Часть 3

Героев я не ищу — в каждом из нас похоронено, по крайней мере, тысяча персонажей.

— Владимир Высоцкий

      На уборку я уже потратил слишком много времени и сил. Плодотворной её назвать нельзя: около часа я мою посуду в раковине, хотя её не так уж и много. Руки словно не двигаются, мысли копошатся в голове — раздражающий фоновый шум. В сон клонит просто отвратительно, но чувство вины побуждает продолжать убираться.       Выношу пустые коробки пиццы за дверь, стараясь закрыть её как можно тише, но та, словно назло, не только скрипит, еще и захлопывается с третьего раза.       Прислушиваюсь. С облегчением улавливаю очередные бормотания Фрэнка и сонный бред Сабрины. Возвращаюсь уже к ненавистной грязной кухне, осматриваю проделанную работу: угол наконец-то пустует, являя не более приятный вид пыли, раковина, её еще надо довести до идеала — оттереть на ней пятна, и стол, все еще носящий это своё гордое название, так как одна подломившаяся ножка угрожает превратить его в плохо сконструированную табуретку. Или у табуретки четыре ножки?…       Тяжело вздыхаю, не сразу замечаю, как плавно скольжу по стенке вниз. Хочется немного, совсем чуть-чуть передохнуть… А ведь надо, надо, раз начал…       К сожалению, сразу вижу, что выбранное место для отдыха ничем не отличается от пола во всём доме. Именно «к сожалению».       Закрываю глаза, чувствую, что морщусь. Не хочу, не собираюсь тратить силы на проявление эмоций из-за какой-то там уборки. Но эти мысли приводят к измученному стону. Жалкое нытье. «Проявление эмоций». Я как жалкий подросток. Льюис всегда делал из процесса уборки какое-то развлечение: включал музыку, обнимался со шваброй, бил меня мокрой тряпкой по спине, ныл, каждый раз вопрошая, почему мы убираемся, а грязи становится всё больше и…       Морщусь ещё сильнее, стучу виском об стенку. В таком паршивом настроении нельзя вспоминать о Льюисе. Твержу себе это каждый раз, и каждый раз наступаю на одни и те же грабли.       Может быть, проблема в том, что паршивое настроение преобладает в моей жизни.       Может быть, сейчас воспоминания пробудили то существо, сидящее в гостиной…       — У тебя будет болеть спина.       Лениво открываю глаза, поворачиваю голову слегка вбок. Реплика неловко стоит в проёме двери.       — Она уже болит, — так же лениво, отрешенно отзываюсь я и снова морщусь, уже от того, как звучит мой голос.       Слышал, что у многих бывает резкое отвращение к знакомым, с которыми те слишком много общаются. К счастью, или, к сожалению, в списке таких «знакомых» у меня отмечено лишь одно имя, и оно присутствует в каждом моём документе. Хотя назвать это чувство «резким» нельзя. Оно уже становится родным. Приросшим к телу.       Голубые глаза медленно моргают, и я замечаю, как в их радужке мелькает жёлтый обруч. Догадываюсь, что моё состояние анализируют.       — От сна в таком положении спина заболит лишь сильнее, так как позвонки не находятся в естественном положении, а так же могут прибавиться головные боли, боли в ногах, боли в…       Провожу ладонью по лицу и, почему-то, улыбаюсь. Совсем слабо, но всё же.       — Я не собираюсь спать. Мне нужно закончить уборку, — просто говорю я, глядя на Арчи.       Я могу прочитать фразу «Да ну?» на его лице.       — Да, я хочу закончить уборку. Мне завтра снова на работу, а значит, нужно сделать её сейчас.       Умалчиваю лишь о том, что срочность состоит лишь в том, что в будущем подобной мотивации может и не быть.       — Я могу помочь с уборкой, — снова говорит Реплика, но, кажется, считав с моего лица какие-то эмоции, тут же добавляет, — в гостиной. Убрать поверхностный мусор.       Сдерживая вздох, обдумываю это предложение. Мне… Некомфортно. Это отвратительно — заставлять кого-то делать эту работу, и тот факт, что это предлагает Реплика, никак не облегчает ситуацию. Скорее, только приближает её к минусовой отметке.       Но что-то во мне находит плюсы в этом. Поверхностная уборка — это ведь не так страшно? Мне не будет особо стыдно… Если он не полезет в самые запущенные углы. И Арчи будет в другой комнате. Там, где не будет слишком часто напоминать о своём существовании. Мне ещё… Нужно к нему привыкнуть.       — Ладно. Уборка так уборка, — я снова облокачиваюсь о стену, прикрываю глаза, поддавшись внезапному желанию, — ты пока начинай. Я сделаю перерыв.       Собственные слова — далекие и невнятные…       — А если ты заснёшь? — словно невзначай спрашивает Арчи, склоняя голову вбок, — тебя перенести на матрас?       — Нет-нет, я не засну. А даже если засну, то, может быть, проснусь в таком положении и продолжу уборку. Не беспокойся, — бормочу, отмахиваясь от Арчи рукой…

***

      Мои сны, обычно, непонятные. Бредовые, размытые и отрывистые, что в какой-то мере радует, так как не приходится сильно тревожиться, хоть и просыпаюсь все равно в привычном «выжатом» состоянии.       Я не помню, сколько раз просыпался. Помню Арчи, заходившего на кухню за тем, чтобы выкинуть что-то в мусорку, а после — уходящего с полным пакетом мусора. Помню Фрэнка, который в полусне пытался найти стакан с водой. Помню Арчи, который что-то у меня спрашивал, и совершенно не помню, что ему отвечал. И последним я помню то, как он тащил в мою сторону какие-то вещи. А после я не помню ничего, видимо, тогда я и погрузился в глубокий, уютный сон.       Хотя, может быть, с «уютным» я погорячился.

***

      Темная улица, её узнаю — там раньше находился наш с Льюисом дом. Лишь от одного этого осознания меня передергивает.       В нескольких метрах от меня — тот самый магазинчик, где я был настолько частым гостем, что меня запомнили даже работники-Реплики. Он гордо носил название «Островок», из-за чего мой брат, когда нужно было закупить продукты, постоянно шутил, что отправляется в долгое путешествие. Эта шутка ему не надоедала никогда.       Когда из магазинчика выходит человеческая фигура, мои ноги сами приходят в действие. Это не имеет значения, потому что знаю, что даже если бы у меня вовсе не было ног, я бы приполз, стирая ладони об асфальт. И если бы у меня отняли руки, я бы хватался зубами.       Льюис! — пытаюсь выкрикнуть, но язык не слушается, и я тупо открываю рот, словно рыба.       Льюис!       Снова, снова, снова и снова. По моим щекам текут слёзы, я бегу вперёд, а магазинчик только отдаляется. Льюис стоит там, растянув губы в виноватой улыбке. Хотя этот засранец не виноват ни в чём. Вина только на мне.       Льюис! Ну пожалуйста!       Из рта вырываются только хрипы. Я ненавижу такие сны, потому что именно в них я вспоминаю о невыразимом желании снова почувствовать брата рядом.       Снова услышать его голос.       Снова почувствовать, как он хлопает меня по плечу.       Я вижу, как он открыл рот, наверное, в очередной раз собираясь сказать, чтобы я не злился. И ту самую ненавистную фразу.       Он шевелит губами, и я могу прочитать: «Ты только не реви, Лукас. Я тебе верю».       И вдруг понимаю, что не помню его голоса.

***

      Просыпаюсь от шума в гостиной. Раскрываю глаза. Я не опираюсь на стенку, а удобно лежу на полу, укрытый пледом и с подушкой под головой. Разбираю за стенкой голос Кэнди и Сабрины. Провожу рукавом по щекам, стирая неприятную влагу, и встаю. Ноги одеревенели. Поднимаю с пола спальные вещи.       Невидимая плита на груди, ежедневно мешающая дышать, стала ещё тяжелее.       — Доброе утро, Лукас — спокойно говорит Сабрина, она уже переоделась в свою официальную одежду для работы, в её руке — кружка кофе.       Если это тот самый кофе, который долго-долго хранится на моей кухне, то я понимаю, почему кружка почти полная.       — Как ты можешь работать в кофейне и держать у себя дома такую дрянь? — продолжает она, всё же отпивает жидкость и брезгливо морщится.       Я перевожу взгляд на Кэнди, а она сидит на диване с лицом, говорящим, что ей не помешало бы ещё несколько часов сна. Она смотрит на свою кружку так, словно там не кофе, а перемолотые тараканы. Я почти могу прочитать её мысли, которые пытались разобраться, что делать с этим… Нечто.       — Утро, — бормочу я, забираю кружку у Кэнди и усаживаюсь рядом, делая глоток.       Гадость редкостная, это отрицать нельзя, но человек, нуждающийся в кофеине не привередлив. Замечаю, что Кэнди глядит на меня. Встречаюсь с ней взглядом.       — Ты либо больной, либо твои рецепторы мертвы, — хмыкает она, а я пожимаю плечами.       — Считай, ты ещё ничего не видела. Я уверен, что однажды наблюдал за тем, как он жуёт кофейные зёрна, — раздаётся голос Фрэнка где-то сзади, а ещё звук, словно что-то затаскивают в гостиную.       Кэнди и Сабрина обернулись, я же продолжаю сидеть без движения. Наверное, будь возможность, я бы врос в этот диван. И был бы у нас симбиоз.       — Что это? — спрашивает Кэнди, как изначально подумал, у Фрэнка, но потом я слышу голос Арчи, который не сразу узнал.       — Вещи из шкафа, — отвечает он, что заставляет меня приподняться и обернуться.       Картины, краски, бумага, кисти. Большинство картин замотано плёнкой ещё с прошлого переезда, из-за чего не видно содержимого, но одна из них, по какой-то причине, открыта.       Я тут же устремляюсь обратно на диван.       Не желаю оборачиваться, не желаю говорить об этом, не желаю видеть это, не желаю слышать и думать об этом.       Эта картина отличается от моих других, потому что она не была чем-то вымышленным, полным отражением моих чувств, хоть и этого я не смог избежать.       Я начинал писать её ещё при жизни Льюиса. Просто портрет, основанный на нашей фотографии. В тот день солнце жарило, из-за чего даже на картине трудно понять, что я изобразил весну. Мы улыбались, Льюис, как обычно делал при камере, высунул язык, лишь бы испортить кадр, а я закатывал глаза, не подозревая, что нас фотографируют. Льюис почти никогда не был серьёзным. Он был активным, эмоциональным, импульсивным, и это часто раздражало. Несмотря на нашу идентичную внешность, нас все называли полными противоположностями. Но мы всегда были рядом. Всегда шли в комплекте. Даже на этой картине вышло так, что моя фигура — темнее, несмотря на то, что мы оба были блондинами с голубыми глазами и белоснежной кожей.       А фигура Льюиса сияла.       Для меня он сиял до сих пор.       — О, вау! — восклицает Сабрина, и ставит кофе на столик.       Кэнди поднимается, желая рассмотреть картину поближе, а Фрэнка с Арчи я не вижу.       — Ты не показывал её, — слышу я спокойный, со скрытым напряжением, голос Фрэнка.       — Не хотел. Какая разница? — язвительно отвечаю я.       — Я сложил в шкаф одежду, которая была раскидана по квартире, — аккуратно поясняет Арчи, и я понимаю, что он все это время молчал.       Молчал бы и дальше, но я ничего не говорю, зная, что из моего рта может вылететь что-то очень нехорошее.       Комната погрузилась в неловкую тишину. Меня это раздражает. Раздражает, что все ходят на цыпочках вокруг этой темы. Но так же не хочу, чтобы об этом говорили.       Я еще глубже сажусь в диван, проливая на себя несколько капель кофе, не обращаю на это внимание. Раздражает эта неопределённость. Раздражает всё.       — Давай-ка унесём её куда-нибудь. Куда-нибудь не сюда, — тянет Фрэнк, судя по возне, забирая вещи у Арчи.       — Зачем её уносить? Можно повесить. Если не эту, так какую-нибудь другую. Вон их сколько. Квартира оживится, станет… — начинает Сабрина, но её тут же обрывает Фрэнк: хватает за руку и уводит в другую комнату.       В гостиной тишина, так что их голоса, даже старательно приглушенные, можно различить.       — Что не так? Я просто хочу ему помочь, он же ничего насчёт этого не сказал, может, это заставит его двигаться дальше.       Голос Сабрины звучит слишком беспокойно. Я бы этому улыбнулся, если бы мне не было так стыдно.       — Или сделает ещё хуже, — снова перебивает её Фрэнк своим старательно спокойным тоном.       Секунда тишины.       — Лукас точно не забыл про эти вещи, ты мне поверь. Я его знаю. Он не мог забыть о своих картинах или о том, как же любит рисовать. И если он их спрятал, значит, пусть они будут спрятаны.       Дальше я не слушаю — моё внимание привлекает Кэнди. Она горько усмехается, убирает с лица свои длинные, тёмные волосы.       — Какие же у тебя тонкие стены, — поясняет она.       А потом просто смотрит мне в глаза.       Мы изучаем друг на друга около минуты. Она первой опускает глаза. И переводит взгляд на мою запачканную футболку.       — Ты пролил…       Я опускаю голову, чтобы взглянуть, хоть и знаю, что там есть пятно.       Её палец внезапно щёлкает меня по носу. Кэнди, не сдерживаюсь, хохочет.       — Серьёзно? — спрашиваю я, пытаясь казаться возмущенным, хоть и самого тянет рассмеяться.       — Ты каждый раз ведёшься, — говорит она, и откидывается на подушки, продолжая смеяться.       Даже в моей тёмной квартире её бронзовая кожа словно излучает свет. Она наклоняет голову. Её волосы плавно падают с плеч на грудь.       Я фыркаю, поднимаясь с дивана. Тут вспоминаю про Арчи.       Ищу его глазами — он неизменно стоит в проёме двери. Не сводит с меня взгляда. Жёлтый обруч вокруг его радужки. Анализирует. Я бы злился на него, но это забирает много сил, а пользы никакой.       Хотелось бы так же быстро отпускать злость на самого себя.       Арчи неловко переступает с ноги на ногу, словно желая приступить к какому-то делу, но не решается. Глупые мысли— он, же робот и они не должны испытывать подобного. Ну, все так считают... Я так считаю. Или нет?       Да ну его, с его не-эмоциями, и так тошно.       — Я могу унести вещи в чулан, — он делает паузу, переводя взгляд в коридор, — если позволишь для начала его разобрать.       Чулан не открывается уже очень долгое время. Я запихнул туда что попало, вот его и невозможно открыть без того, чтобы на голову не вывалилась целая куча вещей. От одной мысли страшно.       — Нет-нет-нет, там… Всё слишком запущено. Это будет надолго, — я уже жалею, что затеял всю эту уборку со вчера.       Еще про чулан этот Реплика вспомнил в присутствии Кэнди, а она однажды всё-таки открыла этот чулан…       — Пусть лежит. Оно ведь упаковано, да? Пусть полежит под кроватью. До лучших времён.       Слышу женское фырканье, но не придаю значения.       Совершенно без понятия, когда эти «лучшие времена» настанут. Глупо в моем положении всё же, надеяться на это? А я уже не знаю, на что надеяться. И надеюсь ли?       Арчи кивает, уходя в комнату, где все ещё находяться Фрэнк и Сабрина. Те, увидев Реплику, наконец-то возвращаются.       Арчи с лёгкостью уносит всю эту рухлядь в мою комнату. Сабрина выглядит слегка расстроенной, но её поврежденная укладка намекает на то, что она потерпела жёсткие поглаживания от Фрэнка. А то, как Фрэнк держится за бок, намекает на то, что он потерпел что-то менее приятное.       — Я отвезу Сабрину и Кэнди, а потом — на работу. Очень надеюсь, что сегодня ты придёшь раньше меня, — он улыбается, шутливо поднимая бровь, хоть и знает, что это очень маловероятно.       — Отстань от отца-одиночки, — отвечаю я, на что получаю его смешок.       — Я и не приставал к Арчи.       Мы смотрим друг на друга несколько секунд, после чего Фрэнк швыряет в моё лицо подушку.       — Не опаздывай! — бросает он, поднимая сумки девушек.       Кэнди тоже встаёт, потрепав меня на прощание по волосам. Указывает на мой телефон:       — Не забывай отвечать на сообщения.       Я устало хмыкаю, закрывая глаза и высовывая язык, изображая мёртвого.       В моё лицо снова летит подушка.       Я поднимаюсь, но понимаю, что всё ещё не один. Сабрина стоит у двери. Губки надуты — она напряжена. Или расстроена. Или и то, и другое.       — Ты же не злишься на меня?...       Я помотал головой.       Сабрина, пожалуй, единственная, кто поскорее стремится к финишной прямой, почти не игнорируя слона в комнате. Иногда мне это не нравится. Иногда злит. Но это не означает, что я больше не люблю эту малявку.       Девушка улыбается, машет мне тонкой ладошкой. Машу в ответ.       Дожидаюсь, пока дверь квартиры захлопнется, а потом и шаги прекратяться, свидетельствуя о том, что троица ушла. Наконец тишина.       Беру свой телефон со стола.       «Хэй, Лукас».