Rats

Them filthy rodents

Эти грязные, мерзкие грызуны

Are still coming for your souls

Все продолжают приходить за вашими душами,

Never to let go

Чтобы никогда уже не выпустить,

Never to let go

Чтобы никогда уже не выпустить.

Them rats!

Это крысы!

Крысы. Крысы. Крысы. Комнату наполнил тихий, шелестящий звук. В полумраке вокруг нее начали появляться крысы. Сначала одна, потом другая, затем десятки, сотни... Они кружились вокруг кровати, залезали под одеяло. Маленькие влажные лапки касались ее кожи. Отвращение? Нет, в груди разливалось лишь приятное предвкушение. Крысы начали кружить вокруг нее, образуя живое, пульсирующее кольцо. Они смотрели на нее своими блестящими глазками, словно предлагая что-то. Дергающийся усатый нос обнюхивал и щекотал ногу. Эти помойные твари лезли из ее акустической гитары, жрали недоеденную картошку на столе, забирались в бокалы и книги, скидывая их на пол. Меж открывшихся страничек показался пакетик с белым содержимым. Из корешка выпал окровавленный шприц. Лера смотрела на все это округлившимися от желания глазами, пока крысы нагло бегали по ее телу, пожирая кусочки плоти, вгрызаясь желтыми острыми зубами в кожу. Дискомфорта это не приносило, ибо она вновь испытала эйфорию, вновь захлебывалась от счастья, вызванного порошком. Этого было мало. Крыса жадно перемалывала отгрызенный кусок кожи передними клыками. Простынь пропиталась кровью, ошмётки мяса валялись на полу, в то время как животные с пылом воспользовались возможностью пожрать. На голове девушки уже не было живого места, ведь крысеныши вгрызались в череп, рвали волосы и с особым удовольствием пережевывали ее тело. Они снимали лишь верхний слой кожи, словно лаская. Губы девушки расползались в безумной удовлетворенной улыбке. Но улыбка – это что-то красивое, прекрасное, нежно отражающее внутренний мир, который у нее был прогнившим до дна. Это была не улыбка, скорее безумный окровавленный оскал, с падающими кусочками губ. Крысы, как тени ее внутренних демонов, пировали на ней, пока она оставалась безучастной. Она смотрела на них, как на продолжение самой себя, на часть ее разлагающегося мира, в котором она жила всю жизнь. И именно здесь, именно сейчас был виден финал, стремительный и неотвратимый, но такой, какой она принимать не хотела. А крысы все знали, они были осколками ее души, ее собственным криком о помощи, который она упорно запихивала обратно внутрь. Они вылезали из ушей, рта и носа, гибкие тела протискивались и рвали узкие пространства на ее теле, пока она смотрела на них и тихо смеялась. Безумие – ее новый дом, и она готова принять его гостеприимство. Весь мир, что был вокруг нее – одна сплошная иллюзия, обман, который ей упорно пытались засунуть в мозг. Каллен просто пытался вскрыть ее черепушку, вырезать и склеить, выстроить кусочки ее мозга в нужном для себя порядке, заставить ее думать так, как того хочет он. Она проявила слабость, но больше не позволит себе подобного, ибо свободна, и крысы – настоящая она. В знак принятия, девушка сжала в ладони верещавшую тварь, с выпученными глазами и довольной улыбкой наблюдая, как крыса пищит от боли, как от давления через ее пасть выливаются внутренности, как хрустит позвоночник, пока животное бьётся в конвульсиях в ее руке, как черные бусинки глаз шокировано раскрываются и выпадают из глазниц, как животное отчаянно визжит в ее хватке, а лапки хаотично трепещутся. Она с особым голодом лизнула выпотрошенную тварь, поморщившись от того, что ворсинки с ее шерсти неприятно прилипают к языку. Она поднесла крысу ближе к лицу, ощущая теплый, звериный запах ее шерсти. Ее глаза смотрели прямо в маленькие черные точки на морде грызуна, словно заглядывая в самую душу. В этот момент, в этом странном, безумном единении, она почувствовала что-то похожее на понимание. Ее челюсти сомкнулись на голове крысы, раздробив кости черепа с хрустом, отдавшимся эхом в тишине комнаты. Крыса продолжала биться, дергаться, но она не отпускала Горячая кровь брызнула на ее лицо, смешиваясь со слюной. Кровь, стекающая по губам, была невинностью, поглощённой ее собственной тьмой. Она жевала, глотала, получая невероятное удовольствие. Она превратилась в дикое животное, ведомое лишь инстинктами, голодом и желанием. Большая часть тварей налегли именно на уши, разрывая барабанные перепонки, поглощая каждый хрящик. Влажные лапки вызывали приятную дрожь по позвоночнику, и для нее это не было чем-то отвратительным, наоборот, приносило ведомое только ей удовольствие. Сгрызенные внутренности ушей с приятным до жути шлепаньем падали на пол, а сопровождалось все это неконтролируемым смехом и широкой безумной улыбкой. *** Туман перед глазами постепенно развеивался, помутнение отступало, руки вновь легли на миди клавиатуру. Ля... Или ля диез? По памяти точно соль, а на слух... Девушка резко поднялась со стула, дабы взбодриться и передохнуть от недельной беспрерывной работы за ноутбуком и сведения песни. Мало того, что все это время она не спала, так к тому же и не мылась. Засаленная, потная голова неприятно чесалась уже третий день, но новый альбом был намного важнее. Каждый звук на фоне она делала сама из подручных средств, записывая на довольно дорогой для них микрофон, на который они зарабатывали всей группой несколько месяцев погрузкой фур. И доверили все этой ей, как самому прошаренному из музыкантов. В самом деле, она никогда не обладала даже относительным слухом, у нее его и вовсе не было. Хотя бы такого уровня приходилось достигать годами упорной работы. А сейчас все словно вернулось в исходную позицию, стёрлось, прогресс будто бы ушел даже в минус. Даже чашка кофе не помогла. Слабый эффект от этого напитка был списан на то, что кофе получился совсем некрепким, в виду того, что заварен он был из остатков, собранных со дна банки. За бессонную неделю кофе совсем закончился, а в магазин отходить было совсем нельзя. Девушка не понимала, радует ее отсутствие Каллена или нет, ведь вампир любезно согласился не тревожить ее во время сведения альбома. Хотя ночью она четко чувствовала на себе взгляд из за окна. На секунду становилось стыдно, а потом в голове всплывало именно то заветное видение. Как она считала, подобные глюки были знаком – символом свободы. И она принимала их, она перевернула свои мысли с ног на голову за все это время, твердо решила, что принимать наркотики она не перестанет. И если Каллен любит – придется это принять. Оправданием тому было то, что творческие люди просто не могут творить, когда в жизни у них порядок. Но порядка у нее не было никогда, даже в месяцы без дозы, даже тогда в голове творился полный хаос, эмоции бушевали и подталкивали к созданию песен. Но этого мало, слишком мало для того, чтобы создать не посредственную песенку, которую прослушают полтора инвалида и индеец, а то произведение, которое станет гимном вольных сердец молодых людей, таких же свободных, как она. Она хотела создавать такую музыку, которая бы, снимала с людей розовые очки и, подобно философским книжкам, которые большинство не читают, более простым языком открывала им глаза на мир. И этот альбом обещал быть таким, в ее мечтах он сжигал сердца людей, дарил им новые мысли, новые взгляды. И запороть его было нельзя. Но как этого не сделать, если не получается отличить две ноты? Она сидела над последней песней уже несколько дней. Она была уверена в том, что та станет культовой. На экранах мониторов на микшерном пульте плясали разноцветные волны осциллограмм, словно живые организмы. В ушах – наушники, изолирующие ее от внешнего мира. И никакой Каллен за окном ей не помешает, даже если его там и нет! Она уссердно крутила ручки эквалайзеров, настраивала частоты, компрессию и реверберацию, шлифуя каждый звук до идеального блеска. Добавляла новые звуки, даже взяла гитару в руки и, дабы получить звук колокола, сломала спичку и вставила ее между порожком и струной на двенадцатом ладу. Получилось довольно хорошо. Но могла ли она об этом говорить сейчас? Если различала ноты на миди клавиатуре только по памяти. Никакие сомнения не могли сейчас ее остановить, ведь впереди запись дополнительной песни, продолжающей первую. Текст, написанный ею, повествовал о беспечном гонщике, который не мог сидеть на месте, его дом стал для него тюрьмой, но он был наивен, никто ему не крикнул "тормози!", и потому он разбился. В первой песне нет однозначного ответа на то, умер он или нет, а вот вторая, – продолжение, – повествует о том, как этот самый беспечный ездок сквозь затуманенный разум слышит обеспокоенные голоса врачей, но в то же время видит свет в конце тоннеля. Она сама не понимала того, что этот гонщик – отчасти она сама. В альбоме было ещё множество интересных, но недоделанных песен. За неделю она успела закончить лишь четыре из них. Название первой, по совместительству заглавной песни альбома, было названием и самого альбома. «Рабство иллюзий» – придумала она только что, поскольку до этого песня называлась просто «***». И за нее она боялась браться пока что, слишком мало осознанной информации было у нее в руках. Она даже ждала нового прихода крыс в ее разум, дабы понять больше, дабы закончить эту песню. *** Каллен последнюю неделю был довольно взволнован отсутствием девушки рядом с собой. Первые дни он был сам не свой, беспокоился, но все же решил, что доверие – лучшее, что может быть в подобной ситуации. И появился за ее окном он всего лишь один раз. Как бы он не хотел сейчас быть с ней, обезопасить от ее же зависимости, но времени катастрофически не хватало. Странно это для вампира. Поскольку начались проблемы с Вольтури, то вся семья боялась за Беллу, которая с недавних пор стала вампиром. Сам Карлайл тоже задумывался о том, чтобы обратить свою возлюбленную. Если она захочет того, конечно. Но приходилось летать в другие страны, искать свидетелей, чтобы защитить ребенка Беллы и Эдварда. Каждый день его мысли не покидала Лера. Моральная нагрузка была огромной, голова вдобавок была забита мыслями о Белле, Эдварде и Ренесми. Элис ушла, не у кого было спросить, что произойдет с Лерой в ближайшем будущем. Но в последний раз она сказала, что ничего плохого не видит. Это немного успокаивало. *** Девушка все таки решила взять перерыв за всю бессонную неделю, поскольку не могла различить пары нот. Все звуки смешивались в непонятную какофонию, а бас она и вовсе почти перестала слышать. Она не могла различить длительности. Работать над музыкой в таком состоянии – не уважать свой труд. Именно поэтому было принято решение выйти на улицу, подышать свежим воздухом. После нескольких дней бессонницы и сведения альбома реальность для нее стала размытой и искаженной. Она с трудом ориентировалась в пространстве, как будто впервые видела этот город. Ее шатало из стороны в сторону, но она продолжала идти, не зная куда. Ей просто нужно было выбраться из этой квартиры, из этого замкнутого пространства, где стены давили на нее со всех сторон. И плевать ей было на свой внешний вид, все равно Каллен не увидит, а на остальных глубоко похуй. Она даже волосы не стала расчёсывать. Вышла в нестираных шортах и футболке. Вот только галлюцинации не заставили себя долго ждать в самый неудобный момент. И в этот раз не крысы. Все перед глазами поплыло, на деревьях появились лица. Недовольные и осуждающие. И Лера не могла оставить такие ебальники без внимания. Никто не имеет права ее осуждать. – Эй, уебище, хули ты тут пялишь на меня? – девушка подошла ближе к уродливой роже на стволе дерева. Потом поняла, что общается как быдло, поэтому решила сбавить тон и общаться более интеллектуально. Но рожа не отвечала, только в открытую смеялась над ней. Вот пидор-то. Спустя десять минут непонятных доказательств и запутанных рассуждений, она начала тыкать пальцем в кору и сорвалась на крик. Благо, на улице людей почти не было. Дерево молчало, но Лере казалось, что оно улыбается ей, злобно и презрительно. Ее охватила ярость. Она сжала кулак и ударила дерево. Боль пронзила ее руку, но она не остановилась. Она продолжала бить дерево, выкрикивая ругательства и проклятия. Внезапно мир вокруг Леры поплыл. Она почувствовала, как ее ноги подкашиваются, и она начала падать. Последнее, что она увидела, были лица на деревьях, злорадно ухмыляющиеся ей. *** Лера очнулась в белой комнате. Яркий свет бил в глаза. Она попыталась сесть, но почувствовала, что ее руки привязаны к кровати. Неприятное жжение прошлось по запястью. Вашу мать! – Здравствуйте, Валерия, вы в безопасном месте. – произнес размытый силуэт в белом халате, склонившийся над больничной койкой. Хоть Лера сразу и не разобрала черты его лица, но он показался ей противным. Уебищный старикашка приковал ее к кровати и стоит говорит о безопасности! Тварь! Девушка хоть и промолчала, но искаженное в презрении лицо говорило все за нее. Добило то, что она резко и неожиданно для врача харкнула прямо ему в ебальник. Тишину, повисшую в палате, прервало лишь тихое ругательство старика в халате и резкий звук его удаляющихся шагов. Последнее, что она увидела в этих белых стенах – записывающий что-то себе в записную книжку врач. А потом она постепенно погрузилась в короткий сон. Даже во сне она успела подумать о том, что Элис увидит, где она находится, расскажет Каллену... Но как же она ошибалась. Но у нее всегда была мысль о том, что надеяться ни на кого нельзя, поэтому она начала разрабатывать план побега. Хоть со связанными руками сделать это было весьма проблематично. Когда она вновь разлепила глаза, поняла, что сходила под себя, но отвращение прервал санитар, кинул ей как грязной шавке жестяную миску на пол с содержимым, мало похожим на еду. Столовых приборов не последовало. Да и есть представлялось разве что ногами. – Уебище, – прошипела сквозь зубы. В этот момент она заметила, что чужие шаги и даже свой голос она слышит не так, как раньше. Намного тише, но голос ведь почти срывался на крик. – Что, блять, происходит? Матери ваши шлюхи, раз даже пожрать не можете нормально дать! Мрази! От злости девушка сжала челюсти так, что на языке стала чувствоваться зубная крошка. Есть, понятное дело, она бы все равно это не стала. Она имеет гордость и самоуважение. Желудок неприятно ныл и все чаще напоминал о себе, спустя пару часов, – точное время она определить не могла – нечто в тарелке уже больше походило на кашу, а не на помои. Но Лера все ещё оставалась в здравом рассудке, сжимая свою волю все крепче. В мыслях появился Каллен. Каллен, Каллен, где же... Девушка от внезапно нахлынувшей злости пнула себя. От боли мысли об этом вампире сразу же вылетели из головы. Слишком много она стала на него надеяться, с ним она стала слишком слабой. На звуки хриплых постанываний и глухого удара в палату зашёл санитар, бросил презрительный взгляд на девушку, далее на тарелку с так называемой едой. Скривился и прищурился, словно что-то вспоминал. У Леры тоже было ощущение, что она где-то его видела. И ощущение это было отнюдь не из приятных. Они смотрели на друг друга агрессивными взглядами пару минут, не отрываясь, словно играли в гляделки. И не понятно, кто кого переиграл, потому что губы санитара вдруг расползлись в улыбке, какой то звериной, больше напоминавшей волчий оскал. И в этом сравнении девушка не ошиблась, поскольку в ту же секунду перед ней предстал огромного размера волк вместо санитара, медленными шагами подходивший ближе, словно собрался охотиться, прыгнуть и разорвать в клочья. Страха это не вызвало, скорее холодное недоумение. – Я подозревала, что и такое бывает, – подметила спокойным голосом, – не только же вампирам существовать. И не было сомнений в том, что это реальность, но на секунду она все же задумалась о том, что это мог быть глюк. Все настороженные мысли развеялись, когда волк все таки прыгнул, ударив лапой по ноге девушки, а потом вновь обратился в санитара. Она чувствовала, как горит от боли ее разодранная нога, но постаралась переключиться на свои мысли и разговор с оборотнем, держать лицо спокойно и уверенно. – Так вот, кто подстилка Каллена, – на голос человека это мало походило, скорее гортанный рык животного. – Я бы тебя собственными руками задушила и свернула шею, если бы не ебаные наручники! – девушка резко толкнулась, но цепь вонзилась в кожу. – Спокойнее, – оборотень хохотнул, явно что то обдумывая. Слова девушки явно его больше не задевали, а наоборот веселили. Мужчина развернулся на пятках, но застыл в дверном проёме, через плечо бросив пару фраз: – Лучше быть дважды мертвым, чем истлеть в плену. – а после этих слов удалился. Слова не давали покоя все то время, пока девушка валялась в заточении на больничной койке. Размышления прервал тот противный старый врач, зашедший в палату. – Что, голод замучил? – в голосе мужчины не было и намека на вежливость. – Съебись отсюда уже, если только поиздеваться пришел. – девушке уже было глубоко похер, она полностью ушла в свои мысли, разрабатывая план побега – Именно за этим я здесь, – доктор снял халат и с одарил Леру довольной ухмылкой, от которой у нее аж желудок сжался из-за отвращения. Девушке настолько неприятно было лежать в собственной моче и блевотине, что мат сыпался от нее сразу на нескольких языках. Но это даже больше раззадоривало старика. Он окидывал девушку полным отвращения и презрения взглядом, когда увидел жёлтую лужу под ней, словно он давал ей выбор. Но это быстро перестало его интересовать, поскольку он констатировал заключение из медицинской карточки, провозглашая Леру как тяжело больного и особо буйного пациента. Исходя из этого, на ней стремительно были завязаны кожаные ремни, препятствующие любым движениям. Они были так сильно затянуты, что рана от когтей того оборотня вновь дала о себе знать тупой болью, отдающейся по всему телу. – Да... Точно. Приятно познакомиться, Валерия, – он с наслаждением протянул ей руку, со смехом наблюдая, как девушка пытается выбраться из оков, а после представился, – Джон. Знаешь, так приятно наблюдать за твоей беспомощностью, все, что ты сейчас можешь – харкаться. – Да что ты! – и он был прав, в него сию же секунду полетела слюна, но одним ленивым движением он увернулся, хоть это и не требовалось, так как харчок даже не долетел. – Советую потренировать прицельность и... Дальность. Точно, – он почти мурлыкал, – Знаешь, мне даже нравятся такие девочки... Сильные. Но в любом случае, у вас у всех одна проблема – самоуважения то тю-тю! Вон, мочишься под себя, – этот изверг уже в открытую ржал, выдавая все больше провокаций, – Хотя, когда до тебя дойдет, кусаться и гавкать перестанешь можем попробовать кое-что поинтереснее, – Джон с явным намеком потрепал ремень своих брюк. А Лера молчала. Ей было, что сказать, но что толку, если сделать сейчас она ничего не сможет. Хотя несколько колких слов все таки вырвались, но ее почти сразу заткнули тем, что начали заливать ей эти помои из миски в рот, насильно удерживая челюсти. Будь она не связана, этот извращенец уже бы считал звёздочки перед глазами, лёжа на полу. Но ничего не оставалось, кроме того как плеваться отвратительной жидкостью, похожей по консистенции на клей. Языка коснулось что-то гладкое и продолговатое. Не нужно быть гением, чтобы понять – таблетка. Но быть овощем и загонять в себя в еще более худшее положение Лера точно не собиралась. Поэтому сделала послушный и смиренный вид, спрятав капсулу за зубами. – Девочка моя, что бы ты не придумала, тебе это точно не поможет. Уже не поможет. – с полностью удовлетворённым видом врач все таки вышел. А Лере было противно от самой себя. К тому же смрад стоял такой, что она, кажется, полностью поняла людей, живших в средневековье. Все содержимое ее желудка тут же вышло обратно вместе с таблеткой. Она никогда не чувствовала себя хуже. Это самый сильный в жизни удар по ее самолюбию и гордости. И только сейчас она поняла значение слов волка. Поняла, что находясь с Калленом теряет себя, и лучше уж сдохнуть, чем дрожать перед зеркалом и думать, а понравится ли этому вампиру ее внешний вид? Вечный поток хаотичных мыслей и запутанных рассуждений был прерван сном, а сон, в свою очередь, был прерван уже волком. Знакомый санитар вновь зашёл в палату и присвистнул, когда увидел новые модификации на ее койке. – Вижу, у тебя тут некоторые обновления в декорациях, – оборотень смотрел на все это, как на цирк. – Завались, – тело настолько стремительно слабело, что даже ругательства произносить было тяжело. – Бой продолжается, твари. – Ух, а ты кажется не совсем идиотка. Не в ту ты компанию попала, девочка, не в ту... – парень достал из кармана белую таблеточку, которую девушка бы узнала из тысячи. Оксикодон. Ее глаза сразу же как будто посветлели, засветились огоньками. – Что ты предлагаешь? – тон голоса быстро перешёл в деловой и заинтересованный – У меня появился такой шанс насолить вампирам, ммм, – волк закатил глаза от удовольствия, – вытащить тебя отсюда от этого старого извращенца не составит мне труда, но за определенную плату, конечно, – ухмыльнулся, – согласна? А после некоторых, мм, действий, могу и окси подкинуть. Слишком все просто, но это единственный шанс быстро отсюда свалить. Лера даже не раздумывала, просто кивнула и дернула рукой, указывая на наручники, которые быстро были сняты с нее. В ее мыслях перед ней уже маячила свобода, путь на волю, свет, яркий и ослепительный. Она едва смогла пошевелить кистями, а после и вообще встать, когда полностью была освобождена от оков. – Ты оказалась слабее, чем я думал – Тебя бы дохера времени держали без еды и воды, привязанного в кровати, хер знает как тебя там зовут. – даже к своему "спасителю" Лера не стала обращаться вежливо. По крайней мере, раны на ноге напоминали ей о том, что этот парень может сделать, в случае чего. – Мартин. – глаза парня почему-то забегали в разные стороны, после чего он подхватил Леру и в этом моменте обратился в животное, закидывая обессиленную грязную девушку себе на спину. Лера почти сразу отключилась. *** Вновь крысы, такие манящие. Вновь эти черные бусинки вместо глаз, смотрящие прямо ей в душу. Да, она вспомнила – они и есть она – ответы на все ее вопросы. Вновь они щекотали ее тело своими влажными лапками. В этот раз Лера не поняла где находится, это не ее комната, просто помещение, состоящее из зеркал. И в этих зеркалах она, лежащая на полу, с окровавленным лицом и изуродованными изгрызенными ушами. Она перевела взгляд чуть ниже и увидела, что крысеныши больше не касались ее головы, они спустились вниз к ее рукам, обгладывая запястья и пальцы. Ее смех разливался эхом по комнате, отбивался от стен, создавая объемный гулкий звук. И она узнала его – вот он – настоящий ее голос. Вскоре вместо ее пальцев остались лишь кости с небольшими кусочками мяса и мышц, которые крысы усердно доедали. Экстаз накрыл ее полностью, девушка знала, что завтра, точно завтра, она проснется и вновь окунется в нормальный мир, полный удовольствий. При мысли об оксикодоне крысы удовлетворённо завибрировали.