка можно использовать в своих целях. Свитер висит на нем, как мешок. Но в нем тепло. Тут — у нее дома — есть крыша и горячая еда, и он только рад согласиться. Но дети, брошенные всеми, обычно не доверяют взрослым… Это они отвечают за детей. За их благополучие и будущее. Она приобнимает его за плечо. Тихо смеется, но в этот раз как-то невесело. — Нет. В этот раз — скорее жалость. Вторая ночь продлевается на неопределенное время. За неделю вместе погода окончательно портится, и выпадает снег. Морозы становятся кусачей. Отпускать детеныша обратно в такую жестокую среду не хочется, и Мацумото позволяет ему остаться рядом подольше, и каждое утро иногда наблюдает за тем, как Гэнити спит. Как разглаживаются его вечно злые и голодные черты лица, как он из маленького дикого щенка превращается в ребенка, каким и должен быть. Говорят, во сне человек показывает свое настоящее лицо. Ничего пугающего Мацумото пока не увидела. Только шкодливого пацана. Но в теплом доме ему явно нравится больше, чем на улице. Он начинает наглеть. Мацумото это только веселит, а Гэнити скалит зубы и орет на нее, потому что иначе он говорить и не умеет — когда тебя с детства окружает лишь солдатня, то быстро учишься не тем привычкам. Но ему нравится, когда Мацумото моет ему волосы. Все дети становятся ласковей, когда с ними хорошо обращаешься. Она это понимает быстро, да и почему нет. Чем дольше она это делает, тем больше заживших старых ранок находит тут и там. Разве так должен выглядеть мальчик в свои двенадцать? Колени должны быть содраны из-за игр на улице, а не потому что кто-то решил выместить на беспризорнике свою злость. Но Гэнити не унывает, а это главное. В итоге статья расходов на «нахлебника» становится (временно) постоянной, но он выполняет ее мелкие поручения, носится по городу (приходится достать ему одежду по размеру). Дома становится немного оживленней, веселее. Чем не счастье после долгого застоя? Вечером, после закрытия купальни, Мацумото предлагает ему искупаться вместе; тот только за. Чтобы не тратить лишней горячей воды, ванну наполняют одну на двоих. Приходится потесниться, но он тощий, мелкий, почти места не занимает. Смущается, конечно же, но в такую пору, когда каждая капля кипятка на вес золота, никто особо не жалуется — мораль и прочие принципы кое-как уходят на задний план. Мацумото тяжело откидывается назад, чувствуя, как от кипятка приятно покалывает кожу. Рядом бултыхается плодожорка. — Давно ты один? Гэнити даже не оборачивается. Вот уж нашелся фанат горячей воды, наслаждается изо всех сил. На вопрос он лениво бормочет: — Около года. — Я не помню тебя тут во время войны. Пришлый? — Ага, — задумывается. — Я жил в районе развлечений. Там куча женщин. Они всегда жалеют детей, а в обмен мы воровали солдатские пайки. Прошлую зиму я там жил. Бартер — простейший инструмент для взаимодействия. — Почему ушел? — Надоело, — Гэнити строит рожицу, будто ему противно. — Они все пытались нас завербовать. Для разной работы. Хотя мне понравились парни, которые там работали. Может, я потом туда вернусь. Им всегда нужны люди, чтобы требовать оплату с клиентов. — Хочешь долги выбивать? Ну, видок у него грозный. Вырастет — знатным бандитом вырастет, в этом Мацумото уверена. — Не хочу… Но я только драться и умею. — Тебя, кажется, в день нашего знакомства побили. — Это не то! — ну конечно. Гэнити сразу щерится, смущенный шуткой. — Они меня подловили! Я хорошо дерусь! Что-то сомнительно, что со своими тощими руками он хорошо дерется, но, может, он делает знатные подлянки. Мацумото просто улыбается, потом подзывает его ближе. Хватает пальцами подбородок и вертит голову туда-сюда. Мяса на костях в этом тщедушном теле точно не хватает. — А что ты хочешь, Гэн-кун? — Не знаю… — он задумывается, а потом шепотом произносит: — Но мне нравилось слушать радиопередачи. Мы иногда сидели на вышках и подслушивали. Взломать их было легче легкого. И вот там рассказывали про всякое. — Военную пропаганду? Вот это да! — Не всю! — морщится. — Только одну! — Ну и какую? — Про Рокухиру Кунисигэ! — ой-ой, как глазки-то загорелись. — Вот бы его встретить! Та-а-ак круто! Понятно. Но, наверное, это даже мило. Мацумото ничего не говорит, слушает восхищенную болтовню, а Гэнити все треплется о своем кумире, расписывая какие-то небылицы про мечи (ну, ладно, это не небылица), про распускающиеся цветы, в общем, типичная радость детворы, что обожает кого-то и готова слушать про этого человека еще и еще. Сложно что-то предложить, будь кумир попроще — можно было бы сказать, мол, так повтори его путь, а тут… Такие судьбы лучше не повторять. С оружием лучше вообще дела не иметь. Но пусть пока восхищается. Свежи еще раны, меньше года прошло. Можно и порадоваться. Ее пальцы перебирают его волосы. Длинноваты. Скоро совсем ничего видеть не будет из-за того, что все лицо в волосах. — Надо бы тебя постричь, — бормочет она. Хорошо сидеть тут, будто снова возвращаешься в прошлое, где есть счастливые внуки, которые сидят рядом, в доме всегда шумно, и завтра надо готовить на нескольких человек, и будто война еще не близко, и нет нужды бояться, что завтра надо отправляться на перрон, чтобы проводить кровиночку в один конец. Когда Мацумото берет в руки ножницы, Гэнити воет. Это похоже на купание кота — только вместо этого стрижка. — Не хочу! Мне нравится, как есть сейчас! — Я не буду тратить на тебя весь шампунь! — рычит она, и они скалят друг другу зубы. Но не шутите с Мацумото, потому что ее страшится вся улица. — А если опять сбежишь?! Ты хоть знаешь, как быстро в такой волосне заводится всякая дрянь?! Не позволю! Пока живешь тут — будешь ходить как человек с короткими волосами! — Ведьма! — Крысеныш! Гэнити пытается укусить ее за руку. Это у них вроде легкой прелюдии, потому что все знают, что победителем из этого спора все равно выйдет Мацумото — не спорьте с женщиной, которая прожила больше половины века и видела столько, что не захочется слушать. Будет ей какая-то козявка нотации зачитывать! В итоге Гэнити сдается, но обещает отомстить; Мацумото только хмыкает, потому что его месть обычно мелочна и не особо страшна. Ему нечем ее запугать. Вот и доходит до того, что она, уважаемая женщина, спорит с каким-то сопляком… Волосы она стрижет быстро. Нет нужды особо наводить красоту, перед кем он будет щеголять, перед ровесниками? Но без копны на голове он и правда выглядит непривычно, как-то еще мельче, и взгляд от этого кажется еще злее (веселит это Мацумото просто немерено). Не совсем коротко, конечно, оставляет лишь пару сантиметров. Потом садится перед ним на корточки и смотрит, вертит головой в разные стороны — Гэнити рычит, будто звереныш, но все равно позволяет. Под конец месяца (и первой трети зимы) он перестает напоминать скелет, хотя все еще крайне тощий. Ей любопытно, как он жил до последнего года, когда он остался один, но не на все вопросы требуются ответы. Сложно представить его Нормальным Ребенком. Чьим-то сыном, ходящим в школу, он выглядит так, будто родился на улице, где и найдет свою кончину. Нашел бы этой зимой точно, только вот Мацумото над ним сжалилась, и теперь у нее дома появился шкодливый кот. Она сдувает обрезанные волосы с плеч, а потом агрессивно улыбается. Гэнити знает, что за этим последует. Он пытается слинять, когда его сгребают в медвежьи объятия. Орет. — Отпусти меня! — Какой ты у нас симпатичный, а? Прямо будущий жених! — Отстань! Ведьма! Я убью тебя! Мацумото резко дергает этот болтливый мешок с костями вверх, отчего Гэнити взвизгивает громче, а потом шепчет ему на ухо: — У меня для тебя партийное задание, дружок. — Я против. — Твоего мнения никто не спрашивает, — снисходительно посмеивается она, и Гэнити начинает возмущенно бубнить себе под нос. — Надо кое-куда съездить и кое-что забрать у моего знакомого, а у меня рук не хватит. Поедешь со мной. Она говорит это — ты точно отправляешься со мной — но это скорее вопрос. Некоторое время висит тишина, Гэнити просто повисает у нее в руках, затем откидывает голову назад. Смотрит пристально, будто ждет подвоха, а потом тихо спрашивает: — Ты захотела меня сдать в приют, да? Мацумото аж давится от такого заявления. — Чего? Вот еще! — Да врешь ты. Я уверен. Расходы на меня слишком большие, да? Я так и знал! — Если бы я хотела, я бы сделала это в первый же день, — Мацумото раскрывает руки, и Гэнити выскальзывает прочь. Все еще смотрит на нее с опаской. — Не бойся. Приюты сейчас переполнены, смысл тебя туда отдавать? Все равно ты оттуда сбежишь. Отдать сиротку в такое место — все равно что честно сказать ему, что никому он больше не нужен. Мацумото такое не нравится. Дети — ответственность взрослых. Государство пока не в состоянии думать о самом беззащитном слое населения, значит нужно им, обывателям, об этом позаботиться. Она видит, что ей не верят, но искренность таких мыслей трудно доказать. Потому она просто хватает его мизинцем за мизинец и встряхивает. — Честное слово. Не веришь старухе? Ответа не слышит. Перед выходом она одевает его потеплее, потому что он тощий, и мерзнет быстро. Достает откуда-то с дальних полок шарф, который ей много лет назад подарили — где теперь тот человек? Садится перед мальчишкой, смотрит ему в глазенки, а потом аккуратно повязывает шарф вокруг шеи, так, чтобы даже носа не было видно. Тепло в холода надо сохранять. Но не всегда холод становится причиной румянца на лице. Мацумото улыбается. Щиплет за щеку, и Гэнити пытается ее цапнуть, что веселит ее пуще прежнего. Когда они выходят на улицу, то вокруг довольно пусто. Ей надо забрать кое-что от поставщика; не очень близко, и приходится поехать туда на трамвае, кое-как наладивших свой ход после войны. Там тоже почти никого нет. Они садятся рядом, и Мацумото думает — да, с первого взгляда и не сказать, что они друг другу никто. Будто просто семья. Но где эти настоящие семьи? Краем глаза она наблюдает за тем, как в трамвай заходить мать с ребенком. Сын что-то громко рассказывает, и женщина кивает ему, улыбается. Мацумото отводит взгляд. Она знает, кто так не делает. Просто опускает руку и позволяет костлявым пальцам вцепиться себе в ладонь, и они едут дальше в полном молчании, сопровождаемые звоном трамвайных колес. Ртутный градусник показывает чуть выше тридцати восьми. С дивана доносится громкое кхе-кхе. Вздыхая, Мацумото встряхивает его и возвращает в чехол, затем критично смотрит вниз, откуда два глаза из-под одеяла — в ответ на нее. — Ну ты и хиляк. — Отстань! — больной Гэнити становится капризнее, в общем говоря, еще более невыносимым. Он ютится под одеялом, шмыгает носом, весь из себя страдающая бедняжка, и сложно сказать, проснулся ли в нем спонтанный актер, или он действительно так себя чувствует (Мацумото уверена, что первое). — Это все твоя поездка! Детей на улице становится меньше. Многие перебираются в другие районы, поближе к ТЭЦ; рядом с ними трубы, на которых можно погреться. Кто постарше вступает в банды, обещающие крышу над головой и еду, малышей кое-как разбирают (кто-то берет под свое крыло, или старшие дети забирают с собой, а последних отдают в приюты) а кому-то просто не везет. Таких иногда находят. Грустное зрелище. Мацумото думает, что не поймай она этого шкодливого дикого кота, то он бы оказался в их числе — ненужных детей, на которых махнули рукой. Слишком мелкий, чтобы быть интересным бандам или кому-то, кто берет подростков на работу, но слишком взрослый, чтобы над ним сжалились и забрали себе. По нему видно было, что зима с ним быстро расквитается. Жаль. В смысле, жаль таких детей. Но и Мацумото не всесильна. Летом они еще могли выжить. Зимой сложнее. Она проводит пальцем по лицу Гэнити, тот морщится. Он совсем бледный, почти белый, только лихорадочный румянец на лице и выделяется ярким алым цветом. Хорошо, что это случилось сейчас, а не до того, как Мацумото подобрала этого дворового кота. Тут об этом хотя бы можно позаботиться. Она поправляет одеяло, потом смотрит сверху вниз, а Гэнити на нее — в ответ. Завтра, кажется, полы придется драить ей. А жаль — она уже привыкла, что под боком такой очаровательный помощник, на которого можно свалить все неважные задачки. — Думаешь, я умру? Вопрос звучит равнодушно. Как факт. К такому тоже привыкаешь. Мацумото щурит глаза. — Почему ты так думаешь? — Прямо как тот парень. Который заболел в начале зимы и помер, — он говорил о нем ранее. Гэнити шумно выдыхает. — Не знаю. А разве не так? Мало кто после такого очухался. Только старшие. А остальные как заболевали, так все. Хотя, может, мне тоже повезет. Как тогда… — Когда — тогда? Пару минут Гэнити молчит, просто лежит с закрытыми глазами и дышит. Мацумото думает — наверное, устал, уснул посреди разговора. Она уже хочет выключить свет и уйти, но он, будто додумав наконец свою страшную мысль, произносит: — Пару месяцев я жил в городе, рядом с которым шли сражения. Потом нас оттуда вывезли. Всех… не солдат. И там… Шестой шедевр Рокухиры Кунисигэ. Торжество чародейства. Зрелище, доступное лишь избранным (тем, кто выжил). Мацумото это не комментирует. Здесь ей сказать нечего. Она просто кладет руку ему на голову, ведет, ероша мягкие волосы, а потом посмеивается. — Не ссы, козявка. Ты не умрешь. Тебе опять повезло. Тут я за этим присмотрю. Ты главное не волнуйся. Лучше отдохни, выспись. Никто тебя отсюда не прогонит. Слышишь? Или опять пойдешь наперекор всем указам? — Кажется, сегодня я побуду примерным учеником, — когда Мацумото хочет встать с дивана, в ее руку снова вцепляются костлявые пальцы, дергают назад, не давая уйти. Гэнити смотрит ей прямо в глаза. Взгляд у него шальной. — Не уходи? Посиди рядом, пока я не усну. Пожалуйста. Последнее звучит скорее как мольба. Дети, когда-то что-то потерявшие, боязно относятся к новым утратам, цепляются за все, что имеют, мертвой хваткой, словно бульдог. И Гэнити из таких же. Каким наглым бы не был человек, как сильно бы не кичился независимостью, но нутро у всех одно. Мацумото потому и не уходит, она подсаживается ближе и поправляет одеяло, затем гладит по волосам, медленно. Спешить ей сейчас все равно некуда. Можно и остаться тут. Она щурит глаза, когда видит, как под ее рукой Гэнити медленно засыпает, как с лица исчезает озлобленность, оставленная прошедшей войной, как выравнивается тихое дыхание. Кожа теплая, липкая от пота. Вот так он доверяет тебе, что позволяет увидеть свою слабую сторону. Может, когда-то давно он точно так же лежал на коленях своей матери или кого-то еще, пока его гладили по волосам, но все это кануло в лету. Все будет в порядке. Несколько минут Мацумото просто смотрит на него, на этого странного ребенка, которого когда-то встретила, а потом — в окно, где в темноте, освещаемой лишь уличными фонарями, идет снег. Следующие два месяца зимы проходят спокойно; после короткой болезни все возвращается в норму, и днем они оба занимаются купальней и прочими связанными вопросами, а вечерами пытаются ужиться, насколько это получается у двух людей, не связанных кровью, но тех, кого остальные видят как таковых. Гэнити оказывается достаточно умным мальчиком — он быстро схватывает все, чему его учат, всюду сует свой любопытный нос, много спрашивает. Кого-то это может раздражать, но Мацумото кажется, что это даже по-своему мило. Вечера больше не проходят за табаком и одиночеством, всегда есть на что отвлечься. Гэнити — он и правда как кот, шумный, везде залезет, обязательно что-то скажет в ответ, но он никогда не ворует, хотя все беспризорники это делают. Это что-то вроде железного правила. Единственное, разве что, что он может стащить — кубики сахара с кухни, но это так безобидно, а кроме этого… В какой-то момент Мацумото начинает думать — может, хорошо, что теперь так. К хорошему быстро привыкаешь, Когда просыпаешься, а в доме шумно. Идешь спать, и слышишь чей-то голос. Когда за обедом можно о чем-то поговорить. Нечто подобное как-то забылось, а тут такое напоминание. Мацумото размышляет об этом порой ночью, когда выходит на балкон покурить. Она смотрит на город, пока еще темный, где не везде возвращено электричество, закуривает, и стоит так долгое время, выдыхая дым в воздух, где тот, смешиваясь с паром, растворяется в ночной темноте. Говорят, хорошо иметь семью. Столько десятков лет позади, а сердце все равно ноет. Она стоит и думает об этом, пока сигарета не обращается в пепел, потом выбрасывает ее в окно и возвращается назад. Смотрит на диван, где клубком под одеялом свернулся Гэнити. Он не просыпается, когда она треплет его по волосам напоследок, просто морщится. В конце февраля она все же говорит ему: — Оставайся. Стоит вечер. Они сидят за обеденным столом. Когда эти слова звучит в тишине, словно раскат грома, Гэнити просто смотрит на нее, и в этом взгляде нет какой-то яркой определенной эмоции, скорее пустота. Он просто склоняет голову набок, будто щенок, а потом щурит глаза. Мацумото опускает глаза в тарелку и легкомысленно добавляет: — Идти тебе некуда, а мне помощник всегда пригодится. Да и куда ты пойдешь? — Скоро лето, — не отвечая ни на что, говорит Гэнити. — И что? Что тебе это лето? — Летом проще выживать. — Тебе здесь не нравится? — Нравится, — не скрывает он. — Но я все равно уйду. — Значит, все же не нравится. Короткое молчание. Она тянется к сигаретам. Хочется курить. — Нет. Тут хорошо. Просто такая жизнь не для меня. Вот и все. Мацумото хмуро смотрит на него. Теперь он не похож на обтянутый кожей скелет (в будущем наверняка еще вытянется, станет выше ее). Обычный ребенок. Что спит в тепле, нормально ест. У которого есть место, в которое можно вернуться. Но глаза все еще волчьи. Хорошо было попытаться его приручить, но не всякая дикая кошка захочет идти к человеку. Кошки — они такие. Им проще самим по себе. Мацумото сделала все, что могла. Жаль, что не удалось убедить. Она знает, что настаивать нет смысла, и потому разговор дальше не идет, но наблюдает за ним… Жаль, очень жаль. Ей легко воображается сцена, в которой он здесь остается. Как они дожидаются лета, следующего года. Как снова вместе едут в трамвае. Будто не было этих полутора лет, что забрали все. Перед сном она садится на диван рядом, и Гэнити, который отчаянно делает вид, что уже спит, все же приоткрывает один глаз. Он смотрит на нее с легким подозрением, потом садится и ждет, когда Мацумото что-то скажет, а она и не знает, что добавить. Нужны ли тут слова? Им надо поговорить о столь многом. Но слова не находятся. Когда Гэнити подсаживается ближе, теплый после дремы, она кладет руку ему на плечо, а после прижимает к себе. В этот раз Гэнити не сопротивляется, просто смотрит на нее, и в его глазах будто беззвездная ночь — лишь чернота. — Разочаровываешь ты старуху, — не отвечает. Просто прикрывает глаза, когда Мацумото гладит его пальцами по лицу. Как кошка. — Ты приезжай, если что. Я всегда помогу. Хорошо? — Может быть. Как это и водится, дворовый котенок покидает ее весной спустя пару недель после этого разговора, когда начинает цвести вишня; больше Мацумото его не видит; он так и не навещает ее больше, ни разу. И лишь Мацумото остается лишь гадать, как он там поживает — жив ли вообще, хорошо ли ест. Есть ли у него крыша над головой. Иногда вспоминает его, когда наблюдает за постоянными посетителями, размышляя, может ли среди них оказаться тот самый голодный волчонок. От мыслей ее отвлекают, когда опираются на стойку рядом. Мацумото поднимает глаза наверх. Ее взгляд цепляется за черную татуировку на коже, заметную под одеждой. Такого посетителя она не помнит. — С татуировками пускаешь? — А то, — фыркает она, и гость скалит зубы в широкой ухмылке.