Глава 29. Достаточно ли в тебе мужества?

Когда Алиса ворвалась в здание, Адамс, выходящий из палаты пациента, успел вдалеке заметить до боли знакомую, худую спину, несущуюся на четвереньках к дальнему концу коридора. Сердце у него упало в пятки и пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она здесь. Как?! – судорожно успело пронестись в его мозгах, перед тем как какой-то неведомый инстинкт заставил его тут же отшатнуться назад, в палату, и тихо, но стремительно закрыть дверь. Его спина прижалась к холодной деревянной поверхности, чувствуя, как дрожат, внезапно вспотевшие руки. Она прибежала за мной. Мысль была одновременно мучительной и сладкой. Он сейчас так хотел выскочить, крикнуть её имя, обхватить эти костлявые плечи в свои руки и никогда больше не отпускать. Но последствия... Он видел их с пугающей ясностью. Её цепкие руки, впивающиеся в него, карие глаза, полные волчьей верности и обречённой надежды, которую ему придётся разбить перед ней. Приезд персонала интернета и жестокое возвратное предательство, которое уже не остановить. И её окончательное, бесповоротное крушение, разочарование в нëм, которое произойдёт у него на глазах. Он не выдержит. Он сломается первым. А потом и она, только уже в полном одиночестве ПНИ. Дрожащими пальцами он набрал номер Сони, поднеся телефон к губам, чтобы заглушить шёпот. – Соня! Ты где? Андрей, Анна? – Мы в ординаторской, чай пьём, – прозвучал спокойный голос Сони, и от этой обыденности у него свело желудок.– А ты где, кофе уже... – Алиса!! Она тут!! Закройте двери, быстро, и молчите, не дышите! Чтоб не дай Бог она вас не нашла!! – прошипел он, почти не контролируя громкость. На конце провода послышался шум, а потом трубку перехватил Андрей. Его голос звучал жёстко и возмущённо. – Адамс, стой! Мы не можем! Это же жестоко! Она же здесь, она пришла! Мы должны... Вествуд перебил его, его шёпот стал резким и отчаянным – Жестоко это будет тогда, когда её придётся отдирать от моей ноги, а ты будешь стоять смирно и быть ещё одним предателем в её глазах! Ты хочешь ей сердце разбить здесь и сейчас? Чтобы она видела, как мы все от неё отворачиваемся?! Чтобы она заполнила нас всех как горстку предателей, а потом умерла от горя!!? Быстро заперлись и смолкли!! Это приказ! – Но у нас нет ключей! – быстро щипит Соня в трубку. Адамс закусил губу, судорожно соображая. Его зрачки бегали по палате, как будто пытались найти решение – Подоприте стулом! Скорей! Бросив трубку, он дрожащими пальцами набрал номер регистратуры. Татьяна почти сразу подняла трубку. – Татьяна, слушай внимательно, – тараторит док, его голос был низким и напряжённым, как натянутый трос. – Ты видела Алису? Она там? – Да, Адамс Викторович, она забежала и как полетела по коридорам... – в голосе медсестры слышалась растерянность. – Хорошо. Теперь слушай самое главное. Ты должна сказать ей, что нас нет. Ни меня, ни Сони, ни Андрея, ни Анны. Скажи, что мы ушли. Далеко-далеко. В другую страну, если надо. Что нас здесь нет. Понимаешь? НАС НЕТ! И держи её подальше от ординаторской. В трубке повисло тяжёлое молчание. – Но, доктор... это же… – Татьяна, ради всего святого! – он чуть не закричал, но подавился шёпотом. Не стоит кричать в закрытой палате, а то дикая ещё услышит – Это для её же блага! Чтобы она не надеялась! Чтобы она не мучилась! Сделай, как я говорю! Он услышал её тяжёлый вздох, за котором последовало неохотное – Хорошо... Адамс положил трубку и медленно сполз по поверхности двери на пол, закрыв лицо руками. Он сидел в свете палаты, прислушиваясь к удаляющимся крикам и шагам своей девочки, которую он только что приказал окончательно и бесповоротно разуверить в своём здесь существовании. На кровати, от седативных, беспечно храпел пациент. А Адамс Викторович, главный врач, теперь уже реальное и “заслуженное” светило психиатрии, сидел на холодном линолеуме и тихо, бесшумно вздыхал от боли и абсолютной, всепоглощающей беспомощности. Он предал её. Снова. Осознанно. Самостоятельно. Холодно. Сейчас он чувствовал себя самым большим подлецом и трусом на свете. … .. . По прошествии получаса или как ему показалось, целой вечности, он наблюдал в той же палате, сквозь вертикальные жалюзи, как Алису заводят в автомобиль. Он стоял, едва раздвинув пластины пальцами, превратившись в призрака, в размытую тень за стеклом. Он с тяжëлым сердцем наблюдал, как она шла. Алиса уже не бежала, не рвалась из рук, не сопротивлялась, а шла со слегка опущенной головой, почти безвольно. Её фигура, такая живая и яростная всего полчаса назад в коридорах, теперь казалась маленькой и сломленной. Жалкой. Санитары взяли её под локти и не грубо, но окончательно, посадили в машину. Алиса даже не оглянулась на здание. Сердце Адамса сжалось так, что он чуть не вскрикнул. Он видел. Нет. Чувствовал этот взгляд со спины. Наверное это было и к лучшему, что дикарка не обернулась. В противном же случае, ему бы этот взгляд снился по ночам. Его глаза подмечали, как дверь машины захлопнулась, отсекая её от мира, который она считала своим. Видел, как фары зажглись, осветив тëмный асфальт. Видел, как автомобиль тронулся и медленно пополз к воротам, увозя самое важное, что было в его профессиональной, да и, черт побери, в личной жизни. Машина свернула за угол и скрылась в вечерних сумерках. Остались только пустой подъезд, тусклый свет фонаря и тишина, которая вдруг обрушилась на него всей своей тяжестью. Адамс отпустил жалюзи. Пластиковые пластины с тихим шуршанием сомкнулись, окончательно отрезав его от вида. Он стоял посреди чужой палаты, и чувствовал, как внутри что-то рвётся на части. Он только что наблюдал, как своими, руками, своим приказом, своим собственным трусливым молчанием, отправил её обратно в ад, сделав это под маской высшего блага. Он сделал шаг и споткнулся о край кровати. Руки тряслись. Он сглотнул твëрдый ком, внезапно застрявший в горле. Но он не прошëл. Перед глазами стоял её рисунок с семьëй. Семья, которая сейчас предала своего самого уязвимого члена. Которая спряталась, как трусливые воры, и молча наблюдала, как её увозят. "Я сделал это, чтобы защитить её от боли", – попытался он убедить себя. Но голос внутри, тихий и беспощадный, ответил: – "Нет. Ты сделал это, чтобы защитить себя. От её взгляда. От её немых вопросов. От необходимости смотреть, как у неё в глазах умирает вера в тебя". Он вышел из палаты. Коридор был пуст. Даже слишком пуст, как ему сейчас показалось. Тихий, чистый и стерильный. Ничто не напоминало о буре, которая только что пронеслась здесь, сопровождаемая дикой девочкой. Он медленно пошёл к своему кабинету, каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по илу глубокого болота. Он зашёл, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его взгляд упал на доску, где когда то висели три её рисунка. Волки, Люди и Семья. Он подошёл к столу, достал их из ящика ,осторожно, как святыню. Потом сел за стол, положил рисунки перед собой и опустил голову на сложенные на них руки. И наконец разрешил себе то, что сдерживал всё это время. Тихие, бесшумные, горькие рыдания, от которых содрогались плечи. Он плакал не как врач, а как предавший отец. И в этой тишине кабинета не было никого, кто мог бы его осудить сильнее, чем он сам.

***

Адамс стоял в коридоре, налаживая обход с медсёстрами. Их голоса звучали приглушённо, как из-под воды. Взади послышался вопрос – Достаточно ли ты человек? Вествуд, хмурясь, обернулся назад... внезапно тёмный, почти чёрный коридор. Свет не достигал до его конца, превращая проход в бездонный тоннель. – ... Постепенно из тьмы вышла Алиса, освящённая сверху холодным, безжалостным светом единственной потолочной лампы. Её худые черты лица, ещё больше подчёркнутые падающими тенями, делали её похожей сначала на волка, а следом и на мумию, вынесенную на свет из склепа. Кожа была полупрозрачной, почти как у трупа. –Достаточно ли ты мужчина? Адамс молчал – ... – Достаточно ли в тебе мужества? – ... – Достаточно ли в тебе мужества, нести вину за это? Он не мог пошевелиться, не мог издать ээ годдаже звук. Его ноги приросли к линолеуму. – Адамс? Адамс, достаточно ли ты мужчина, нести вину за это? Алиса приблизилась бесшумно, не шагая, а словно плывя. Её костлявые, холодные пальцы с силой, несоразмерной хрупкому телу, впились в его лицо, прижимая холодные ладони к тёплым вискам. Под тонкой, ледяной кожей её рук проступало каждое сухожилие, каждый сустав. Её тело было одето в изодранную ткань больничной пижамы, а под ней туго перетянуто грязными бинтами, из-под которых в такт её беззвучным словам сочились и падали на пол тёмные, густые капли. Её сухие, потрескавшиеся губы едва двигались, но голос звучал прямо в его черепе. Громкий, шипящий, как песок, сыплющийся на крышку гроба. Обвиняющий. – Авам?... Он попытался оторвать её руки, но его собственные пальцы прошли сквозь них, как сквозь дым. Он мог только смотреть в её глаза,в два горящих угля в глубоких, чёрных глазницах. В них не было ни злобы, ни боли. Только бесконечная, мертвящая пустота и один-единственный вопрос, вбиваемый в его мозг снова и снова. "Достаточно ли ты мужчина, нести вину за это?" Он резко проснулся в холодном поту, который заливал простыни и неприятно прилипал к телу. Его лёгкие бешено перекачивали воздух со свистящим звуком, а сердце отстукивало неистовый, хаотичный ритм, готовое разорвать грудную клетку изнутри. Комната была тёмной и тихой. Глухой тишиной трёх часов ночи. Он был дома. В своей постели. Он сел, обхватив голову руками, пытаясь загнать обратно дикое, животное рычание, которое рвалось из горла. Стресс бил его мелкой, неконтролируемой дрожью. Он провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть призрачное прикосновение тех ледяных пальцев. Он включил свет. Пустая комната. Никаких бинтов. Никаких капель на полу. Только его тень, огромная и беспомощная, на стене. Он встал, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло, глядя на спящий город. Кошмар рассеялся. Но вопрос…этот чудовищный, простой вопрос остался. Он висел в тишине комнаты, звенел в его ушах, жил в каждом стуке его сердца. “Достаточно ли ты мужчина, чтобы нести вину за это?” И в предрассветной тьме, глядя на своё отражение в стекле ванной, глядя в своë бледное, осунувшееся лицо с глазами, полными такого же немого ужаса, как и в её призрачных орбитах, он не находил ответа. Только всепоглощающий, леденящий стыд. И понимание, что этот кошмар не наваждение. Это его новая реальность. Реальность, в которой он будет просыпаться вот так снова и снова, и раз за разом смотреть в глаза призраку девочки, которую он спас, а потом предал, выбросив. И этот взгляд будет ждать от него ответа, которого у него нет.

***

Адамс резко проснулся в холодном поту. Его лёгкие бешено перекачивали воздух, а сердце отстукивало неистовый ритм, готовое выпрыгнуть из груди. Комната была тёмной и тихой. Он был дома. В своей постели. Опять... опять... Он сел, опустив лицо в дрожащие ладони. Пот был ледяным. Это был уже не первый такой сон. Он был вариацией на тему. Иногда она просто стояла за забором и смотрела. Иногда слëзно звала его, и её голос превращался в волчий вой. Иногда, как сейчас, снова обвиняла. Он знал, откуда приходят эти образы. Его мозг, перемалывая чувство вины, выдавал на-гора самые чудовищные картины. Этот кошмар... Он приходил не каждую ночь, но с тех пор, как её увезли, с пугающей регулярностью, по сравнению с другими кошмарами. И каждый раз именно в этом сне звучал этот вопрос. Этот голос, который был одновременно её и не её. Голос его собственной совести, облечённый в образ того, кого он погубил, бросив. Он поднялся и побрёл на кухню. Включил свет. Его отражение в тёмном окне было бледным, измождённым. – “Достаточно ли ты мужчина?” – эхом отдавалось в голове. Он был врачом. Спасал людей. Он удосужился написать за свою недолгую карьеру несколько хороших работ, вытащил из тьмы множество пациентов. А одного, самого важного, самого беззащитного, предательски сдал. Подписал бумаги. Посмотрел, как её увозят, сам спрятавшись за дверью палаты, как последний трус. И назвал это профессионализмом и спасением карьеры, новым этапом в её жизни. Он открыл холодильник, достал бутылку воды и сделал несколько длинных глотков, запивая таблетки, которые сам себе и прописал. Пытаясь смыть со своих губ привкус лжи и страха, умылся. Вопрос из сна был риторическим. Он знал ответ. Нет. Он не был достаточно мужчиной. Не был достаточно человеком. И его мужества хватило только на то, чтобы держать молчанье за дверьми, подчиниться, а не на то, чтобы бороться за неё до конца. Он посмотрел на часы. Четыре утра. До восхода солнца ещё несколько часов, но он уже знал больше сна не будет. Только тишина, прерываемая навязчивым шепотом в его голове и давящая тяжесть вины, которую он теперь должен был нести. Каждую секунду. Каждый день. Достаточно ли он мужчина для этого? Судя по тому, как тряслись его руки, – вряд ли. Но выбора у него больше не было. Понимая, что таблетки уже точно не сработают, а лишь снова оставляют после себя тяжёлую, свинцовую пустоту и утреннюю тошноту, Адамс открывает бутылку коньяка. Старый, выдержанный напиток для наслаждения, подаренный родственниками пациента, теперь превратился в жгучее пойло. Он наливает в стакан не меряя. Его логика сейчас проста, примитивна и от этого ещё более отчаянная. Хоть алкоголь заставит его спать. Хоть на пару часов затуманит голову и заглушит мысли. Заглушит этот голос, эти глаза, этот холодный призрак, являющийся ему каждую ночь. Первый глоток обжигает горло, заставляя содрогнуться. При втором становится уже легче. Третий приносит долгожданное, вязкое тепло, разливающееся в желудке. Он пьёт стоя, уставившись в темноту за окном, где слабо мерцают уличные фонари. Разум начинает сдавать позиции. Острые углы страха и вины слегка сглаживаются и покрываются туманом алкогольной плëнки. Достаточно ли ты мужчина, взять вину за это...? Вопрос отчаянно пытается всплыть, но тонет в алкогольной мути, превращаясь в неразборчивое бормотание. Он допивает стакан и наливает ещё и ещë, пока графин не опустеет. Теперь он уже сидит на кухонном стуле, обхватив голову руками. Голова тяжелеет, мысли становятся вязкими и бессвязными. Да, вот оно. Молчание. То, чего он так долго ждал и он не мог найти, ни погрузившись в работу с головой, ни в таблетках. Но зато нашëл его тут, прямо в стакане. Он доползает до дивана в гостиной, не в силах подняться по ступенькам до спальни. Проваливается в беспамятство, которое даже отдалённо не похоже на здоровый сон. Это обморок, где кошмары пока не находят его. ... .. .

***

В утром понедельника Соня не может дозвониться до него. Телефон молчит. Сначала идёт на гудки, а потом просто отключается. "Странно..."– думает она, кладя трубку. Он главный врач. Он всегда приходил первым, даже в выходные, даже после бессонных ночей. Его пунктуальность была его чуть ли не главной заповедью. Час спустя, когда на утреннем планëрке его место всё ещё пустует, а телефонные попытки остаются безрезультатными, в груди у Сони завязывается холодный, тугой узел тревоги. Это просто опоздание? Переутомился и проспал? Или что-то случилось? Поехать к нему она не может. Во-первых, с работы её не отпустят, особенно сейчас, когда они и так в шатком положении из-за исчезновения руководителя. Во-вторых, она, как это ни парадоксально, не знает его точного адреса. Он жил где-то в тихом районе, но конкретику никогда не обсуждал. Они были коллегами, близкими коллегами, почти семьёй в стенах центра и друзьями. Но к сожалению они не были теми друзьями, которые ходят друг к другу в гости. – Андрей, – шепчет она, наклоняясь к Ермышову, когда тот проходит мимо. – Вествуда нет. Телефон не отвечает. Ты что-нибудь знаешь? Андрей схмурил брови – Не-а. Вчера видел в последний раз. Больше не появлялся. Может, захандрил после всей этой истории? ... Соня кивает, но узел тревоги затягивается туже. Она знает Адамса. "Захандрить" для него – это зарыться в бумаги и целыми днями и ночами проводить на работе или часами сидеть с самым сложным пациентом, но не пропадать. – Ты знаешь, где он хоть живёт? Андрей разводит руками, и в его глазах читается та же беспомощность и укор самому себе. – В каком-то районе... Я к нему никогда не ездил. Он всегда сам приезжал, если что. Два медика стоят посреди коридора. Два взрослых, умных человека, которые сейчас чувствуют себя полными идиотами. Их друг, коллега и босс сегодня не появился. И это им не сулило ничего хорошего. – Ладно, – Соня делает глубокий вдох, принимая решение. – Я позвоню в регистратуру, может, в его личном деле есть контакты экстренной связи... А ты... попробуй ещё позвонить. И если что, Вествуд приболел А мы..– она стопорилась – А мы после работы поедем к нему, если он не объявиться. Под вечер Соня и Андрей стояли у дома, и упрямо стучали в окна, калитку, в ворота из профлиста и даже в газовую трубу, но ответа не было. Тишина была густой и зловещей. – Блин, может, он в баре? – предположил Андрей, пиная щебень на дороге и закуривая. – Да хрен его знает... – Соня нервно теребила ключи. – Разве он был любителем баров и пьянок?... Нет. – Ну, значит, может, к соседу какому зашёл? Коллеги обернулись, услышав медленно проезжающий мимо красный джип. Из открытого окна выглянул питбуль, а следом и мужская, бородатая рожа с насупленными бровями. – Вы кто? Чего стучите? – голос был низким, недружелюбным. – А вы кто? – уперев руки в боки, выпалила Соня. Её нервы были на пределе. – Я сосед. Вон, в следующем доме от этого живу. – показал мужик пальцем – Через забор. Так чего стучите-то? Человека нет. Он вечно на работе задерживается... Глаза Сони тут же засветились надеждой. – Вы сосед Адамса? А мы его коллеги! Его сегодня целый день нет на работе. Мы и звонили, и писали, а ответа нет. Вот переживаем. Глаза мужика округлились, вся суровость слетела с его лица. – Не отвечает? На него не похоже... Конечно, он ещё тот затворник, хех... Но чтоб так... – он испустил нервный смешок и вылез из машины, наказав собаке – Сиди здесь, Боня. Закрыв дверь, он подошёл и сам принялся стучать своими мощными кулаками по профлисту ворот, оглушительно гремя. – Эй, блять!! ОТВЕЧА-А-А-Й!! Когда ответа не последовало, он обернулся, и его лицо стало серьёзным. –Ладно... Может, его дома и нет. Я сейчас схожу в свой двор и проверю. Обычно, когда он дома, у него свет в кабинете горит. Он там, за столом, корпит над бумагами, как папа Карло… Да и машина во дворе должна стоять по идее… ... Через минуту томительного ожидания Михаил вышел из своего двора, оперевшись о калитку. – Свет горит. Тусклый, но горит. Наверное лампочка над столом. Он выпрямился, приняв решение. – Мы сделаем вот что... У меня стремянка есть. Мы все через забор перемахнём к нему во двор и зайдëм в дом. Если что не так, будем ломать дверь. Мало ли у него инсульт. – Сплюнь! –Крикнул Андрей, на что мужик быстро послушался. – Ой, огромное вам спасибо... Ээ..– Соня замялась, проходя в чужой двор. –Михаил. Но можете звать меня просто Миша. – Приятно, я Соня. – А я Андрей. – представился он, туша сигарету. – Тоже.– Миша впустил в дом собаку, махнул рукой и направился к заботу – Сейчас всё будет. Только давайте тихо, а то вдруг соседи ещё подумаю, что у нас воры тут шастуют. Двое мужчин, с одной и с другой стороны, почти элегантно помогли Соне спуститься на землю. К их счастью, дверь в дом оказалась не заперта. Они прошли, включили свет в прихожей и, обследовав пустой, неестественно тихий первый этаж, прошли по лестнице на второй. Заметив сразу же приоткрытую дверь, из которой, как из-под свечи, шёл тусклый свет, Михаил постучал для проформы. – Адамс? Ты тут? Ответом была тишина. Он открыл дверь. Адамс лежал, склонившись головой на стол, в луже засохшей слюны и бурых пятен от пролитого алкоголя. Воздух в кабинете был спёртым, тяжёлым, отравленным перегаром, потом и отчаянием. А потом в глаза бросался не просто беспорядок, а настоящий хаос. Книги с полок валялись на полу, папки с медицинскими картами были разорваны. Дипломы разбиты. Сотни листочков с судьбами пациентов образовывало белéсую груду посреди комнаты. Всё его тщательно организованное хранилище было сметено явно в каком-то бессильном, яростном приступе. Соня, задержав дыхание, подбежала к нему и на ощупь нашла пульс на шее. – Фух...Жив, – выдохнула она, и её голос дрогнул от облегчения и ужаса. Михаил, осторожно обходя осколки разбитой рамки, подошёл к окну и распахнул его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, но не смог сразу перебить запах перегара. Андрей стоял на пороге, глядя на своего друга, на этого всегда безупречного, собранного профессионала, превратившегося в грязное, безвольное тело среди бардака – Боже мой... Вествуд…– прошептал он. – До чего же ты себя довёл... Я тебя таким со времён измены не видел... Миша посмотрел на почти пустую бутылку коньяка, затем на тело Адамса. –Тебя что, с одной бутылки так въебало? – недоверчиво пробурчал он, ища на полу следы других спиртных напитков – В жизни не поверю... – Ой! – взвизгнула Соня, чуть не упав, наступив на лист бумаги, под которым лежало что-то цилиндрическое. Она нагнулась и подняла лист. За ним скрывалась пустая, открытая банка от снотворного. – Чёрт, Адамс... Как ты умудрился совмещать препарат с алкоголем?! Ты же врач! – Теперь всё понятно... – с досадой и облегчением вздохнул Андрей. – Заглушал их алкашкой. Видимо, таблетки ему не особо помогали, вот и решил усилить эффект. Идиот гениальный. Миша тут же вытаращил глаза, схватившись за голову – Это же смертельно! Надо скорую скорее вызывать! – Не-не, не надо, – быстро остановил его Андрей – Слава Богу, данный препарат – это не барбитураты. В сочетании с алкоголем он даёт не полумёртвый исход, а именно вот это: беспробудный, тяжёлый сон, похожий на кому, и жуткое похмелье. Он же не имбецил и не чёртов суицидник. Явно знал, что с чем смешивать. Он просто... нажрался и вырубился. Спит сейчас, как медведь в берлоге после ящика водки. – Адамс... ты меня слышишь? – Ермышова легонько похлопывал его по щеке ладонью, пытаясь вытащить из глубин беспамятства своего друга. – Вествуд, очнись. Подъём. – Ава... ввва... имфыыы~... – промычал доктор в ответ, бессвязно и глухо, его голова лишь беспомощно покатилась набок. – Ну вот, уже почти связно – с горькой иронией констатировал Андрей. –Ладно, Сонь... – начал командовать он, окинув взглядом поле битвы. – Ты убери бумажки с пола, наведи хоть какой-то минимальный порядок, пожалуйста. А мы, пожалуй, отнесём его с Михой в ванну. Приведём в чувства. От него воняет, как от трупа... Будто он неделю в запое... Боже... Михаил, уже привыкнув к роли силовика в этой странной операции, кивнул. – Давай, подхватывай. Только аккуратнее, он сейчас как тряпичная кукла. Они подняли Адамса со стола, взяв его под мышки. Его ноги волочились по полу. Затем ,как носильщики, подхватили его под мышки и за ноги, потащили его по недолгому коридорчику и понесли его вниз по лестнице и по узкому коридору в ванную комнату. Запах, действительно, был ужасающий. Смесь перегара, пота и чего-то кислого, возможно дешового спирта. Тело его было тяжёлым и полностью расслабленным, голова безвольно болталась. Впихнули его в ванну прямо в одежде: в майке с семейниками. Ну, как впихнули... Скорее, осторожно уложили. Он чуть не съехал и не упал, ударившись головой о кафель, но Михаил успел его придержать. – Держи его, – сказал Андрей, и без лишних церемоний открыл кран с холодной водой, направив душ прямо на голову и грудь бедной пьяницы. Ледяные струи ударили по лицу. Адамс резко задëргался, захлебнулся, издал хриплый, бессознательный звук протеста и попытался отшатнуться, но Михаил крепко держал его за плечо. Через минуту ледяного душа он начал приходить в себя. Сначала это были просто рефлекторные попытки увернуться, затем хриплый кашель. Потом его глаза – мутные, полные животного страха и непонимания открылись. Он смотрел на размытые, нечёткие фигуры, на незнакомого бородатого мужчину, держащего его, на поток ледяной воды, и в его взгляде не было ничего человеческого, а только чистая, первобытная паника загнанного зверя. – ААА!!! КТ- ТО??.. – вырвалось у него хриплым то ли криком, то ли пьяным стоном. Его помутневшие глаза дико забегали, пытаясь сфокусироваться на размытых фигурах Миши и Андрея. – Это я, идиот! – отрезал Андрей. – Доброе утро. Или добрый вечер. В общем, просыпайся. Тебе повезло, что ты не на работе, а то бы я тебя в фонтане отмывал. – Уб.. -берей.. Убери – скулил Адамс, защищаясь рукой от потока и пробуя встать, но ватное тело его не слушалось. – Вот, уже лучше, – проворчал Андрей, не отводя струи. – Просыпайся, красавец. Хватит валяться. – Да полегче ты, – вмешался Миша, но продолжал держать. – Он же чуть не захлебнулся. Че ты ему в рожу прям? – Не захлебнётся, – уверенно сказал Андрей, но всё же чуть уменьшил напор. – Лучше холодный душ сейчас, чем реанимация завтра. Адамс закашлялся, вода стекала с его мокрых волос по бледному, осунувшемуся лицу. Он пытался снова открыть глаза, но они тут же зажмуривались от воды и яркого света. Он был жалок, беспомощен и совершенно не похож на того человека, которым был всего несколько недель назад. Он сидел в ванной, дрожа всем телом, мокрый и жалкий, с каплями воды, стекающими с волос на лицо. Он смотрел на Андрея, потом на Михаила стоящего у порога, который уже пошëл искать во что одеть своего друга, и в его глазах медленно проступало отрезвляющее понимание, а за ним, глубочайший, всепоглощающий стыд. Он попытался что-то сказать, но только сглотнул и опустил голову, не в силах встретиться с их взглядами. – Соня, завари чай с лимоном!!! – крикнул Андрей в сторону лестницы. – Пусть согреется хоть как-то... – Да-а-а! – пришёл отдалённый ответ сверху. Миша вернулся из спальни с домашними штанами и чистой футболкой. Друзья, осторожно, как с раненным, помогли Адамсу выбраться из душевой кабины. Миша протянул ему одежду, но в этот момент Адамс дико дёрнулся, вырвался из их рук и, пригнувшись, бросился к унитазу. Он не блевал в полном смысле слова. Его пустой желудок лишь судорожно сжимался в мучительных, болезненных спазмах. Из горла вырывались хриплые звуки, а изо рта стекали только слюни и немного воды, которой он успел наглотаться с душа. Он стоял на коленях, трясясь, прижавшись лбом к холодному фарфору, воплощение полнейшего физического и морального краха. Соня, движимая шумом, появилась на пороге ванной с озабоченным выражением лица. – Я чайник вскипятила... Какой вам чай?.. Андрей быстро прикрыл дверь перед ней, отгораживая еë от нелицеприятной картины, чтобы Адамс хоть немного сохранил остатки достоинства перед женщиной. –Спасибо, Сонь... Мне без разницы… –Мне тоже! – крикнул Михаил из-за двери, не отходя от Адамса и продолжая утешительно, но твёрдо похлопывать его по мокрой от холода спине. –А ему... – продолжил Андрей, понизив голос, но так, чтобы Адамс услышал, – завари крепкий чёрный чай. Очень крепкий. И лимон туда. И сахара ложки три. – Поняла, – тихо ответила Соня, и её шаги затихли, направляясь обратно на кухню. Он снова зашёл в ванную. Внутри воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Адамса и каплями воды из крана. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, и закрыл лицо руками. Позора было больше, чем физической боли. Андрей и Михаил молча стояли рядом, давая ему прийти в себя, понимая, что слова сейчас будут лишними. Сначала нужно было вернуть его в человеческое состояние. А уж потом разбираться со всем остальным.

***

...Сидят на кухне. Чай пьют. Адамс сидит с красными, опухшими глазами, с растрёпанными мокрыми волосами, с полотенцем на плечах. Он греет руки об горячую кружку с крепким, сладким чаем, будто пытаясь впитать в себя хоть какое-то тепло извне, чтобы растопить лёд внутри. Молчание за столом повисает густое, как туман. Его прерывает тихий, хриплый голос Адамса. – ...Не знаю... Спасибо, что приехали... Он не смотрит ни на кого, уставившись в пар над кружкой. – Я почти ничего не помню... Сколько я так... провалялся? Что, наверное, начальство вас подогнало? – в его голосе звучит горькая ирония, направленная на самого себя. – Не знаю, может ты всё выходные пробухал, а может один день. Но сегодня ты на работу не пришëл. – сухо контрастирует Андрей. – Мы все изнервничались. Ты не отвечал ни на звонки, ни на смс. Мы уже думали, что... не знаю... – Нет, мы сами, – тихо, но твёрдо признаётся Соня, прерывая его. – Начальство не при чём. – А начальство... орало, что меня не было? – Адамс наконец поднимает взгляд, в нём мелькает старая, профессиональная тревога. – Мы им сказали, что ты приболел, – отвечает Андрей, пожимая плечами. – Сказали, что сами всё проконтролируем. Пока что обошлось. Адамс кивает, снова опуская глаза в чашку. – Спасибо... – он повторяет это слово, словно оно одно и осталось в его скудном словаре извинений. Молчание снова накрывает их, но теперь в нём меньше паники и больше тяжёлого осознания. Они сидят в эпицентре бури, которую он на себя накликал. И все трое понимают, что чай и сухие штаны лишь начало. Самое сложное будет разгребать последствия того, что заставило его опустошить аптечку и бутылку. Всё ещё впереди. И начинать этот разговор придётся с самого страшного вопроса, который висит в воздухе, но который никто пока не решается задать. – Адамс... Зачем ты так, а? Что с тобой происходит? Это же всё из-за Алисы? — больше утверждает, чем спрашивает Соня, потому что знает ответ лучше, чем он сам. – Да... Вест... Ну и ну... – глубоко вздыхает Андрей, потирая виски, облокотившись локтями о кухонный стол. – ... Я, конечно, всё понимаю... Адам... Алиса... она... она всем нам была очень дорога. Мы все по ней скучаем. И я, и Соня, и Анна... Но надо жить дальше, а не губить себя в бутылке... В конце концов, Алиса живая, а не мёртвая. Просто в другом месте… её там кормят, поют, крыша над головой и занятия. Адамс резко встал, с такой силой, что стул с грохотом упал на спину. Его лицо, ещё минуту назад бледное и опустошённое, теперь залилось густой краской ярости и отчаяния. –В другом месте?! – зарычал он, словно лев с хриплым и надтреснутым горлом. – В другом месте, где её погубят и положат болт?! Он сделал шаг к Андрею, и его глаза пылали. – Да как тут не пить, если я все прошлые две недели смотрел невинной девочке в глаза, зная, что вскоре мне придётся её обмануть!? Я ИУДА, АНДРЕЙ! Самый настоящий! Я продал её за свою репутацию и карьерный рост! Я даже... – его голос сломался, и он с силой ударил кулаком по столешнице, отчего вздрогнули все кружки, – я даже не смог повлиять на выбор другого, более хорошего места для неё! Директор отклонил все мои просьбы! Сказал прекратить за неё цепляться! А я же как лучше хочу!! Я же хотел отдать её в семью, в ту самую хрущёвку, где её ждали соседи! А мне ничего сделать не дают, обвиняя в... в педофилии! Последнее слово он выкрикнул с таким отвращением и болью, что Соня невольно ахнула, а Михаил мрачно сдвинул брови. – И ты думаешь, как тут можно не пить!? – закончил он уже почти шёпотом, и его тело вновь обмякло, будто из него выпустили весь пар. Он снова опустился на стул, уронив голову на руки. – Как можно жить, зная, что ты собственными руками, своим молчанием, подписал для неё приговор? Как можно спать, зная, что она сейчас там... одна... и ждёт меня? Она ждёт, Андрей. Она верит, что я за ней вернусь. А я... я сижу здесь и пытаюсь забыться. Потому что это невыносимо. Ермышов выпрямился, его глаза округлились – Что?...Тебя обвиняют в педофилии? – его голос прозвучал тихо, но с такой опасной холодностью, что даже воздух, казалось, застыл. – Тебе Соня не рассказывала? – уточнил Адамс. –Нет... – прошептал коллега, метнув зрачки на девушку. ... .. После недолгой, оглушительной паузы, Ермышов встал, прислонился к подоконнику и закурил, резко выдыхая дым в сторону открытого окна. Он закурил, чтобы успокоиться самому и расставить всё детали на мозговые полочки. – Мда, Адамс... Ты немножко в заднице, – констатировал он безжалостно. – Я даже не знаю, что сказать... Михаил, всё это время молча слушавший, тяжело вздохнул. – Мне кажется, Андрей прав, Адам... Тебе нужно научиться жить дальше... Как бы это не было тяжело. Ты знаешь, я тоже своего рода предатель... – сделал он намëк, который был известен только его близкому другу. Соня не выдержала и тихо разрыдалась, закрыв лицо руками. – Прости меня, Адамс! Прости! Это я виновата... – За что? – удивлённо поднял на неё взгляд Вествуд. – Это я... – всхлипывала она. – Это я не смогла сохранить между тобой и Алисой профессиональной дистанции! Я могла бы отдëргивать тебя, напоминать о границах... А в итоге только сама подталкивала к этому и поощряла, прекрасно зная заранее, что будет дальше! Господи, прости меня... – Сонь, не дури. – попытался успокоить её Андрей. –Да он прав – хрипло согласился Адамс. – Ты тут не причём. Это я виноват. Я привязался. Это Я позволил и только Я позволил стереть формальные границы, чтобы начать с ней работать... Я использовал её... ради гранта, ради славы. Михаил фыркнул со скрещенными на широкой груди руками. – Это тебе начальство такую глупость сказало? – Поняв ответ по взгляду несчастного, он вздохнул, слегка закатив глаза – Боже, какой же ты тиран, а? Ты сам-то думаешь, о чём говоришь? К Алисе нельзя не привязаться! Ты же не робот, а человек. Я её хоть два раза видел, а уже к ней не равнодушен. А ты-то и подавно. Андрей кивнул, указывая на Адамса сигаретой. – Он прав. Ты такой же тиран, как из меня прима… Соня кивает, вытирая слезы – Да-да. Ты же вон, как за ней по всей больнице бегал. Если бы ты её использовал, то явно бы не стал нервничать за неё так и переживать. Не стал бы оставаться допоздна, успокаивая Алису от кошмаров... Ты с ног валился, а всё сидел с ней рядом, обучая... Разве человек, которому важна только его собственная выгода, стал бы так делать? Нет. Слова друзей, как тёплые волны, накатывали на Адамса, начиная смывать с него ядовитую грязь чужих обвинений и его собственного саморазрушения. Он не был один в своей вине. Он был не один в своей боли. И эти люди, его "стая", не позволили ему утонуть в ней окончательно. Возможно, прощения он не заслужил. Но понимание с поддержкой – да, заслужил. Андрей стряхнул пепел в бумажную салфетку и резко выдохнул дым. – Всё. Хватит сопли жевать, мужик. Адамс, ты не виноват. Не губи себя. Это просто система так поступила, и тут уже ничего особо не поделаешь. Он сделал паузу, глядя на друга пристальным, пронзительным взглядом. –Давай по-трезвому. Даже если, вдруг, чудом, у тебя получится вернуть её обратно? Что тогда? Снова она у тебя побудет под попечительством, максимум ещё года два, а потом что? После окончания социализации или достижения её потолка, ты её снова обязан, как врач, отдать под опеку государства. Ты об этом подумал? Адамс замер, его взгляд стал пустым. Нет. Он об этом не думал. Точнее даже не хотел думать и загнаться от этого ещё больше. Пока сейчас, он думал только о том, чтобы спасти её, не дав государству сломать еë. Он не заглядывал в бездну, под названием “после”. Он был как маленький мальчик, который собрался залезть на высокое дерево, совершенно не продумывая наперëд, как будет слезать. Авось, как нибудь и спустимся... Ермышов продолжает монолог. Он пытается достучаться до Адамса холодным, беспощадным разумом, потому что видит, что пиздострадальческие эмоции губят его друга. – Так в чём смысл сопли распускать, если своим сопротивлением ты сделаешь только хуже? – его голос звучал безжалостно. – И себе, подставив себя под клеймо педофила, и Алисе, бросив её во второй раз. Ты не сможешь заботиться о ней всю жизнь. Ты одинокий холостяк, тем более без жены под боком! Ты не сможешь взять Алису под свою крышу насовсем! Конечно, всё было хорошо, пока она жила в центре! Её там кормят, есть крыша, а ты приходил, занимался с ней и уходил обратно в свой дом и отдыхал. Это была иллюзия. Неполный пакет. Андрей подошёл к столу и ткнул пальцем в грудь Адамса. – Мой тебе совет, намотай уже свои сопли на кулак и живи дальше. Ты врач. Ты должен уметь отпускать. Да, это хреново. Но это, сука, жизнь! Гнилая и больная жизнь! Он отступил, снова затягиваясь, его лицо в клубах дыма казалось теперь задумчивым и усталым – А может, Алисе не так уж плохо в ПНИ? Может, ей там...наоборот...неплохо? Там же есть профессионалы, они обязаны с ней возиться по закону. Мы же не в какой-то клишированной книжке, где учреждения для психбольных это полнейший ад. Последние слова прозвучали уже без уверенности, скорее как отчаянная попытка найти хоть какое-то оправдание. Но они повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком, будто из под сигареты, тлеющей в его руках. Соня сидела, обхватив себя за плечи, и молча качала головой, не в силах согласиться, но и не находя аргументов. Михаил смотрел в пол, его лицо было мрачным. А Адамс... Он просто сидел. Слёзы высохли. Всё внутри словно вымерло, остыло, превратилось в лёд. Жёсткая, беспощадная логика Андрея, как хирургический скальпель, вскрыла болючий абсцесс его иллюзий. И показала пустоту под ним. Пустоту, в которой не было места ни герою-спасителю, ни даже мученику. Только врачу, который проиграл битву с системой и должен был с этим жить. Это осознание было хуже любого похмелья. Оно было окончательным приговором. Андрей потушил сигарету и смягчил обороты, не желая давить на друга и в так тяжком для него, положении. – Ты мой друг, Адамс. И я о тебе забочусь. Я не хочу, чтобы ты превратился в затворника-алкаша и разрушил свою карьеру, либо этим, либо под этой грязной клеветой педофила... Он кладёт тяжёлую руку на плечо Адамса и смотрит ему прямо в глаза, в эти потухшие, потерянные глаза, желая зажечь в них новый огонëк цели. – Живи дальше и помогай другим, Вест. В мире есть ещё куча несчастных людей и детей, которым ты можешь помочь. А так, присосавшись к бутылке с маниакальной одержимостью об Алисе... ты вообще больше никому, никогда не поможешь. Возьми своё мужество в кулак и работай дальше. Не для неё. Не для себя. А для тех, кто ещё может быть спасён, потому что у тебя хватит на это сил, знаний и мужества. Мужества... Адамс медленно поднял взгляд, наполненный кошмарным флешбеком. Достаточно ли ты мужественн, Адамс?... Достаточно ли ты мужественн, Адамс?...чтобы нести всё это? – Я... я попробую, – прошептал он, сглотнув, и это было больше похоже на клятву, данную самому себе, чем на ответ другу. Михаил кивнул, встал и похлопал Адамса по спине. Крепко, по-мужски. – Вот и славно. Вот и разобрались.... Битва коллег за Адама была выиграна. Не окончательно, не навсегда. Но на сегодня – да. Его вытащили из пропасти цепкой вины и самобичевания. Но теперь... Теперь предстояла долгая, мучительная работа – жить с той дырой, которую оставила Алиса, но жить, а не существовать на дне бутылки. И, возможно, однажды, помогая другим, он найдёт в себе силы простить самого себя. Или хотя бы научиться с этим жить. Существовать с тяжёлым грузом в сердце, который, возможно, возможно со временем станет крошится под давлением будущих лет. … .. . После ещё парочку настовительных и поддерживающих речей, Андрей с Соней уехали. В конце концов им всем завтра на работу. Надо выспаться. А Миша остался сидеть с ним за куханным столом. – Ну что ж... – сказал Миша, ставя банку пива на стол (принёс из своего дома). – Похмелись... а то здохнешь. Адамс мотнул головой, словно упрямый ребёнок, отодвигая нелюбимое блюдо. – Не буду. – Как хочешь. Я просто не хочу, чтоб ты завтра сдох. – Я уже... Миша хрипло посмеялся, а затем, поджав губы, снова заговорил, его взгляд приобрёл проницательность и какое-то странное спокойствие. – Адамс... Я вижу, что ты рассказываешь явно не всё, что вертится у тебя в голове. Расскажи мне, что тебя гложет. Как другу детства. Адамс вздохнул, долго и тяжело, и уставился в потолок. – Я... я просто... я просто лицемер. Мерзкий, двуличный лицемер и трус... Я... Я стал часто ловить себя на мысли: Почему я привязался именно к ней? К почти взрослой девушке с животным поведением? Почему именно она так запала мне в душу всего лишь за год? Почему её судьба оказалась для меня важнее всех остальных? Миша пожал плечами. – Ну, судьба у неё трагичная и... никого у неё нет. – И что, что судьба трагичная?! – Адамс резко повернулся к нему, и в его глазах снова вспыхнул огонь самообвинения. – Ты знаешь, сколько я проводил приёмов и терапий с другими, более маленькими детьми?! Я знал и слышал такое, от чего кровь стынет в жилах! Почему я не так сильно привязался к мальчику, которого насиловал отчим с пяти лет?! Почему я не так привязывался к запущенной семилетней девочке, на которую родители вообще огромный болт забили?! Почему я не привязался к сироте, которая вставала на трассу, лишь бы купить вкусности малышам в своей комнате?! Нет, я, конечно, их жалел, помогал... но... –Он замолчал, сжимая кулаки так, что кости хрустнули. – Но сука!! Какой же я блять!... Какая же я блядь, двуличная, ебучая мразь!! Таких малышей, этих исковерканных судеб, мне почему-то в голову не зашло так за них переживать, так с ними сближаться! А как за дикую, взрослую девушку, которую всего-то напросто вырастили волки... Так пожалуйста! Прямо вот до саморазрушения! Почему?! Потому что она была интересным научным случаем? Потому что она была экзотикой, единственной в своëм роде!? Потому что... потому что во мне сидит какой-то извращённый, больной интерес к чему-то первобытному, дикому?! Может, я сам такой же грязный извращенец, который на меня кличут, только прикрытый халатом и дипломом?! Чувством Долга!? Он снова опустил голову на руки, его тело содрогалось от сухих, беззвучных рыданий. После он рыдал громко, не сдерживаясь. Рыдал так, когда бы никогда себе не позволил перед коллегами. Слёзы текли из него ручьями за то, что его сердце, как он считал, предало всех тех "правильных" жертв ради одной-единственной, "неправильной". Поэтому его кабинет был разрушен. Именно из за этих гнетущих мыслей. Адамс продолжает, и его голос теперь не хриплый от ярости, а тихий, срывающийся от нахлынувших чувств. – Я же... нгх... я же видел, как она растёт, Мишка... Я видел, как из запуганной, несчастной зверушки распускается счастливый ребёнок. Он говорит медленно, словно перебирая в уме драгоценные, болезненные кадры. – Я наблюдал за её страданиями по стае, за её отчаянными побегами... за тем, как она впервые попробовала шоколадную конфетку с пола... за тем, как она впервые далась мне погладиться и научилась доверять, не бояться людей... За тем, как я учил её одеваться, ходить на двух ногах большую часть времени, терпеть одежду, есть с ложечки... учить туалету...гулять... Он делает паузу, глотает ком в горле и смотрит на Мишу – Я был свидетелем её первого слова... которое она сказала сама, без стимула и подсказки... Это было моё имя... Авам... Снова его лицо опустилось в ладони, словно, желая спрятаться – Она же... буквально выросла на моих глазах, как ребёнок... Росла, училась... а я был ей проводником... Я... я был как отец, наблюдавший, как его чадо делает первые шаги, произносит первые слова, открывает для себя мир… Даже люди в парках принимали меня за папочку больной дочери. Он поднимает на Мишу мокрое от слёз лицо, и в его глазах нет ни грамма извращения, ни грамма научного интереса, а килограммы чистой, невыносимой боли потери. – Может быть... может быть, поэтому я так к ней привязался?... Не только потому что она дикая и интересная... А потому что я... я помог ей вернуться в человеческий мир. И я... и не смог её защитить в нём. Бросил ровно так же, как когда то бросил меня мой отец, оставив мою мать, когда мне было всего четыре... – Подытожил он, обнажая старые раны. – Бросил… А она защитила меня от собаки… Миша долго молчал, переваривая услышанное. Он взял банку пива, отхлебнул, поставил её на стол с глухим стуком. Его лицо, обычно открытое и простодушное, сейчас было серьезным и сосредоточенным. – Вот видишь, – наконец сказал он, голос его был низким и спокойным, как гул далёкого поезда. – Ты не мразь. И не извращенец. И не лицемер. Он посмотрел прямо на Адамса, и в его зеленоватых глазах с медными искрами не было осуждения, только понимание. – Ты просто стал ей папой. Сам того не заметив. Вот и всё. Никакой загадки. Ты её вынянчил. Из грязной, голодной волчицы превратил в девочку, которая с интересом познаëт человечество. Конечно, она тебе дороже всех на свете. Это ж твой ребёнок, по сути. – Так просто сказал он, будто ответил на вопрос о " 2+2" Он откинулся на спинку стула, сложив мощные руки на груди. – А те малыши, про которых ты говоришь... Их судьбы… страшные. Жалко их до слёз. Но они... они, я думаю, пришли к тебе уже маленькими людьми. Пусть и изувеченными. А Алиса... она пришла к тебе зверем. И ты сделал её человеком. Ты дал ей всё с нуля. Речь. Доверие. Семью и заботу. Этого ни с кем другим у тебя не было. Понял? Михаил ткнул пальцем в сторону Адамса. –Поэтому и болит так, будто тебе руку оторвали. Потому что это не просто пациент ушёл. Это твоя кровь, твой труд, твоя... дочка, которую у тебя отняли. И не просто отняли, а в яму бросили. Да как тут не сойти с ума? Он помолчал, давая словам осесть.– Но Андрей по-своему прав. Надо жить. Но он не прав, когда говорит, что ты должен это просто забыть. Такую рану не забывают. Её носят. Как шрам. И всё, что ты можешь, это не дать ей загноиться. Не бутылкой, нет. А тем, чтобы помнить. Я знаю, это лучше. И, может быть... – Миша задумался – ...может быть, когда-нибудь, окрепнув, найти способ хоть как-то её оттуда достать. Не для себя. А для неё. Чтобы знать, что она жива и более-менее цела. Но для этого тебе самому нужно встать. Выпрямиться. И перестать винить себя за то, что у тебя оказалось сердце, а не бухгалтерский калькулятор вместо души. Он допил пиво, смял банку в своей огромной ладони. – Забавно, ты не находишь? – он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, а только горькая ирония. – Когда-то я сидел тут, вместе с тобой и рыдал, как пьяная скотина, уже тебе признаваясь о том, какой я идиот... когда напился и изменил своей жене. И теперь ни жена, ни дочка меня особо видеть не хотят. Но в этом я виноват... и только я. Он помолчал, его взгляд стал далёким, будто он снова видел ту самую сцену, тот самый привкус предательства и потери. – Я тоже ношу в себе рану, Адам. Глубокую. И не знаю, затянется ли она когда-нибудь до конца. Но она уже не так болит, как прежде. Так что... – он хлопнул Адамса по плечу, уже не так сильно, а скорее по-братски – Мы два сапога пара. Один рыдал из-за того, что слишком привязался к чужому ребёнку. Другой рыдал из-за того, что потерял семью. Он поднялся, собрав пустые банки. – Разница только в том, что моя вина настоящая. А твоя... твоя... это просто жизнь такая, кривая и несправедливая. Ты сделал всё, что мог. А я – нет. Я сделал еше пущий грёх, за который мне нет прощенья. – Миша... Ебать ты.. Конечно философ... А я думал, что кроме пива в твоей голове ничего не помещается... – тихо, устало, удивился Адамс. – Ой иди ты нахрен. Такой момент испортил..– Он ободрительно, с грустной ухмылкой потрепал Адамса по плечу – Так что не выёживайся. Ложись спать. Утро вечером мудренее. И с этими словами, простыми и ясными, как закон физики, Миша направился к выходу, оставив Адамса наедине с тишиной, которая теперь уже не казалась такой враждебной. Потому что в ней было знание: Он не один. Его боль, его падение, его вина не уникальны. Они все часть той самой “гнилой и больной жизни”, которую так метко описал Андрей. Но в этой жизни есть и друзья, готовые сидеть с тобой по ночам, слушать твой бред и показывать свои шрамы. И это, возможно и есть то единственное, что не даёт ей окончательно раздавить человека.

***

После всего Адамс вернулся к работе. Он приходил раньше всех, уходил позже всех. Его кабинет снова был безупречен, бумаги разложены по полочкам, рисунки Алисы аккуратно сложены в нижнем ящике стола. Не выброшены, но и не выставлены напоказ, спрятанные от него, чтоб не напоминали и кололи сердце. Он был собран, профессионален, даже слегка отстранён. Более строг по отношению к персоналу. Ведь кто-то то из них распустил грязный слух по больнице. Он снова читал лекции, вёл приёмы, заполнял отчёты. Он погрузился в круглосуточную работу с такой самоотверженностью, что это пугало даже Соню. Всё это обманкой. Хрупкой скорлупой. Он пытался забыть. Он зарывался в чужие истории, в чужие диагнозы, пытаясь вытеснить одну-единственную, самую важную. Он прописывал терапию другим, зная, что самому ему не прописано лекарства от того, что гложет его изнутри. И каждую ночь, когда защитные барьеры сознания ослабевали, его настигал один и тот же вопрос. Он приходил уже не в виде жуткого призрака Алисы, а проще, тише, страшнее. Просто голос. Его собственный голос, звучащий из глубины. Он просыпался не от крика, а от внутреннего толчка, в тишине трёх часов ночи. И в этой абсолютной, гробовой тишине его разума звучали слова, от которых замирало сердце. "Достаточно ли в тебе мужества, Адамс, чтобы нести всё это?" Мужества не для того, казалось бы, чтобы бороться. Такого у него как раз и нет.. Мужества, чтобы нести. День за днём. Не сгибаясь. Не ломаясь окончательно. Не находя утешения ни в бутылке, ни в таблетках, ни в бесполезной ярости, ни в профессиональном онемении. Он лежал в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца, и искал внутри ответ. И каждый раз ответ был разным. Иногда это был рёв отчаяния: Нет! Не хватает! Я не могу! Иногда усталое, почти безразличное: Придётся. Других вариантов нет. А иногда,в самые редкие, ясные моменты перед рассветом, рождался тихий, неокрепший, но упрямый шёпот: Попробую. Буду пытаться. Потому что другого выхода всё равно нет. И тогда он вставал, шёл в душ, смотрел в зеркало на своё осунувшееся, но всё ещё живое лицо, и готовился нести свой день. Свою ношу. Свою "всë это". Возвращение к работе не было исцелением. Это была передышка. Перемирие, заключённое с самим собой на условиях ежедневного, изматывающего труда по удержанию хрупкого равновесия. А вопрос, звучащий по ночам, был не кошмаром, а ежедневным вопросом к самому себе. Проверкой на прочность. И от того, сможет ли он однажды найти внутри не временный, а постоянный ответ, зависело всё: сможет ли он просто существовать дальше или когда-нибудь, вопреки всему, снова начнёт по-настоящему жить? Без мук совести? А пока что он просто нёс. И в этом, как ни горько, уже было своего рода мужество, о котором он и подумать не смог.

***

Вествуд проводил очередной приём в своём кабинете. Пациент, Тяжлов Пётр Сергеевич – мужчина с грустными глазами и аккуратными бакенбардами, сидел напротив и монотонно рассказывал о своём сне и аппетите. Адамс слушал, кивал, делал пометки, но сам был где-то глубоко внутри, в том привычном, туманном пространстве, где постоянно звучал один и тот же вопрос. Достаточно ли ты мужчина? – ...Кстати, доктор, – голос пациента вывел его из оцепенения. – А где Тишка? Вествуд медленно поднял взгляд, словно вынырнул из пучины небытия. – А? Какой ещё Тишка? – Ну... эта... как её... Дикая... Её ещё волки вырастили. Алиса, кажется… Сердце Адамса, привыкшее замирать при этом имени, на этот раз сделало необычное движение. Не судорожный спазм, а резкий, болезненный толчок. Даже он её знает. Даже он её помнит. – А почему вы интересуетесь? – его голос звучал ровнее, чем он ожидал. – И почему «Тишка»? Тяжлов оживился, на его лице появилась тёплая, почти отеческая улыбка. – Ну, я же тут давно уже не лежу, так прихожу только на приёмы... Да и вот, думаю, спросить, глянуть, как она тут поживает... А почему Тишка-то... – он замялся, словно вспоминая что-то милое. – Это мы так её в палате звать стали. Она к нам придёт на четвереньках, тихо-тихо. И лапками своими потом царап-царап по линолеуму. Типа: “Я здесь, дайте что-нибудь вкусненькое”. Хорошая, такая... поберушка, хох. Я всегда ей печенье давал, за что меня ещё медсёстры ругали... хох. Его смешок, простой и добрый, повис в воздухе кабинета. Адамс сидел, не двигаясь. Перед ним вдруг возник не призрак из кошмара, а живая, настоящая Алиса. Не его пациентка, а просто Тишка – милая, немного нахальная девушка, которая тихо скреблась в палате к больным людям в поисках печенья. И они её любили. Давали ей это печенье. Ругались за это. Она была частью их мира, их больничного быта. Частичкой чего-то хорошего о котором он и не имел понятия. – Ну... спешу вас, кхм... огорчить, – наконец выдавил Адамс, и его голос слегка дрогнул. – Её тут нет. Её перевели в ПНИ…– вздох вышел из лёгких – несмотря на все мои просьбы об отмене.. Тяжлов замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись сначала недоумением, а потом чем-то похожим на возмущение. – А-а-а... – протянул он.– Так вот почему вы такой... серый сегодня. А я-то думал, не выспались... Он помолчал, обдумывая, затем посмотрел на Адамса с внезапной, почти упрямой прямотой и уверенностью. – Конечно, извините меня, доктор, что лезу не в своë дело. Но они, по-моему, не имеют никакого права её переводить куда-то без вашего официального согласия. Вы же её лечащий врач. Главный. Вы в ответе. – Кхм... давайте не будем об этом... сейчас приём... и поговорим о вас. – попытался увести тему Адамс, почувствовав, как старые раны начинают кровоточить под этим неожиданным напором. Пётр Сергеевич покачал головой, и в его глазах, обычно усталых, загорелся знакомый Адамсу (но по другой причине) огонёк. Огонёк специалиста, нашедшего слабину в аргументах оппонента. –Нет-нет, доктор, вы уж извините, но я не прекращу. Я, к вашему сведению, адвокат. На пенсии, да, но ещё с ясной головой. Ну относительно, хех…И знаю свои законы как пять пальцев. – мужчина отчётливо постучал указательным пальцем по поверхности стола, отбивая ритм своих слов. – И я вам говорю, что никто не имеет права отнимать у лечащего врача пациента без его профессионального согласия, оформленного по всем правилам. Особенно такого... специфического. Это грубейшее нарушение процедуры. Адамс опустил взгляд на свои руки. – Я знаю, но... система сильнее меня. У них свои рычаги. – Ой, да ладно, не смешите меня, – фыркнул Пётр Сергеевич, и в его голосе зазвучала профессиональная, почти презрительная уверенность. – Я знаю эту систему как свои пять пальцев. Знаю все её дырки, все её «рычаги» – они обычно из картона и страха сделаны. Так почему же вы позволили забрать Алису? – Его взгляд стал пристальным, аналитическим. – И да... я почти уверен, что тут замешана не только система, доктор. Будь это она, чистый бюрократический механизм – вас бы, как главного специалиста, выслушали и, возможно, даже согласились. Значит, было что-то ещё. Личный интерес? Чей-то конфликт? Адамс долго смотрел на него. Видел не пациента, а коллегу по несчастью, поглощённому государственной машиной. Юриста. Человека, который мыслит не категориями чувств, а категориями статей, процедур и нарушений. И в этой логике его история вдруг обрела новые, чёткие контуры. Он глубоко вздохнул,сдаваясь. Пожалуй, впервые за всё время он решился выложить сухие факты постороннему, но понимающему человеку. – Ну... – начал он тихо. – Мне... Довольно прозрачно намекнули, что я либо подписываю указ о переводе, либо... меня выкинут отсюда по не очень хорошей статье, если вы понимаете... Он не стал называть слово. Стыд всё ещё был слишком силён. Пётр Сергеевич не моргнул глазом. Его лицо адвоката, видавшего всякое, лишь слегка напряглось. – А, – произнёс он многозначительно. – Статья 131-я УК РФ ,предположительно? Или намёки на неё? Классика. Грязно, просто, почти всегда эффективно против тех, у кого есть репутация. Адамс кивнул, не в силах вымолвить слово. – И кто был автором этих... намёков? – спросил адвокат, его голос стал деловито-холодным. – Директор. Бюрков Сергей Владимирович. Тяжлов медленно кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнотик и дешёвую ручку, вставленную в его обложку. Носил с собой для памяток. –Понятно. – Он сделал несколько быстрых пометок. – У вас есть доказательства? Диктофонная запись, свидетели разговора? Камеры? – Нет... – Адамс сгорбился. – Это было с глазу на глаз. А свидетели... даже если бы и были, они, вероятнее всего, не стали бы свидетельствовать против директора. – Предсказуемо, – констатировал адвокат. – Значит, остаётся только война процедур. – Он отложил блокнот и сложил руки. – Доктор Вествуд. Вы хотите ей заняться? Вопрос повис в воздухе. Это был уже не вопрос о мужестве вынести боль. Это был вопрос о мужестве вступить в бой. Холодный, бумажный, изматывающий бой, где оружием будут не крики и слёзы, а параграфы, запросы и жалобы. Адамс не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал нерешительным, полным новой, изощрённой муки. – Я не знаю... Я боюсь сделать только хуже, Пётр. – Он произнёс это тихо, но в каждом слове чувствовалась усталость от долгой внутренней борьбы. – Ну, что будет, если я выиграю? Мне её отдадут ещё на год. И что? Мне опять придётся её отдавать в ПНИ? Но уже добровольно, потому что срок пребывания в центре истечёт? И тогда... тогда Алиса увидит во мне снова предателя. Второй раз. Смысл мне барахтаться, когда некуда плыть? Его логика была безжалостной и, увы, не лишённой смысла. Он смотрел не на битву, а на её последствия. На новую травму для неё. На новое падение для себя. – Ну, раз не вы... – адвокат не сдавался, ища лазейки. – Родственники у неё есть? Хоть какие-то? – Нету... только соседи, друзья покойной матери девушки. А им официально было отказано в опеке. По их месту проживания – «неподходящие условия для содержания и ухода за такой пациенткой». Адамс произнёс эту бюрократическую формулировку с горькой усмешкой, как приговор. – Поэтому, Пётр, я уже не сопротивляюсь... потому что если перевод в ПНИ неизбежен, неважно, сейчас, через неделю или через год… то зачем тянуть? Зачем давать ей и себе ложную надежду? Он говорил это, но его глаза, эти самые глаза, о которых сейчас заговорит адвокат, говорили совсем другое. – Но, Вествуд... – Пётр Сергеевич наклонился вперёд, его взгляд стал мягким и проницательным. – Я же вижу по глазам. Я знаю эти глаза. Глаза отцов, потерявших своих детей. Таких мужиков я очень редко видел в своей работе... Простите за слезливость, но это так. Адамс сжал губы, пытаясь подавить подступивший к горлу ком. Признание постороннего человека билось в унисон с его собственной, недавно озвученной Мишей правдой. Он был ей отцом. И это знали все. Даже бывший адвокат, пришедший на приём по поводу бессонницы. – Ну и снова здравствуй... – с горькой иронией взозвул Адамс. – Вы уговариваете меня взять её к себе? Я? – Он с отчаянием провёл рукой по лицу. – Я просто... я с ней не справлюсь. За ней нужен постоянный уход. Постоянный. А я мужчина, холостой, и работа у меня слишком энергозатратная. Дома я не смогу её оставить одну. Это невозможно. Я не вынесу этого. Быть и её врачом, и... и её сиделкой, и при этом ещё работать... Да я... Наверное трус. Или реалист. Не знаю уже. Пётр Сергеевич долго смотрел на него, а затем медленно кивнул. – Понимаю. Это страх не трусость. Это разумная дальновидность и страх... заботы о ней. Вы боитесь, что, взяв на себя слишком много, сделаете ей хуже. Это ответственно. Он сделал паузу, и его взгляд стал твёрже. – Но если вы будете тут сидеть, смирно поджав лапки, вы ничего не сделаете, а будете корить себя за трусость до конца дней. Он облокотился на стол, и его голос приобрёл оттенок почти отеческой настойчивости. – Доктор... я хочу вам помочь. Вы мне очень помогли. И Алису мне очень, очень жаль. Нечего ей там делать, если она уже познала вас и вашу отцовскую заботу. Я хочу вам помочь, уже как адвокат. Адамс молчал, слушая. Внутри шла война между инстинктом самосохранения и той самой отцовской заботой, которую только что признали в нём вслух. – Вы не обязаны меня слушать, – продолжал адвокат, – но я могу вам предложить некие альтернативные варианты, которые помогут вам ужиться вместе с Алисой. Не как герой-мученик, а как... скажем, как специалист на особом режиме работы. Адамс медленно поднял на него взгляд. В его глазах читалась не надежда, а осторожный, болезненный интерес. Как у человека, которому после долгой тьмы показали хоть какую-то, пусть призрачную, тропинку. – Я слушаю... Пётр взял ручку и на чистом листе из блокнота начал рисовать не схему, а скорее, логическую цепочку, тыкая кончиком пера в ключевые пункты. – Перво-наперво: мы должны будем разобраться с саботажем и пустыми обвинениями. Доказательства вашей невиновности мы найдём. – Его глаза упали на доктора. – Есть я. Есть другие пациенты, которые её любили и могут дать характеристику вашим с ней отношениям. И есть... мои личные, очень хорошие связи в прокуратуре и судах. Мы не будем подавать в суд сразу. Сначала служебная проверка по анонимному запросу о давлении на сотрудника. Бумажная волокита, но она заставит директора понервничать и, возможно, отступить. Он перешёл ко второму пункту. – Во-вторых. Вы можете оформить над Алисой особую, временную опеку, маскированную под дальнейшее изучение прогресса адаптации в домашних условиях. – Он увидел недоверие в глазах Адамса и поднял руку. – Такое бывает. Для уникальных случаев, для продолжения исследований. Это не усыновление. Это “научно-реабилитационная программа на дому у ведущего специалиста”. Срок… года на три можете оформить. Но, в это время, вы не имеете права публиковать официальные статьи, только вести записи и наблюдения... личные. При истечении срока опеки, можете вбить данные в научное сообщество, если захотите. Формально – всё чисто. И тут он подошёл к самому главному, практическому моменту, стирающему главный страх Адамса. – А главное, – Пётр ткнул ручкой в центр листа, – эта опека, прикрытая научными наблюдениями, снимает с вас часть рабочего дня. Вы как бы работаете сокращённую часть времени в клинике. Допустим, консультации и приём сложных случаев, а остальную часть – дома. Ведëте наблюдения, пишете отчёты. И получаете зарплату ровно такую же, плюс от государства за опекунство к вам прилипнет небольшая, но ощутимая копеечка. То есть, – он посмотрел Адамсу прямо в глаза, – вам будет уже не так тяжело, как вы думали первоначально. Вы не будете разрываться между двумя полноценными работами. Часть вашей работы будет забота о ней. Он отложил ручку. – Вопрос теперь не в “сможете ли вы физически”. Вопрос в другом. – Его голос стал тише, но твёрже. – Готовы ли вы попробовать сделать это? Не как подвиг, а как... следующий, очень сложный, но логичный этап в лечении вашей пациентки? Адамс сидел, не двигаясь. Его мозг, привыкший анализировать симптомы и составлять планы лечения, теперь анализировал этот невероятный план. Как он мог забыть про эту “научную опеку”?... Боже какой же он дурак.. Но, это всего было безумие. Рискованное, сложное, почти авантюрное. Но в этом безумии была железная логика. Были конкретные шаги: 1) очистить репутацию, 2) оформить опеку под научным соусом, 3) изменить график работы. Это был не прыжок в пропасть. Это был пошаговый протокол. Протокол спасения. Для неё. И, возможно, для него самого. Он посмотрел на Петра Сергеевича – этого невзрачного пациента с бакенбардами, который оказался спасательным кругом в море его вины и кошмара. –Вы... вы уверены, что это реально? Всё это? – спросил он, и его голос был хриплым от напряжения. – Ничто не гарантировано на сто процентов, – честно ответил адвокат. – Но шанс есть. И этот шанс не слепая надежда, а цепь юридических и бюрократических действий, которые я знаю, как выполнять. Вам нужно будет быть готовым к бумажной волоките, к вопросам, к нервам. И, самое главное, к тому, чтобы взять её в свой дом и продолжить то, что вы начали здесь. Уже не как врач в кабинете, а как... как родитель в своëм доме. Вы готовы на это? Адамс закрыл глаза. Он представил не хаос и всепоглощающее истощение после работы, а тихий вечер. Не в больничной палате, а в его гостиной. Она на полу, на том самом сером пледе, подаренном Соней. Рисует. Он за столом с чашкой чая, заполняет отчёт о её прогрессе. Не потому что должен, а потому что... это их жизнь. Их новая, странная, выстраданная жизнь. “Достаточно ли в тебе мужества, Адамс, чтобы нести всë это?” Он открыл глаза. В них не было былого огня, но исчезла и ледяная пустота. Появилось что-то другое. Решимость человека, который увидел не просто цель, –Да, – сказал Адамс Вествуд. – Я готов попробовать. С чего начинаем? Пётр кивнул, видя решение в глазах Адамса. Но его следующая фраза была полна профессионального скепсиса и понимания границ. – Перво-наперво... – Тяжлов поднял указательный палец. – Я, как ваш бывший пациент, юридически и законодательно не имею права вас защищать и сопровождать в этом деле официально. Это был бы конфликт интересов, да и моя лицензия уже в архиве. – Он уловил мгновенную тень разочарования на лице Адамса и тут же её рассеял. – Но, как я и сказал, у меня есть свои, очень хорошие связи в суде и прокуратуре. Не те, что всем заправляют, а те, которые знают, где искать нужную статью и на какую кнопку нажать, чтобы запустить нужную проверку. Он снова взял блокнот, но теперь не для схем, а для конкретики. – Я поговорю с моим очень, очень хорошим коллегой. Молодой ещё, амбициозный, но с головой на плечах и с правильным пониманием, где закон, а где говно. Он специализируется как раз на защите прав медицинских работников и пациентов в спорах с госучреждениями. Как раз, поэтому я знаю просто всё это. Всё уши мне, щенок, прожужжал, хох! Он возьмёт ваше дело. А я... я буду его неофициальным советником. Теневым консультантом, если хотите. Он посмотрел на Адамса. – Ваша же первая задача, доктор, даже не юридическая. Она психологическая и документальная. Вам нужно подготовиться. Адамс насторожился. – К чему? – К тому, что на вас снова могут пойти в атаку, – спокойно сказал Пётр. – Как только мы начнём шевелить это дело, ваш директор почувствует запах опасности. И те самые грязные слухи могут из разряда намёков перейти в разряд официальных жалоб. Вам нужно быть к этому готовым морально. И, что важнее, – иметь алиби. – Какое алиби? – Адамс сжал кулаки. – Я ничего не делал. – Именно это мы и должны доказать. И лучше упреждающе. – Адвокатский взгляд Петра стал острым, как скальпель. – Вспомните все ваши контакты с Алисой. Каждый сеанс, каждую прогулку. Кто мог вас видеть? Медсёстры? Санитары? Другие пациенты, как я? Нам нужны люди, которые готовы будут дать письменные показания или хотя бы устно подтвердить сугубо профессиональный и человеческий, но не переходящий границ, характер ваших отношений. Это наш щит. Адамс медленно кивнул. Мысль о том, чтобы привлекать других, была неприятной, но логичной. – Хорошо. Соня, Андрей... другие пациенты... Возможно, кто-то из медперсонала. – Угу… отлично. Начните с самых надёжных. Деликатно. – Пётр сделал пометку. – Вторая задача. Соберите все ваши профессиональные записи об Алисе. Не только официальные отчёты, но и личные наблюдения, графики прогресса, её рисунки. Всё, что демонстрирует ваш профессиональный, а не личный интерес. Это будет козырь в разговоре о научной опеке. Чем плотнее и профессиональнее ваша документация, тем убедительнее наша позиция. Он отложил блокнот. – А я тем временем созвонюсь с коллегой. Его зовут Артём. Брежнев Артём Кириллович. Думаю, через пару дней мы сможем встретиться у меня дома, обсудить детали. В неформальной обстановке. Вы готовы? Адамс чувствовал, как внутри всё сжимается от нового, непривычного напряжения. Это был не страх падения, а напряжение перед стартом. Перед сложной, многоходовой операцией. –Да, – сказал он, и в голосе его снова прозвучала та самая, почти забытая твёрдость врача, берущегося за новый безнадёжный случай. – Я готов. Спасибо, Пётр Сергеевич. Я... не знаю, как вас благодарить. – Не благодарите, вы хороший врач. Таких мало… – махнул рукой адвокат, снова превращаясь в усталого пациента. – Когда вы её вернёте, купите ей коробку самого дорогого печенья, скажите от меня. А мне... – он слабо улыбнулся, – мне помогите наконец-то спать по ночам. Это будет лучшей благодарностью. А теперь, пожалуйста, выпишите мне что-нибудь от этой чёртовой бессонницы. А то я уже и правда начинаю заговариваться. Адамс, несмотря на всю тяжесть разговора, не удержался и хмыкнул. В этой просьбе была такая жизненная, простая правда, что она на мгновение вернула его в привычную реальность врача и пациента. Но теперь эта реальность была другой. В ней появилась трещина, а в трещине оказался луч света и сложный, но ясный путь вперёд. Он взял рецептурный бланк. – Постараюсь, Пётр Сергеевич. Постараюсь помочь вам с бессонницей. – И себе, с кошмарами, – добавил он просебя, уже выводя на бумаге первые буквы. Но на этот раз рука не дрожала.

***

Адамс собрал их в ординаторской после окончания приёмов. Чай в кружках остывал, никто к нему не прикасался. Он изложил всё: встречу с Петром Тяжловым, его профессию, его связи и тот безумный, многоступенчатый план, который больше походил на сценарий шпионского триллера, чем на медицинскую практику. – ...В общем, я решил... попробовать взять её к себе, – Закончил он, и в тишине комнаты эти слова прозвучали особенно громко. Повисла тяжёлая пауза. Соня сидела, обхватив свою кружку, её лицо было бледным, глаза огромными. – Адамс... ты... ты... – она не могла подобрать слов. – Ненормальный! – рявкнул Андрей, вскакивая со стула так, что тот с грохотом отъехал назад. Он подскочил к Адаму и схватил его за плечи, тряся не то в ярости, не то в отчаянии. – Ты с ума сошёл?! Дикую девку дома держать?! Ты ВСЁ продумал?! ВСЁ?! Или опять, как с алкоголем и таблетками: “авось пронесёт”?! Адамс не сопротивлялся, позволяя себя трясти. Его лицо было серьёзным. – Я продумал, Андрей. Не до мелочей, но план есть. Юридический. С опекой, с изменением графика... – План!? – выкрикнул Андрей, отпуская его и отшатнувшись, как от прокажённого. – У тебя план, как её из ПНИ вытащить под научное наблюдение! А план, как ты будешь с ней жить, у тебя есть?! Она же не котёнок, которого можно на руках просто держать и перенести с грязного лотка! Она взрослая девушка с психологией волчицы! Она ночью в окно выпрыгнет! Она в гостях у соседей холодильник разорит! Она соседских собак за горло схватит! Ты представляешь?! – Она не агрессивна – тихо, но твёрдо возразил Адамс. – Ты сам это знаешь. Она запуганная, а не опасная. – Запуганная! – передразнил его Андрей, бегая по комнате. – Да она от страха пол-квартиры разнесёт! И что, ты будешь с работы бежать домой каждые два часа? Бросишь карьеру? На что жить? – Возмущался он, будто беспокоясь за чужой дом, как за свой собственный. – График изменят. Я буду часть времени работать дома, ведя наблюдения. Это часть плана. – И ты веришь в эту сказку?! – Андрей остановился напротив него, его лицо было искажено не злобой, а ужасом за друга. – Тебе там наобещали! Это же бюрократический ад! Тебе ни один чиновник такого не подпишет! А директор тем более! – Есть связи. Есть адвокат. – упрямо твердил Адамс. Анна Борисовна, всё это время молчавшая, сняла очки и устало протёрла переносицу. – Адамс Викторович... даже если предположить чудо и всё получится... Вы, простите, мужчина. Одинокий. А она девушка, совершеннолетняя. Любой недоброжелатель, любой завистник... Они тут же поднимут ту же самую грязную тему, но уже с куда более серьёзными основаниями. Вам это не страшно? Адамс вздрогнул. Этот аргумент бил в самое больное. Но Пётр уже предупредил его об этом. Это была та самая “психологическая подготовка”. –Страшно, – честно признался он. – Но... мы собираем алиби. Характеристики. Документы. И если я отступлю сейчас из-за этого страха, то... то я просто снова сяду за бутылку. И на этот раз, возможно, уже не встану. Его слова, тихие и лишённые пафоса, повисли в воздухе. Андрей выдохнул, сдаваясь, и грузно опустился на стул. Соня наконец нашла голос. –А... а если у тебя получится... – она говорила медленно, будто боясь сглазить. – Чем мы можем помочь? Мы же... мы же тоже её “стая”. По её же рисунку. Адамс посмотрел на неё, и в его глазах появилась благодарность. – Сначала... мне нужны ваши свидетельства. О том, как всё было. О наших занятиях. О том, что между нами было... профессиональное отношение врача и пациента. Даже если оно было очень тёплым. – Это мы сделаем, – сразу же сказала Анна Борисовна. – И я поговорю с тем персоналом, который к Алисе хорошо относился. Дисциплинарно их не тронут за такие показания. Андрей, всё ещё хмурый, тяжело вздохнул. – Ладно... Чёрт с тобой... – он провёл рукой по лицу. Это было его, андреевское, согласие. Не восторженное, а практичное, с пониманием всех рисков, но всё же, согласие. Адамс почувствовал, как камень сжимающий грудь, слегка сдвинулся. Он не был один. Даже в этом безумии. Его стая, хоть и испуганная, и сомневающаяся, но не отворачивалась. Она перегруппировывалась. Готовилась к новой, невероятной миссии: не вылечить дикого ребёнка в стенах больницы, а попытаться дать ему дом. И в этой готовности, пусть и выстраданной, была та самая сила, которой ему так не хватало, когда он стоял один на один с системой. – Спасибо, – просто сказал он, и в этом слове было больше, чем могла выразить любая благодарность. – Тогда... начинаем

***

И вот началась настоящая борьба против директора и клеветы. В центре была созвана служебная проверка. Комиссия из представителей вышестоящего органа здравоохранения и отдела кадров опрашивала персонал и пациентов по одному и тому же ключевому вопросу: – “Находили ли вы в главвраче Адамсе Викторовиче подозрительное поведение, отсылающее на непрофессиональные отношения с пациенткой Игнатовой, дикой девушкой?” Ответы были калейдоскопом человеческих мнений, предубеждений и искренних чувств. Пациент, женщина лет пятидесяти, только пожала плечами: – Адамс Вествуд? Пф... да вы что? Святой человек, ей-богу. Всем помогает и ответственен к работе. Он прям горит своим делом, жаль таких мало. Другой пациент, мужчина средних лет с суповатым лицом: – Да, согласен. У них были явно непрофессиональные отношения. Она была для него не просто пациенткой. Он относился к ней как к дочери. Только слепой этого не увидит. Вот так я вам скажу. Как к дочери. Девушка-подросток с травмированным взглядом ëжилась на стуле: – Главврач... Адамс... – она теребила край кофты. – Ой, нет... я... у меня был опыт... и не самый приятный с... м-м... ну, в общем... неважно. У меня как бы теперь фобия.... Но когда я вижу его и как он заботится и дружит с дикой, то на душе становится тепло. И я понимаю, что, возможно, не все мужчины – конченные монстры... Санитар покачал головой: – Наш главврач?... Да нет, не-не-не... Не думаю, что между ними было что-то... интимное. Нет. Отеческое – да, было. Он так за неё переживал, когда она в город сбегать начала. Так на всех кричал, чтоб больше мы её не проворонили. Замки на дверь поставил. Медсестра из другого крыла, женщина с жёстким лицом, высказалась прямо: – Я думаю, да... явно что-то в нём есть. Ну, неправильно это. Так возиться с пациенткой... Помогать мыть её, дозволять ей лизать ему лицо, бегать за ней по всей больнице, когда она голая, прости господи... и спать на одном с ней диване. А ещё я видела, как он, растерянный, вывел её из мужского туалета и потом, внезапно вспомнив, ширинку застегнул. Понимаете, да? Санитарка разводила руками: –Я не знаю, честно... я бы так никогда о нём не подумала. Но слухи, которые я слышала... дают невольно задуматься... Студенты-ординаторы, видевшие Алису, говорили уверенно: – Он? Да нет. Никогда. Тут невооружённым взглядом видно, что он для неё как папочка. Они такие милые вдвоём... я имею в виду не в плохом смысле, а в платоническом. Они прям маленькая семья. Странная больничная семья. Мы всё ржём, когда она на него прыгает, когда он разговаривает с кем-то. – Не говори, а чего стоит их снежные игры во дворе. Оборжаться можно! – Да, с ними тут весело. Работать не так скушно. Всё на семейном вайбе.. – Адамс классный главврач и хороший человек. Честно. Наш препод столько историй из студенчевства с ним рассказывал. Вся аудитория смеялась. Уборщица, остановилась от мытья полов: – Ой, доктор Вествуд часто на работе остаётся... и в один день я пришла мыть полы и увидела, как они в обнимку на диване спят. Я тогда не стала им мешать. Да и Алиса... она же как зверушка... привязалась к доктору, вот и спит, как кошка у него под боком. А он сам, видимо, заснул на диване, а она к нему в кабинет пробралась и прижалась. Вот и всë, чë думать то... Соня, бледная, но собранная, говорила чётко, глядя в глаза проверяющим: – Нет. Адамс не такой человек. Он бы никогда так не поступил. Никогда. Да, он любит её, но исключительно как отец. Я этому первая свидетельница! А то, что он бегал за ней и видел её голой... а как не бегать? Её же надо одеть, а дикие дети одежду не выносят. Она ëе на дух не переносила, постоянно снимала и рвала, в отчетах всë написано. А Вествуд, ну и я... пытались её ловить по улицам и коридорам и облачить в рубашку. Нельзя же ей пациентов голым видом шокировать. И так раз за разом… И только Алиса могла нас терпеть в банных процедурах... просто некоторые наши сотрудники сделали первый опыт купания в душе для неё не самым лучшим... вот поэтому мне, да ему приходилось лично следить за её гигиеной. Если вы про неприятный опыт, то просто персонал напугал Алису, не познакомив с душевым напором. И Адамс спас Алису. Не просто начал социализировать еë, а спас. Он днями и ночами голову ломал, чтоб её из католической депрессии вытащить. Она не ела, не ходила, у неё были ужасные травмы от побега в городе. Она выла по ночам и тихо плакала о своей волчьей семье. И Адамс вытащил её из этого состояния, став для неё новым центром стаи. А что ему оставалось, дать ей умереть? Андрей, с непроницаемым лицом, закуривал прямо в кабинете. На что проверяющие поморщились, но не остановили: – Вествуд? Нет, не педофил. Алиса же как ребёнок ментально... поэтому и педо...ай.. Он вообще не извращенец, тц..неважно. Да, он к ней привязался, да и она к нему тоже. Он, да, размяк... полюбил как дочь. Ну и я... точнее, вся больница к ней привязалась... к этому волчонку. Мы все день рождения для неё справляли по его с Соней инициативе. Здесь нет места грязи и никогда не было. Я вам, как его старый друг, говорю. Да, он мягкотелый, но… не зря же он ценится в кругах, как хороший специалист. Анна Борисовна, сохраняя ледяное спокойствие, подвела черту: – Нет. Он бы никогда такого в жизни не совершил... Что я ещё могу сказать? Он... заботился о ней. Учил. Успокаивал часто. Делился с нами её успехами, гордился. Если это преступление, то я соучастница. Проверка длилась несколько дней. Адамс сидел в своём кабинете, ожидая вызова, и каждый раз, когда дверь открывалась, его сердце замирало. Он слышал обрывки разговоров, видел, как по коридору проходят то одна, то другая группа опрошенных. Напряжение было невыносимым. И вот настал его черёд. Он вошёл в кабинет, где за столом сидели трое: представитель минздрава, кадровик и... к его удивлению, Пётр Сергеевич Тяжлов, сидевший чуть в стороне с блокнотом, но с видом человека, который здесь не просто так. – Адамс Викторович, присаживайтесь, – сказал представитель минздрава, женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным взглядом. – Мы заканчиваем сбор информации. У нас есть к вам вопросы. И... у нас есть кое-что ещё. Она положила на стол толстую папку. – Это – ходатайство от адвокатской конторы, представляющей ваши интересы, с приложением сорока двух письменных показаний от пациентов и части персонала, характеризующих ваши отношения с Игнатовой Алисой как исключительно профессиональные и гуманные. А также запрос о предоставлении всех документов по её переводу, который, как утверждается, был проведён с нарушениями. Она посмотрела на Петра. – Гражданин Тяжлов здесь как неофициальный консультант по медицинской этике в данном деле. Он помог... структурировать информацию. Адамс едва сдержал вздох облегчения. Пётр действовал. И действовал на опережение. – А теперь наши вопросы, – включился кадровик, мужчина с неприятно-гладким лицом. – Объясните, почему вы позволяли пациентке лизать ваше лицо? И спали с ней на одном диване? Ситуация с туалетом? Адамс глубоко вдохнул. Он был готов к этому. – Вы видели когда-нибудь щенка или волчонка? –спросил он спокойно. – Для них лизание морды старшего – знак подчинения, доверия, привязанности. Алиса выражала так свою благодарность и признание. Резко запрещать это, значит ломать единственный доступный ей язык положительных эмоций и разрушать установленный контакт. Что касается сна... – он сделал паузу, – это было после тяжёлого для неё дня. Она целые дни от меня не отходила. Пришла в кабинет, я её не выгнал. И она уснула на полу. Я, работая, тоже случайно задремал. Решил полазить в телефоне и расслабить на диване затëкшую спину и уснул. Это было не запланировано. Это была ситуация крайней усталости и... человеческого сострадания. Ничего более. – Человеческого сострадания, переходящего границы, – вставил кадровик. – Границы в работе с такими пациентами, – вдруг тихо, но весомо сказал Пётр Сергеевич – определяются не бытовыми предрассудками, а терапевтической целесообразностью и благом пациента. В истории психиатрии есть масса случаев, когда физический контакт, доверие были единственным мостом к сознанию больного. Доктор Вествуд этот мост построил. И результаты – прогресс Игнатовой. Это лучшее доказательство правильности его методов. Взгляд кадровика переходит на врача – А как вы объясните случай с туалетом? Брови Адамса на секунду сошлись на переносице – Какой случай? Можно конкретнее? Просто Алиса, человек, не понимающий и не ограничивается всякими гендерными разделениями и нормами. Вот я учил её не только туалету, ну и учил не путать мужские и женские комнаты. Случаев много. – Ага... а как вы это объясните? По словам свидетеля, она видела, как вы выскочили из мужского туалета с пациенткой под руку. Весь растерянный, нервничающий с незастегнутой ширинкой.– щипяще давит кадровик. – Аа.. Как я уже сказал.. Алиса не ограниченна гендерными нормами. И я как бы зашëл сделать всё свои дела. Ну вы понимаете. И услышав шаги, я обернулся и увидел как она, вы сейчас будете смеяться, мочится стоя в писсуар, как парень. Я тогда обомлел. Она просто скопировала, удобное для себя действие.. Ну и я растерялся и бегом вытащил её из туалета. Не хотел, чтоб она ещё кого нибудь шокировала из пациентов этим зрелищем... Вот наверное и забыл застегнуться. – Ага.. Так мы и поверили.. Мочится стоя, девчонка.. Ха! Не смешите. – А я и не шучу. Пролистайте мои отчёты. Там всё по датам расписано. Там есть всë это. Спросите персонал и пациентов. Они ни один раз видели, как Алиса делает всё свои дела стоя, будь то в туалете или во дворе. Пока я еë с Соней от этого не отучил.– спокойно и чётко произносит док. Представитель минздрава кивнула, перелистывая бумаги из папки адвоката. – Мы также получили информацию о том, что на вас оказывалось давление с целью подписать согласие на перевод. Угрозы увольнением и распространением порочащих слухов. Это правда? Адамс посмотрел прямо на неё. – Да. Со стороны директора учреждения Бюркова Сергея Владимировича. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Кадровик побледнел. Это уже была не просто проверка слухов – это было заявление о должностном преступлении. – Как вы думаете, Адамс Викторович... Почему директор решил так твёрдо отправить вашу пациентку в ПНИ? – Он сказал, что лучше освободить моë время и место в палате для других, новых пациентов. К тому же он хотел побыстрее получить пиар за счёт моей научной работы, связанные с ней. Год терпел и не вытерпел, видимо. Да и я не дурак, понимаю, что для кого-то потустороннего мои методы реабилитации выглядят не самыми профессиональными. Это порождает больше слухов, а ему этого не надо. "Больше слухов – меньше доверия. Меньше доверия – меньше пациентов. Меньше пациентов – ниже популярность. Ниже популярность – меньше государственное финансирование" – процитировал в конце он фразу. Кадровик замолчал, кивнув. Женщина из минздрава медленно закрыла папку. – Спасибо, Адамс Викторович. Первоначальная проверка завершена. О результатах вам сообщат в установленном порядке. Когда Адамс вышел, за ним вышел и Пётр. –Ну что ж – сказал адвокат в отставке, потирая руки. – Первый раунд, считай, наш. Они теперь будут думать не о том, педофил ли вы, а о том, как бы замять историю с угрозами директора. А это уже совсем другая игра. И в ней у нас больше козырей. Адамс стоял в коридоре, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает. Он прошёл через ад публичных подозрений. И выжил. Более того, он контратаковал. Битва была далека от победы, но он перестал быть беззащитной мишенью. Он стал стороной в процессе. И у него была команда. Разборки с директором начались на следующий день. Его вызвали на ковёр, в тот же кабинет, где проходила проверка, но теперь состав комиссии был иным. Без кадровика, но с представителем прокуратуры, тем самым молодым и амбициозным коллегой Петра – Артёмом Кирилловичем, который вёл дело Адамса. Сергей Владимирович вошёл с видом человека, сохраняющего достоинство, но в его глазах читалась настороженность. Он ожидал вопросов о нарушениях в документации, о превышении полномочий Адамса. Но не этого. – Сергей Владимирович, – начала женщина из минздрава, её голос был холоден. – В ходе проверки поступили серьёзные заявления от доктора Вествуда. Он утверждает, что вы оказывали на него давление с целью добиться согласия на перевод пациентки Игнатовой, используя для этого угрозы распространения порочащих его слухов. Что вы можете сказать? Директор фыркнул, сделав вид, будто услышал нелепую шутку. – Какие угрозы? Какое давление? Доктор Вествуд, видимо, эмоционально нестабилен после расставания со своим любимым пациентом. Он выдаёт свои фантазии за реальность. Все решения принимались коллегиально, комиссией, на основании заключений. – На основании заключений, которые вы, как председатель комиссии, могли формировать, – тихо вставил Артём Кириллович, не глядя на директора, а перелистывая дело. – И у нас есть показания свидетелей, которые слышали, как вы в разговорах с другими сотрудниками неоднократно упоминали о нездоровой привязанности Вествуда и намекали на возможные “последствия”, если он будет упорствовать. – Слухи! – отрезал директор, но его щёки начали покрываться красными пятнами. – Кто эти свидетели? Недовольные уволенные сотрудники? – Нет, – спокойно сказал Артём. – Действующие сотрудники, готовые дать показания в суде. А также… аудиозапись одного из таких разговоров, сделанная одним из ваших подчинённых, который, скажем так, решил подстраховаться. Это был блеф. У них не было никакой записи. Но Пётр советовал: “В хорошем блефе должно быть 90% правды и 10% непроверяемой угрозы.” Показания свидетелей – правда( но отчасти). Запись – угроза. Лицо Сергея Владимировича стало на тон бледноватым. Он понимал, что в больнице, полной обиженных и напуганных людей, такая запись могла бы существовать. –Это… это провокация.– выдохнул он, но уверенность в его голосе дала трещину. – Мы не утверждаем обратного, – парировал представитель минздрава. – Но факт давления и использование слухов как инструмента управления, на лицо. Это ставит под сомнение законность всех решений, принятых в отношении Игнатовой под вашим руководством. Включая перевод. Директор понял, куда клонятся весы. Его карьера висела на волоске. И тогда в нём взыграло последнее, отчаянное чувство. Ярость загнанного в угол хищника. Он резко повернулся к Адамсу, который молча сидел в углу кабинета. – И ты во всём этом участвуешь, Вествуд? – его голос стал сиплым, полным презрения. – Ты сводишь личные счёты? После всего, что я для тебя сделал? Я покрывал твои вольности с этой дикаркой! Я закрывал глаза на то, как ты стираешь границы! А смотрел сквозь пальцы на твои, личные, частные приëмы! А теперь ты плетёшь против меня интриги с какими-то юристами? Адамс медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злости. Была усталая, ледяная ясность. – Я не плету интриги, Сергей Владимирович. Я защищаю свою профессиональную репутацию, которую вы попытались уничтожить. И пытаюсь исправить ошибку, на совершении которой вы меня вынудили. – Ошибку? – директор язвительно усмехнулся. – Ты до сих пор не понимаешь? Её нельзя было оставлять здесь! Мы не интернат! Она – дикость! Она притормаживает твою работу и работу всего центра! Я избавил тебя от неё! Избавил нас всех! Дал тебе возможность стать светилом науки! А ты вместо благодарности… – Вы избавили её от единственного шанса на нормальную жизнь, – перебил его Адамс, и его голос впервые зазвучал с силой за последние месяцы. – И попытались избавиться от меня, ошельмовав. Это не управление. Это подлость. – Нормальную жизнь? Адамс, протрите свои глаза и проветрите мозг! Она никогда не будет нормальной! Ни-ког-да! И вы это знаете. Неспроста синдром дикого ребенка, это СИНДРОМ! Это не проходит со временем и не лечится! Адамс резко встал – Я прекрасно знаю, о чëм говорю! Да, может она и не станет каким нибудь уником, но она хотя бы будет жить со мной! Нормальной жизнью! В тепле и индивидуальной заботе, а не дрожать в ПНИ! В кабинете воцарилась гробовая тишина. Директор тяжело дышал, его кулаки были сжаты. Он понимал, что проиграл эту схватку. Комиссия видела всё. И казалось, сдаваться он не собирался. – Хорошо, – прошипел он, глядя на Адамса. – Хорошо, герой. Ты выиграл проверку. Но знаешь, что будет дальше? Даже если тебе удастся вернуть её сюда, что маловероятно… Что ты будешь с ней делать? Ты не справишься. Ты сломаешься. И тогда все увидят, что я был прав. Увидят, какой ты на самом деле никчёмный, слабый, сентиментальный… – Сергей Владимирович, – резко прервала его женщина из минздрава. – Вы переходите на личности. Это непозволительно. На основании собранных данных будет составлено заключение. Вам будет направлен выговор за нарушение служебной этики и, возможно, ходатайство о проверке законности решений комиссии по Игнатовой. А сейчас… свободны. Директор, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его уход был не бегством, а отступлением тяжело раненного зверя, который затаился, чтобы укусить ещё раз, когда его перестанут ждать. Артём Кириллович обменялся взглядами с Петром, который всё это время молча наблюдал из угла. –Первый этап пройден, – тихо сказал адвокат. – Он нанесён. Теперь он знает, что у нас есть зубы. Но расслабляться нельзя. Теперь он будет искать другие способы вредить. Нужно быстрее двигаться к следующему шагу. К официальному запросу о пересмотре места пребывания Игнатовой. “Достаточно ли в тебе мужества, чтобы нести всë это?” Адамс сидел, смотря на захлопнутую дверь. Он только что выиграл битву, отстояв своё честное имя. Но слова директора: “Ты не справишься” Легли на его душу новым, тяжёлым грузом. Он доказал, что не преступник. Но теперь ему предстояло доказать, что он достаточно сильный, чтобы быть спасением. И это доказательство было куда страшнее любой проверки. ... .. .

***

Разговор с глазу на глаз состоялся в кабинете директора спустя два дня после взрывоопасного заседания комиссии. Воздух был густым от невысказанных угроз и взаимного презрения. Сергей Владимирович не предложил сесть. Он сам стоял у окна, спиной к Адаму, какое-то время молча наблюдая за двором. Потом, не оборачиваясь, тяжело вздохнул. – Ну что, Вествуд, доволен? Устроил цирк с проверками, адвокатами... Репутация учреждения подмечена, я под ударом. Красота... Адамс молчал. Он пришёл не за оправданиями. Директор наконец повернулся. Его лицо было усталым, но в глазах горел холодный, расчётливый огонёк, а не бессильная злоба. Он подошёл к столу, взял два лежащих на нём документа и медленно, почти небрежно, подвинул их в сторону Адамса. – Вот. Первый. Ходатайство о переводе Игнатовой Алисы из ПНИ обратно в наш центр. Временно. Для “дальнейшего наблюдения”. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть. – Второй... проект соглашения об оформлении временной опеки над несовершеннолетней Игнатовой А.А. на тебя, Вествуда Адамса Викторовича, как на ведущего специалиста, в рамках индивидуальной научно-реабилитационной программы на дому. Со всеми вытекающими: изменением твоего графика работы, сохранением зарплаты, получением пособия по опеке. Адамс замер, не веря своим глазам. Это был... именно тот план. Тот самый, невероятный план, который рисовал Пётр Сергеевич. Но теперь его подписывал и продвигал тот самый человек, который больше всего на свете хотел от Алисы избавиться. – Я не понимаю.. – Тихо сказал Адамс, не трогая бумаги. – А чего тут понимать? – Директор сел в своё кресло, сложил руки на животе. Его тон стал почти деловым, лишённым прежней ядовитости. – Я не глупец, Вествуд. Я не собираюсь тратить все свои силы, ресурсы, время и, что важнее, политический капитал на то, чтобы главврач, которого тут все любят и которому верят, просто... забрал дикарку себе домой. – Он произнёс это слово без злобы, как констатацию факта. – Пусть забирает. Он указал на документы. – Юридическая война, которую затеял твой дружок и его адвокат... она поглотит месяцы. Привлечёт внимание. Вскроет кучу грязи. Не только моей, поверь. Чего стоит только твоя незаконная предпринимательская деятельность в стенах своего кабинета... Мне об этом деликатно напомнить? У Вествуда на секунду из под ног ушла земля. Директор снова вспомнил про его гнилое место. И снова ударил его в эту же грязь лицом. Сергей продолжил – Весь центр будет под микроскопом. Бюджеты урежут, проверки будут каждую неделю. Это проигрышная стратегия для всех. Для меня, для тебя, для учреждения. Он откинулся на спинку кресла. –А вот это... – его голова сделала кивок в сторону бумаг – …это тихое, мирное решение. Формально она возвращается в центр. Фактически живёт у тебя. Ты ведёшь “наблюдения”, пишешь отчёты. Через год-два-три, когда срок опеки истечёт... ну, видно будет. Может, она адаптируется. Может, ты её усыновишь. А может... – он пожал плечами, – ...вернётся в систему. Но это будет уже не моя головная боль, а твоя. Он посмотрел на Адамса прямым, циничным взглядом. – Юридические дела мирно закончатся, не успев начаться. Я закрываю глаза на твои... методы и приëмы. А ты закрываешь рот своему адвокату и отзываешь все жалобы. Мы сохраняем лицо учреждения. Ты получаешь то, чего хочешь. Я избавляюсь от проблемы, которая уже начала менять форму и пахнуть керосином. Все в выигрыше. Ну, кроме казны, которая будет платить тебе пособие. Но это мелочи. Адамс смотрел на документы, не до конца веря своим глазам. Это была капитуляция директора. Полная и безоговорочная. Но почему-то это не приносило такой радости.. Была какая-то гнетущая, циничная логика в этом поступке. Возможно потому, что он и сам, при этом согласии, скрывал от закона свой грешок? Но грех то не большой, он просто проводил частные консультации. Честно зарабатывал, никого не обманывал. Ничью жизнь за деньги не менял... Это был его маленький грешок в законе, который по факту своему не был настолько ужасен, чем скрытые у директора за пазухой, схемы, о которых Адамс в полной мере и понятия не имел. –Хорошо..А... а обвинения? Слухи? – спросил он. – Умрут сами, – отмахнулся директор, словно от мухи. – Без моей поддержки они рассосутся за пару недель. Я дам понять, что тема закрыта. Ты получишь обратно свою репутацию нетронутой. При условии, – он сделал паузу, и его взгляд стал жёстче, – что ты не будешь таскать эту историю по судам, не будешь писать жалобы выше и не станешь делать из этого героический эпос. Ты забираешь свою волчицу, и мы забываем этот инцидент. Ты остаёшься здесь главврачом. Я остаюсь директором. Всё возвращается в нормальное русло. Ну, почти. Адамс смотрел на него, поражённый. Вся эта борьба, весь этот ужас, вся его вина и отчаяние... и вот она, развязка. Не героическая победа в суде, а тихая, грязная сделка в кабинете начальника. Его принципы кричали внутри, что это неправильно. Что этот человек должен понести ответственность. Но его сердце, его отцовское сердце, билось чаще, глядя на эти бумаги. Они означали, что Алиса будет с ним. Не в ПНИ. У него. – Почему я должен вам верить? – спросил он хрипло. – Вы уже однажды обманули. – Потому что сейчас это в моих интересах, – отрезал директор. – Раньше было в моих интересах избавиться от неё, что бы вы и центр работали исправно. Сейчас же в моих интересах избавиться от скандала. Интересы изменились. А я – человек интересов. Подпишешь отзыв жалоб и обязательство о неразглашении и эти бумаги пойдут на подпись сегодня же. Я даже помогу продавить их в опеке. У меня там свои люди. Он протянул Адамсу ручку. – Выбирай, Вествуд. Война, которая сожрёт нас всех или тихое перемирие без суда и следствий. Адамс взял ручку. Он чувствовал её холодный металл в пальцах. Он смотрел на чистые строки документов, которые означали спасение. И на другой листок: отзыв всех претензий. Он стоял на распутье между тем, каким он хотел бы быть – борцом за правду, который хотел бы размазать наглую бюракратичную роду директора по полу за шантаж, и тем, кем он стал – отцом, готовым на сделку с дьяволом ради своего ребёнка. Его пальцы сжались. Он медленно потянул документы к себе. – Только при одном условии – Сказал он, и его голос прозвучал твёрдо. — Никаких своих людей в опеке. Всё делается чисто, по закону. Я не хочу, чтобы потом это могли оспорить. И вы пишете служебную записку о том, что первоначальное решение о переводе в ПНИ было ошибочным, принятым без учёта альтернатив. Для внутреннего архива. Чтобы если что... у неё был этот документ. Директор на секунду задумался, затем кивнул. Это была мелкая плата. – Договорились. Подписывай. Адамс опустил взгляд на бумагу. Он подписывал не только мир. Он подписывал и отказ от мести. От публичного осуждения. Он оставлял систему и этого человека безнаказанными. Но взамен он получал ключ от клетки. Он поставил подпись. Размашисто, чётко. Вествуд Адамс Викторович Директор взял бумагу и удовлетворённо хмыкнул. – Умный мальчик. Теперь иди. Готовь квартиру. Скоро тебе приедет новый... член семьи. Адамс вышел из кабинета, чувствуя себя не победителем, а человеком, который только что прошёл через грязь, чтобы вытащить из неё самое дорогое. Он продал часть своей чести. Но выкупил её будущее. И в этот момент он понял, что отцовство – это не только любовь и забота. Это иногда и готовность запачкать руки, чтобы руки твоего ребёнка оставались чистыми. “Достаточно ли ты мужчина, чтобы нести всё это?”

***

Адамс остановил машину у ворот ПНИ. Он долго сидел за рулём, глядя на здание, пытаясь заглушить тревогу, которая колотилась в висках. Это было не чахлое, обшарпанное строение из его кошмаров. Нет. Здание было старым, массивным, из жёлтого кирпича, ещё с совдеповских времён. Солидным, даже монументальным в своей унылой основательности. Оно не разваливалось. Оно просто... существовало, как гора. Высокие окна, некоторые с решётками, но не все. Ухоженная, но безликая территория: голые деревья, чистые дорожки и скамейки со слегка облупленной краской. Забор. Не высоченный с колючей проволокой, а стандартный, унылый, с тусклой вывеской “Психоневрологический интернат № 3 ”. Пропускной пункт охранял пожилой мужчина в потрёпанной форме, больше похожий на сторожа, чем на охранника. Он лениво проверил документы, пробормотал: “Ждать у входа” и уставился в маленький телевизор. Адамс прошёл через ворота на внутреннюю территорию. Небольшой асфальтовый пятак, ржавые качели, покосившаяся скамейка. И люди. Они медленно бродили по двору или сидели неподвижно. Пожилые мужчины и женщины в простой, казённой одежде. Кто-то что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь. Кто-то просто смотрел в одну точку. Молодой парень с пустым взглядом методично бил кулаком в ладонь. Было тихо. Не тишиной покоя, а тишиной выключенных жизней. Две женщины в белых халатах, сидевшие на ступеньках крыльца и курившие. Они равнодушно скользнули взглядом по Адаму, новому лицу, и продолжили свой разговор о каких-то бытовых проблемах. Они не выглядели злыми. Они выглядели уставшими до самого дна, до полного эмоционального истощения. Их работа была не лечить, а содержать. Следить, чтобы не подрались, не убежали, более-менее ели. И в этой рутине не было места для индивидуального подхода, для того отцовства, которое он нёс в себе. Адамс увидел, как к одной из медсестер подошла девушка лет двадцати с синдромом Дауна. Та, не глядя, достала из кармана леденец на палочке и сунула ей в руку. Девушка обрадовалась, что-то невнятно пробормотала и отошла, с восторгом рассасывая конфету. Жест был не злым, но и не добрым. Автоматическим. “Вот, получи и отстань”. Он почувствовал не злость, а холодную, сковывающую жалость. И к этим людям, и к тем, кто за ними должен был ухаживать. Система перемалывала всех. Делала из пациентов тени, из персонала автоматы. Дверь главного входа скрипнула. На пороге появилась та же женщина-психиатр, Наталья Петровна, что вела сеансы с Алисой. Увидев Адамса, она слегка удивилась, затем кивнула, без улыбки. – За ней? Документы есть? – Есть, – коротко ответил Адамс, доставая из портфеля толстую папку с гербовой печатью. –Хорошо. Вы хотите, чтоб мы предупредили её заранее? – Нет... – Адамс покачал головой, и в его глазах мелькнула твёрдая решимость. – Я хочу сделать для неё сюрприз. – Как знаете. Идёмте. Сейчас её найдём. Только сначала документы оформим. Он шёл по длинному, выцветшему коридору с линолеумом, отполированным до блеска тысячами ног. Из открытых дверей палат доносились не крики, а тихие, монотонные звуки: бормотание, шарканье тапочек, тихий плач, заглушённый подушкой. Иногда мимо проходили пациенты – люди с отсутствующими или слишком сосредоточенными лицами, в одинаковой казённой одежде. Они не обращали на него внимания. Их мир был здесь, внутри, за стеклом их собственного, больного сознания. Персонал... Персонал был разный. Молодая санитарка с усталыми, но добрыми глазами кивнула ему, спеша куда-то с ворохом белья. Медсестра за стойкой что-то заполняла, её лицо было каменной маской профессионального безразличия. Вдали мелькнула фигура врача в халате. Он вёл под руку пожилую женщину, что-то ей терпеливо, но без эмоций объясняя. Ничего явно ужасающего. Никто не бил пациентов, не кричал. Всё было по регламенту. И в этом… в этой безупречной, бездушной правильности и таился самый глубокий ужас. Здесь не ломали волю зверски. Её просто... стирали. День за днём, тишиной, однообразием, отсутствием будущего. После заполнения документации в кабинетах, они вышли обратно в коридор. Наталья Петровна остановилась у входа в рекреацию второго этажа. Просторную комнату со старым, выцветшим ковром и телевизором, транслирующим что-то бессмысленно-весёлое. И там, на полу, спиной к двери, сидела его Алиса. Она не смотрела в телевизор. Она просто сидела, и смотрела в пустоту. Её поза была не волчьей собранностью, а человеческой усталой сгорбленностью. Волосы были растрёпаны, на ней была та же тёмно-синяя футболка и джинсы, в которых её увезли, но теперь они висели на ней чуть свободнее. Она казалась меньше. Тише. Потухшей. Адамс сделал шаг вперёд и присел. Воздух перехватило в горле. – Алиса, – его голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая гулкую тишину комнаты. – Я пришёл. Девушка на полу вздрогнула, как от удара током. Она замерла на секунду, будто не веря своим ушам. Потом медленно, очень медленно начала поворачиваться. Её глаза, когда они наконец встретились с его взглядом, были сначала пустыми, невидящими от привычного отчаяния. Потом в них мелькнуло изумление. Недоумение. Она несколько раз быстро моргнула, словно пытаясь стереть наваждение. И тогда еë глаза оживились. Всё её тело взорвалось движением. Алиса не встала. Она сорвалась с места, как пружина, и бросилась к нему с таким порывом, что сбила с ног. Они рухнули на старый, пыльный ковёр, и Адамс, обнимая её, почувствовал, как по его лицу струятся её слёзы и слюна. – Авам!! Адам!! – её голос был хриплым, надрывным, полным такого безумного, животного счастья, что у него самого навернулись слёзы. – Ты прийти!! Аву!! Ты тут! Тут! Авуууу!! Она выла, скулила, облизывала его лицо, щёки, шею, вцепившись в него руками так, будто боялась, что он растворится. Она тряслась всем телом, издавая звуки, в которых смешались волчий вой, детский плач и безудержное, абсолютное ликование. Она обнимала его, тыкалась носом в его шею, вдыхая знакомый запах, и снова выла, но теперь это был уже не вой тоски, а победный клич. Адамс не пытался её успокоить. Он сам прижимал её к себе, закрыв глаза, чувствуя, как по его щекам катятся горячие слёзы. Он гладил её по спутанным волосам, по худой, напряжённой спине, шептал сквозь ком в горле –Всё хорошо... я здесь... я нашёл тебя... прости, что так долго... Наталья Петровна стояла в стороне, наблюдая за этой трогательной сценой с каменным лицом, но в её глазах мелькнуло что-то сложное, возможно, понимание, что все её сеансы и « “адаптации” не стоили и толинки этого одного, дикого объятия. Обитатели рекреации, разбросанные по комнате, перестали смотреть в телевизор. Они смотрели на эту пару на полу. Кто-то улыбался тупой, бессмысленной улыбкой. Кто-то смотрел с завистью. А один старик тихо пробормотал – Вот видишь, Марья, иногда родные возвращаются... – обращаясь к пустому месту рядом. Постепенно её рыдания стали стихать, превращаясь в прерывистые всхлипы. Она отстранилась, уставилась на его лицо мокрыми, сияющими глазами, тронула руками еë щёку, как бы проверяя, реальный ли он. Потом снова прижалась к нему, но уже не так яростно, а с глубоким, уставшим облегчением. – Я... ждать... – прошептала она ему в грудь. – Я знать.. ты прийти.. – Знала? – удивился Адамс, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё. Она кивнула, и в её глазах, помимо счастья, промелькнула та самая, знакомая ему упрямая искорка. Тот самый огонёк, который не погас даже здесь. –Знать.. Волк не бросить... – она ткнула костяшками себе в грудь. – Ждать. Эти простые слова, выстраданные в темноте и одиночестве, стали для него высшей наградой. Она верила. До конца. И её вера оказалась сильнее системы, сильнее страха, сильнее этого места. Сильнее его. Адамс поднялся, помогая встать и ей. Он держал её за руку, чувствуя, как её пальцы вцепились в его ладонь с силой, не желавшей отпускать никогда. – Всё, маленькая. Мы уходим. Домой. Она не задавала вопросов. Она просто крепче сжала его руку и прижалась к нему боком, всем своим видом показывая: Куда ты – туда и я. Он посмотрел на Наталью Петровну. Та молча кивнула, указывая на выход. Бумажная волокита была позади. Теперь оставалось только Собрать заранее собранные вещи и уйти. Увести её прочь от этого серого чистилища, где она ждала. Туда, где её ждали по-настоящему. И они пошли. По коридорам, мимо равнодушных лиц, к выходу, за которым был не просто его автомобиль, а целый новый, страшный и прекрасный мир жизни вдвоём. – Достаточно ли ты человек, нести вину за это? ( Нести в своей душе мученический крест совести и не спиться, а продолжать работать?) – Достаточно ли ты мужчина, нести всё это? (Попробовать рискнуть и начать войну с безжалостной системой и циничным директором?) – Достаточно ли в тебе мужества, Адамс, чтобы нести всё это? (Нести Алису в мир людей, беря на себя всю свою отцовскую ношу, несмотря на всё риски?) Теперь он знал ответ, что: – Да, достаточно.