Глава 32. Забота и жалость.

Утром, воспользовавшись редким свободным днём, Адамс с помощью друга разбирал забарахливший мотор своей машины перед воротами дома. Всё было бы тихо и спокойно (не считая сдержанных, но выразительных матов Миши, произносимых себе под бороду при виде очередной закисшей гайки), если бы не Алиса. Её, как магнитом, тянуло прочь. Уловив момент, когда мужчины погрузились в изучение какого-то механического узла, она метнулась на дорогу улицы, взглядом подзывая Боню, которая тут же радостно подскочила, готовясь к авантюре. Их явный план заключался в том, чтобы смыться и отправиться исследовать дальние улицы посёлка. Адамс, не поднимая головы из-под капота, спокойно, но чётко и властно произнёс — Алиса. Стой на месте. Она замерла на пол пути, но всем видом показывала готовность к бегству. — Я кому сказал быть тут? — продолжил он, наконец вынырнув. Его руки были испачканы в чём-то чëрном. — Ещё раз замечу, то тебя и Боню в дом отправлю. На ключ. Ясно? — Аваммм!? — протяжно заскулила она. В её голосе звучал протест против вопиющей несправедливости заключения. — Не Авамкай мне там. — отрезал он, уже без тени снисхождения, указывая гаечным ключом. – Сказал: сиди тут, значит, тут. Играй с Боней здесь, перед двором. Дальше дороги ни шага. Он снова склонился над мотором, а Миша, который всё это наблюдал, тихо хохнул, вытирая потный лоб грязной тряпкой. — Хе... Шустрик-то какой... Глаз, да глаз за ней. – фыркнул он и дальше продолжал ковыряться, пока внезапно не спросил — А почему Авам то? Адамс покосился на Алису, которая теперь нехотя уселась на корточках у ворот, обняв Боню за шею, и с некой скрытой угрюмостью смотрела на них. — Да не знаю я... — вздохнул он, снова углубляясь в механику. —Так вот просто повелось с первых дней. Потом, как я ни пытался поправить, она всё равно Авамом меня зовёт. Букву «Д» она вроде выговаривает в других словах. А тут нет. Видимо, так в голове у неё уложилось раз и навсегда. Первое, детское впечатление, так сказать. — Ну, Авам... — протянул Миша, подразнивая. — Я вижу ты давно смирился. Звучит даже солидно. Тебе идёт, братан. —Он бросил взгляд на обиженно сидящую парочку. — А ей, гляжу, не очень нравится, что ты её волчью волю ущемляешь. — Ей много что не нравится. — буркнул Адамс, откручивая очередную деталь. — Но если её отпустить одну, она либо в чей-то огород ворвётся, либо с кем то подерëтся, либо ещё какую-нибудь ещë дичь учудит. Лучше пусть тут скучает. Безопаснее. Алиса, услышав это, громко фыркнула и повалилась на бок, притворяясь спящей, но один глаз её оставался приоткрытым, следил за ними. Боня, недолго думая, улеглась рядом, положив морду ей на талию. — Ну, ладно... А-вам. — снова рассмеялся Мишка. – Давай, крути свою гайку, а я пока поставлю.... Ну ты понял… как его там…домкрат! Во! — И не смотри так на меня.— добавил бородач в сторону Алисы. — А то и тебе работу найду. Ключи, например, подавать. Девушка в ответ лишь прикрыла глаза, делая вид, что крепко спит. После получаса возни в машине, они перешли на зимнюю резину. Адамс подозвал к себе свою "помощницу", не отводя рук и глаз от шурупов диска. — Алиса, иди сюда. Принеси из холодильника бутылку воды. Но услышав громкий хруст, он резко обернулся. Алиса грызла сочное яблоко. Его брови нахмурились. — Откуда у тебя яблоко? Где взяла? Алиса без капли стыда указала поворотом головы на противоположный двор, за дорогой. За высоким забором из профнастила произрастала раскидистая яблоня, пару веток которой, вылезали за пределы двора, маняще дразня сочными, розоватыми, осенними плодами. — Ну посмотрите на неë, все таки смылась, чертовка, хах! — раскатисто хохнул Миша, ударяя себя по бедру. А Адамс не смеялся — Алиса, Я кому сказал, не выходить за дорогу, а? Почему не послушалась? Она тихо заскулила, извиняясь. Но было видно, как сквозь мутную плёнку пакета, что в тайне души она совершенно не раскаивалась. Миша приобнял ребёнка с ухмылкой под бородой — Ну Адамс, ну чë ты.. Она же далеко не убежала. И ты как будто яблоки с соседских дворов с детства не пиздил. Что ты её за яблоко отлупить собрался? Тогда хреновый из тебя психолог, ха. Вествуд сжал переносицу, всё таки выпачкав лицо в мазуте. — Я психиатр, Миш… — потом глянул на дикарку — Ладно... Алиса не уходи. Сидеть тут. А сейчас, принеси воды из холодильника. Она, кивнув, быстро шмыгнула в дом. Адамс покосился на друга, но не смел сдержать маленькую улыбку — Ох Михайло, с тобой я её только расповажу... И не матерись перед ней, а то ещё подхватит от тебя, а мне потом разбираться. — Првх… — Конечно, конечно...как скажешь.. Как ска-а-а-жешь~... — напевал он, проверяя масло и не обращая абсолютного внимания на жужащего комара по имени Адамс. … — Алиса! Ëпрст! — крикнул Адамс, останавливая беглянку второй раз за сорок минут. – Миша, я не могу! Ради Бога, займи еë… — Ох ладно… А ты справишься? — Да, вполне. Я тут докручу последний диск, руки отмою от масла и заберу еë. — Пошли, пусть у меня в гаражном хламе коробки таскает. — сказал он, уводя девочку на дело. — Да, иди, главное, не довели её до разрыва спины. Или себя, там уж как пойдёт... Ну вот, проведя Алису за бок, Миша начал давать ей ЦУ, показывая какую груду коробок нужно отодвинуть или перенести в другое место, а сам пошёл копаться в хламе под верстаком, шурша различными железяками. — Миша… — Позвала Алиса. — А-а-а? Щас повернусь. Ты всё? — Миша-а-а… это? Ложить.. Где? — Что там у тебя — спросил он, оборачиваясь. И замер. Посередине гаража стояла его худенькая, хрупкая на вид подопечная. В каждой руке она держала по старой, ещё советской сборной гантели. По пятнадцать килограмм каждая. Тридцать килограммов общего веса. Она сама весила всего сорок пять. А она стояла спокойно, не дрожа, не кряхтя, просто крепко сжимая ручки и ожидая указаний, куда это богатство деть. — Алиса, мать твою... — выдохнул Миша, подскакивая, и ударился об верстак — Ай Блять! …Фц…Быстро положи! Вниз! Вниз! Аккуратно! Алиса опустила гантели на пол, не понимая, чего это он так засуетился. Ну, тяжеловато, конечно, но... подъёмные же. — Хорошо, — выдохнул Миша, потирая шишку на затылке. — Больше не бери без моего разрешения, поняла? А то ты спину себе надорвёшь... Она у тебя одна. — Надо... рвешь? — повторила она, наклонив голову, пытаясь понять незнакомое слово. Язык постоянно подкидывал новые загадки. — Сломаешь спину. — Миша показал рукой на поясницу, резко согнулся, изобразив боль. — Болеть будет. Больно. Очень. Поняла? — Нет больно. Нет. — Алиса мотнула головой, потом её глаза сверкнули упрямством. — Я нет больно. Я держать... И она снова, демонстративно, не спрашивая разрешения, нагнулась и резким, тренированным движением подняла обе гантели. Стояла с ними, глядя на Мишу с вызовом: «Видишь? Могу!» — Упрямая какая, — Миша не мог сдержать восхищённой ухмылки. Он покачал головой. — Вы посмотрите только на неё? Пхах... Ладно, коли такая сильная, — он махнул рукой в угол гаража. — Вон в тот угол положи. Рядом со старым аккумулятором. Алиса послушно, гордо выпрямив спину, пронесла гантели через весь гараж и аккуратно поставила их на указанное место. — Ну и силушка у тебя! — искренне восхитился Миша. — Мне казалось, тебя пополам кирпич один сломает, а оказывается вон оно как... Кремень-девка. Азарт разгорелся. Мише захотелось проверить границы. — А ну-ка, иди сюда… — он снял с старого грифа штанги, которым пользовался , когда был молодым, несколько блинов, оставив в сумме с грифом двадцать пять килограммов. — Смотри, как надо. Лечь. Спину прямо. Взять. Я буду считать и страховать, поняла? Он показал движение один раз, второй раз. Алиса, внимательно изучив, тут же улеглась на старенький топчан, покрытый кожзамом. Миша встал у головы, на всякий пожарный. — Начали. Раз! Два! Три! Четыре!.. Она поднимала штангу чисто, без рывков. Сосредоточенно, чуть нахмурив брови. Её мышцы, не такие массивные, как у тренированных мужчин, но жилистые и привыкшие к взрывной, дикой работе, перекатывались под тонкой бледной кожей. — ...Десять! Одиннадцать! Пятнадцать!!! Стоп! — Миша даже присвистнул. — Отдых. Но Алиса, отдохнув минуту (даже не спросив разрешения на паузу), снова взялась за гриф и, без команды, выжала ещё пять раз. Медленно, но уверенно. Тягать железяки это что то новое… — Алиска! Да ты у нас силачка! Ха-ха! — Миша уже не скрывал восторга. Глаза его горели. И в этот момент в дверях гаража выросла суровая фигура Адамса. Он только что закончил мыть руки под краном на улице и вошёл, привлечённый шумом. — Че это ты тут так распрыгался? — спросил он, переводя взгляд с раскрасневшегося Миши на Алису, которая только что села на топчане, вытирая пот с шеи. — Прикинь, твоя девочка, — выпалил Миша, тыча пальцем в сторону штанги, — по пятнадцать килограммов одной рукой удерживает! Тридцать носит! И двадцать раз по двадцать пять выжала! Это больше половины её веса, Ахереть! — Ты чё её гантели заставил таскать? — глаза Адамса сузились, голос стал тихим и опасным. — Так ещё и штангу жать? А вдруг она надорвётся? Ты с ума сошёл?! — Во-первых, не я, — Миша поднял руки в защитном жесте. — Она сама взяла. Я просто подошёл, а она уже эти чугунные гири в руках держит, как игрушки. Во-вторых... я просто проверил. Чисто из спортивного интереса. И страховал! И я не имбицил, что бы ей нереальные веса давать, ты что!? — Ох, господи... — выдохнул Адамс, массируя бедную переносицу, но голос его уже не был гневным. Он устал. Он признавал правду. — Такому, как ты, её доверять нельзя... И вообще... Она же десять лет в лесу прожила. Конечно, у неё сила есть. Ты думаешь, я преувеличивал, когда говорил, что чтобы её удержать в центре, требовалось минимум трое человек? Миша присвистнул. Алиса, глядя на них, тихо издала короткое, довольное урчание. Она не понимала всех этих разговоров о килограммах и подходах, но чувствовала одно, что Миша прыгает от счастья, когда она поднимает железяки. Забавно. — Ладно, — подвёл черту Адамс, подходя к Алисе и протягивая ей руку. — Вставай, силачка. Пойдём руки мыть. И не бери больше ничего тяжёлого без меня… – Урф.. Нет.. *** Одним смуглым утром Адамс встал с ощущением, будто его переехал грузовик. Голова гудела, кости ломило, а в горле прорастали колючка. Он списал всё на усталость, недосып и утренний сухач. "Просто головная боль, — убеждал он себя, наливая кофе дрожащей рукой. — Переработал. С Алисой, с бумагами...Щас кофе вернёт меня к жизни" Он выпил обезболивающее, с трудом проглотив таблетку через начинающуюся боль в горле, накормил Алису (она, кажется, заметила его вялость и смотрела на него пристально, но молча), встретил на пороге Тамару Семёновну с кратким инструктажем и натянув пальто поверх давящей слабости в теле, отправился на работу. В кабинете он продержался часа два, пытаясь вникнуть в отчёты, но буквы расплывались перед глазами, растворяясь в шмыгающем носе. Когда зашла Соня с папкой документов, она сразу нахмурилась. ––Ты чего такой бледный? Зелёный вообще. Заболел, что ли? Вествуд, шмыгая носом, который начинал предательски закладывать, махнул рукой — Похоже...хрх.. Простудился где-то. —А чё на работу пришёл тогда?! — её голос стал резким, как у какой-нибудь школьной медсестры. — Ты же ходячий рассадник! Коллегам зараза не нужна, да и пациентам тем более! — Я с утра не понял... Не кричи. — пробормотал он, потирая виски. — Думал, просто слабость от мигрени. Таблетку выпил и в путь. И некогда мне валяться, Сонь. Дел тут куча, приёмы... — Ой, прямо! — она с хлопком поставила папку на его стол. — Ты словно ходячая бацилла, я тебе серьёзно. Иди домой. Сейчас же. Адамс замялся. В голове пронëсся календарь из неотложных дел, планов, оформления документов, записей, приëмов сегодня... и Алиса. Заразить её не очень то и хочется. — Иди, я сказала, — настаивала Соня, уже не спрашивая, а приказывая. — Я всё заведущей передам, что ты болеешь. Пусть передвинут твои приёмы. — Ну нет... — он попытался возразить, но голос сорвался на хрип. — Мне крайне невыгодно болеть. Я и так полнедели дома с Алисой, а люди ждут, я… — Без я! — перебила она, скрестив руки. — Будешь упираться, я Андрею всё расскажу. Уж этот-то индивид тебя отсюда быстро выпихнет, хоть за ноги вытащит. Мысль об Ермышове, который не стал бы церемониться, заставила Адамса поморщиться. Но он нашёл последний аргумент: — Но у меня сегодня... одна пациентка должна прийти. Она ждёт. Шизофрения, сложный случай… Соня закатила глаза. — Эта не та ли, которая борщ со своими месячными сварила и детей этим же накормила? Оставь этот случай Андрею, а то он мне все уши прожужжал, что ему ничего удивительного не попадается. Пусть поработает. Он соскучился по настоящему вызову, точнее по жëлтому дому. А ты марш домой. В постель. Чай с мёдом. Ты вялый, как.. как не знаю что. Так ты пациентам не поможешь. Шуруй. — Но женщина ко мне лично пришла.. Точнее её родственники... Это же не бесплатно... Им нужен лично я. Соня закатила глаза, уже толкая доктора к двери — О боже… Ты всё продолжаешь нелегальные приёмы проводить? Бюрков тебя же повесит, если узнает. И вообще, какого Фрейда, она у тебя здесь консультироваться собралась, в реабилитационном центре!? Ей бы по-хорошему у психбольницу. — Да не могу я закончить принимать людей! Они сами идут… и я сказал.. Родственники женщины ко мне еë проталкивают… — Хорошо, допустим.. Ну так позвони, что приболел и всё... Или хочешь, я позвоню? В книжке номер есть? Адамс понял, что сопротивление бесполезно. Да и силы действительно на исходе. Мысль о собственной кровати становилась всё заманчивее. — Да, есть. — сдался он. — Ладно. Позвони, если что… — Не "если что". Я напишу тебе вечером, чтобы проверить, жив ли. – пообещала Соня, уже передавая ему саквояж. — И передавай привет Алиске от меня. Слабый намёк на улыбку мелькнул на лице главврача. Ведь когда всë успело так перевернуться, что теперь он слушается свою помощницу, которой когда-то преподавал? Ох как же быстро летит время и как же сильно изменились их отношения к друг другу. Но это и не плохо. Есть на кого опереться. Он кивнул и, пошатываясь, вышел из кабинета, оставляя за собой шлейф из вирусов и профессиональных забот, с которыми ему теперь предстояло справиться. Перед тем как прийти домой, он заехал в аптеку. Купил: жаропонижающее, капли в нос, пачку обезболивающего и упаковку одноразовых масок. Минимальный набор, но на первое время хватит, пока других симптомов не наблюдалось. Перешагнув порог дома, он первым делом натянул маску. Привычный запах дома теперь казался чужим и душащим из-за заложенного носа. В гостиной его встретила спокойная атмосфера: Тамара Семёновна, сидя на диване, сосредоточенно заплетала на голове Алисы длинную, ещё неуклюжую, но уже довольно крепкую косу. Алиса сидела смирно, что было удивительно, и что-то тихо по волчьи бубунела себе под нос, убаюканная ритмичными движениями рук и картинками телевизора. Услышав шаги, она тут же дёрнулась с места, с ещё не законченной, полурасплетённой косой. Её лицо озарилось привычной радостью, и она, не раздумываясь, кинулась к нему, чтобы обвить руками и ткнуться лицом в грудь. — Алиса, нет! — его голос прозвучал резко, хрипло из-под маски. Он выставил перед собой руки, создавая барьер. — Нельзя. Не подходи. Не обнимай меня. Я болею. Понимаешь? Болею. Это плохо. Нет. Она замерла в двух шагах, её руки опустились. На лице отразилась буря эмоций: недоумение, троечка обиды и зарождающееся беспокойство. Его отвержение, да ещё и в такой резкой форме, было для неё ударом. Она увидела маску на его лице. Эту странную, пугающую тряпку. И её нос задрожал, пытаясь уловить носом запах болезни. Тамара Семёновна, не теряя спокойствия, поднялась с дивана, всё ещё сжимая резинку для волос. — Погоди же ты, дитë... — сказала она твёрдым, но не грубым тоном. — Дай завяжу хоть, а то расплетутся все мои труды. Подойди сюда. Алиса, почти не слушая, уставилась на Адамса, ища в его глазах объяснение. Он, превозмогая слабость, попытался смягчить взгляд. — Правда, Алиса. Я болен. Если обнимешь, ты тоже заболеешь. Будешь плохо себя чувствовать. Иди к Тамаре. Дай доделать. Потом... потом я тебе всё объясню. Она медленно, нехотя, отступила назад, к дивану, позволяя няньке усадить себя и снова взяться за растрёпанную косу. Но её взгляд не отрывался от Адамса. В нём читался немой, болезненный вопрос: "Почему ты отталкиваешь? Почему не даёшь прикоснуться? Что случилось”? Адамс, чувствуя, как слабость одаливает его, жестом показал Тамаре, что идёт наверх. — Лягу... — хрипло бросил он. — Если что, стучите..гмх...температура, кажется, поднимется... — Идите, идите, Викторович. — кивнула Тамара, ловко закручивая кончик косы в резинку. — Мы тут справимся. Алиса, сиди смирно. Видишь, человеку плохо. Надо дать ему отдохнуть. Алиса сидела смирно, но её спина была напряжена, а глаза, полные немой тревоги, проводили Адамса до лестницы. Звук закрывающейся двери его спальни прозвучал для неё почти приговором. Её Вожак отступил в свою комноту, закрылся, отгородился этой страшной тряпкой. И она не понимала правил этой новой, странной и пугающей ситуацией под человеческим названием "не трогай, я болею". Единственное, что она уловила: ему плохо. И её не пускают. Это было не хорошо. Очень не хорошо. Пока Тамара Семёновна пыталась занять девочку то пазлами, то рисованием, то даже лепкой, она лишь механически выполняла действия. Её мысли и всё внимание были прикованы к потолку. Алиса то и дело поднимала голову и тихо, жалобно скулила, как щенок, запертый за дверью. Потом не выдержала и начала ходить на четвереньках по первому этажу, описывая беспокойные круги от кухни до гостинной и обратно, всем своим видом излучая тревогу. Её нос постоянно был приподнят, как будто она пыталась уловить малейшие изменения в запахе дома. Запахи болезни, слабости, наступающей смерти. *** Не нравиться мне это... Мфф...Авам плохой.. Слабый.. Это не хорошо.. Плохо плохо. Кровью вроде не пахнет – значит не ранен. Ходит медленно, но не хромает. Нет вывиха или сломоной кости. Тоже хорошо. Болеет он.. Я знаю, что это такое – болезнь. Сама болела много, особенно в детстве когда привыкала жить в холоде зимы. Сопли, кашель, слабость. Всë это мне известно. Но он ушëл. Даже не хочет чтоб к нему прикасались. Как же он выздоровеет без заботы? Как то подозрительно. Ох.. Нет.. Неужели он.. Он умирать собрался?! Вот и ушёл от меня? Звери уходят умирать в одиночестве. О нет нет... Нет! Я не хочу его терять. Он.. Он мой главный источник еды, безопасности и заботы... Я люблю его и он меня. Не хочу его терять. *** Даже ужин, обычно радостное событие, не привлёк её внимания. Она лишь поклевала вилкой предложенную пищу, отодвинула тарелку и снова уставилась в пустоту в направлении лестницы. — Алиса, поешь нормально, — уговаривала Тамара. — Адамсу будет спокойнее, если ты будешь сыта. Но слова были пустым звуком. Для Алисы сейчас главная задача: быть рядом с ним. Как только ужин был условно окончен, а Тамара отвернулась, чтобы убрать со стола, Алиса сорвалась с места. Не побежала, а поскакала на четвереньках и быстрыми, ловкими движениями взметнулась по лестнице на второй этаж и оказалась перед его дверью. Она начала стучаться, дëргать ручку и царапаться в дверь. Сначала осторожно, потом всё настойчивее, сопровождая это тихим, но пронзительным скулением, полным недоумения. Почему ты там один? Почему меня не пускаешь? Ты ранен? Ты умираешь!? Мне нужно быть рядом! Звук царапанья и волчьего плача донёсся до кровати, где Адамс, в полубреду от поднимающейся температуры, лежал, уставившись в потолок. Этот звук пронзил туман в голове острее любой боли. Он знал, что это прийдёт. Знал, что беспокойство дикарки сильнее любых объяснений. — Алиса, —попытался он крикнуть, но голос вышел сиплым. — Стой... Нельзя… дай поспать… Но царапанье не прекращалось. За дверью послышались шаги Тамары и её приглушённые уговоры — Алиса, перестань, дай человеку отдохнуть... Вествуд приподнялся. Он понимал, что не сможет её игнорировать. Она либо сломает дверь (в переносном, а может, и в прямом смысле), либо доведёт себя до истерики. Её беспокойство было таким же симптомом, как его жар. Собрав остатки сил, он подошёл к двери, но не открыл её, а прислонился лбом к прохладному дереву. — Алиса, — сказал он громче, сквозь дверь. — Слушай меня. Я здесь. Я жив. Но я болен. Если ты войдёшь, ты тоже заболеешь. Понимаешь? Ты будешь болеть. Мне будет от этого ещё хуже. Потому что я буду волноваться за тебя. Я устал. Я спою. Иди вниз. Или спи в своей комнате. Утром... утром мне полегчает и я посмотрю, как ты. Из-за двери на мгновение воцарилась тишина. Царапанье прекратилось. Потом пронеслись тихие шаги, удаляющиеся по коридору. Он отполз обратно к кровати, сражённый и болезнью, и маленьким чувством вины. Он защищал её, как мог, по-человечески. Внизу няня, наконец, уговорила Алису лечь на диван в гостиной, укрыв её тем самым серым пледом. Но девочка не спала. Она лежала, уставившись в темноту, и тихо, почти беззвучно, скулила, прислушиваясь к каждому шороху сверху. А женщина взяла свои вещи и поехала домой, выключив свет во всём доме. Утром Адамс, чувствуя, что жар спал и ломота в теле отступила, хоть и оставив после себя слабость и заложенность носа, спустился вниз с маской на лице. Он двигался медленно, держась за перила. На кухне он вскипятил чайник, дабы разбавить в нëм препарат. Едва он поднёс чашку к губам, как из гостиной метнулась тень. Алиса подбежала к нему так стремительно, что едва не сбила с ног. Её глаза, широко раскрытые от беспокойства, бегали по его лицу, изучая каждую черту. — Авам! Авам!? — её голос звучал резко, тревожно. — Больно? Ты больно? Где? — Её руки взметнулись, желая потрогать его, ощупать, найти рану или источник боли, но замерли в воздухе, вспомнив вчерашний запрет. Вместо этого она щупала воздух, как бы сканируя. — Всё уже лучше, — хрипло успокоил он её, делая глоток воды. — Голова не так болит. Просто слабость. Но она его не слушала, точнее не все слова понимала. Она схватила его за рукав пижамы и потянула в гостиную. — Лежать! — приказала она своим корявым языком, но невероятно твёрдым тоном. — Спать! Он, слишком слабый, чтобы сопротивляться, позволил ей себя усадить, а потом и уложить на диван. Она схватила с кресла свой серый плед и с серьёзным видом укутала его с ног до головы, оставив снаружи только голову. Её движения были неуклюжими, но исполненными такой сосредоточенной нежности, что сам больной удивился. — Есть, — объявила она и, прежде чем он успел что-то сказать, рванула на кухню. Алиса вернулась. Не с крошечной тарелкой. Она буквально вынесла в руках почти всё содержимое холодильника, которое смогла унести за раз: кусок сыра, батон колбасы, йогурты, остатки вчерашней курицы, кастрюлю с борщëм, яблоко и даже пачку масла. Всё это было скинуто на журнальный столик перед диваном с таким торжествующим видом, будто она принесла самую ценную добычу после удачной охоты. — гГр есть! — скомандовала она, указывая на эту импровизированную добычу. Адамс, глядя на это ассорти, не мог не рассмеяться, хотя смех тут же перешёл во влажный кашель. Это была самая странная, самая дикая и самая искренняя забота, которую он когда-либо получал. Он приподнялся на локте. — Спасибо, волчонок, — прошептал он. — Но так много... Давай ты поможешь мне выбрать? Она кивнула, села на пол рядом с диваном и, тщательно обнюхав каждую позицию, протянула ему сначала холодный кусок жареной курицы (мясо для силы!), потом сыр и, в конце, яблоко (видимо, для разнообразия). Бедняге Адамсу пришлось встать с дивана, не смотря на возмущение дикарки и погреть предложенную еду, а потом и есть под её пристальным, одобрительным взглядом. .... ... В конце вечера второго дня, Вествуда вдруг свалила жуткая слабость с температурой под 38 в перемешку. Что для мужского организма было особенно тяжело. Делать нечего и он решил позвонить соседу — Алë Миш, ты дома? — Да нет ещё.. Вон скоро поеду, осталось в душ только сходить после работы, а то я весь в мыле и цементе. А чë? Что с голосом? — Я заболел... Температура 38. Купишь мне уколы? Название я тебе напишу. АПЧХИ!!.. И деньги отдам. — Да без б.. Тебе помочь уколоть или сам справишся? — Я хотел бы.. Но не дотянусь. Ты умеешь их хоть ставить? — Ну щас ролик в инете гляну ... —.... — Ха-ха...да я ж пошутил!..............Или нет… ? — Бедная моя задница... — восплакал Адамс,потирая горячий лоб. …. .. . Пройдя домой, Миша зашёл в спальню больного — Давай снимай штаны мухэ-хэ-хэ.. — А можно так не ржать? А то мне уже страшно. — слабо огрызнулся усатик, располагаясь животом на матрасе. Набрав укол, Миша склонился над белëсой пятой точкой, протирая будущую мишень ваткой — Расслабь булки, а то игла сломается. — Приказал он и быстрым, уверенным движением вогнал иглу в верхний правый квадрант ягодицы. Тот взвыл от боли. — Тише, не ори, как раненый зверь! Я правильно уколол. — фыркнул Миша, медленно вводя препарат. — Сейчас Алиса услышит и дверь выломает, подумает, что я тебя тут режу. — А-а... Это такой болючий препарат или твоя рука?.. Блять! .. — шипел Вествуд в подушку. — Даже не знаю, что больше убило меня сейчас... — Ой не драматизируй, сопля. Я жене своей уколы ставил, вообще-то. Так что опыт есть. — Ты можешь пока занять Алису? Ну или покормить, если тебе не трудно... Мне кажется, она сегодня почти не ела. Еда в холодильнике есть. Я пока расхожусь с болью в заднице... Миша хмыкнул, выкидывая шприц — Когда мне платить будешь а? Охх..Побуду нянькой. Опять... А ты ходи с болью в заднице и радуйся, что по-крайней мере это боль от укола.. Эх…Бедные геи, небось каждый день ... — Заткнись! АПЧХИ!! — Прервал его Адамс. — Во! Правда!! И бацильник свой проветрь. — посоветовал Миха, указывая взглядом на окно, закрывая спальную дверь, и внезапно споткнулся об Алису — О блять! Ë моë.. Алиса, не сиди на полу. Раздавлю же, если упаду на тебя. Пойдём лучше есть. — Он потянул её за рукав. — Пошли.. Я его уколол. Он болеет. Идëм. Идëм. Она не двигалась, уставившись на него своими тёмными, подозрительными глазами. В них читался немой вопрос: Что ты с ним сделал? Почему он кричал? — Не смотри так на меня, — отмахнулся Миша, понимая её немой укор. — Я ничего плохого ему не сделал, правда. Так, уколол, чтоб быстрее выздоровел. Пошли есть, а то он скоро сам спустится, а мы тут с голодухи умираем. Упоминание, о том , что Адам может и сам спуститься, подействовало. С рычанием, которое выражало скорее сомнение, чем злость, Алиса отошла от двери и нехотя поплелась за Мишей на кухню. — Так, Алиса... — Миша растягивал слова, открывая холодильник с видом полководца, осматривающего запасы перед битвой. — Мне он сказал, что у вас тут еда есть... Холодильник встретил их почти пустотой. На полках лежали остатки колбасы, кусок сыра, два помидора и коробка яиц и пару бутербродов с остатками супа в небольшой кастрюльке. — Пу-пу-пу... — разочарованно выдохнул Михаил и почесал затылок. — Ладно, тут делать нечего... Ну разве что ради яичницы. А что у нас тут в морозилке? – и распахнул дверцу морозильной камеры, и его лицо озарилось.— О! — воскликнул он с триумфом, доставая пакет. — Алиса, ты будешь пельмени? Она медленно повернула голову, её брови поползли вверх в немом вопросе. "Пельмени?" Слово было новым. Запах морозильника не сулил ей что-то многообещающего. — Ох, — удивился бородач, и в его голосе зазвучали ноты драматического удивления. — Ты что, не знаешь, что такое пельмени? Да это же шедевр любой кухни! Вселенское изобретение! Раз Адам тебе их не готовил, то я возьму эту ответственную роль на себя и познакомлю тебя с ними. — Он говорил так, будто речь шла о задаче государственной важности, а не о варке полуфабриката, даже руку на грудь положил. Следующие двадцать минут кухня наполнилась звуками кипящей воды, стука ложки о кастрюлю и тихого подпевания Миши себе под нос. Алиса сидела на стуле, заворожённо наблюдая, как белые комочки пляшут в кипятке, превращаясь в нечто съедобное. Запах варёного мяса и теста заводил любопытство. Когда большая тарелка дымящихся пельменей была поставлена перед ней. Миша щедро полил на них майонеза ( всё что он нашëл), она на секунду замерла, обнюхивая. Потом, осторожно, взяла один пальцами, обожглась, фыркнула, но всё же отправила в рот. Её глаза округлились. Сочетание мягкого теста, сочного фарша и жирного майонеза оказалось довольно сносным. Это было... совершенно новое. И невероятно вкусное. Больше она не ждала. Схватив ложку, которую Миша предусмотрительно положил рядом, она принялась есть. Миша, наблюдавший за этим с довольной ухмылкой, сидя напротив со своей порцией, кивнул.— Ну что, шедевр? Одобряешь? Алиса, облизывая ложку и всё ещё с блаженным выражением лица, медленно и довольно кивнула ему в ответ. — Выф.. Спустя пару минут на кухне послышались медленные, неуверенные шаги. На пороге появился Адамс, бледный, с запавшими глазами, но уже более-менее в сознании. Он двигался странной, хромой походкой. Миша, доедая последний пельмень, кивнул в сторону плиты. — Братишка, я тебе покушать принёс.. Тфу! То есть приготовил. Вот, пельмени в кастрюле, ещё тёплые. Подкрепись, силы нужны. Я у тебя конечно поужинаю. Плата за няньку. — Да ешь. Спасибо...— хрипло ответил Адамс, шмыгая носом и делая осторожный шаг в сторону плиты. Наложив небольшую пригоршню пельмешек (есть из-за болезни совсем не хотелось), он направился к столу. — Я щас... только сяду…— Он медленно, с величайшей осторожностью, начал опускаться на стул. Но в момент, когда его больная ягодица коснулась жёсткой поверхности седалища, по его лицу пробежала судорога. Он тихо вскрикнул, резко прервавшись на полуслове — М-фф √\√ ! — Настолько болючий? — спросил Миха. — Как видишь... — вздохнул Вествуд, отправля вилку с наколотым пельменем в свой рот. — Зато он меня быстро на ноги поставит. Два три дня и всë… Дикарка снова зарычала, на этот раз тише, но с явным неодобрением, бросив взгляд прямо на бородача. Ведь Миша уколол его, а теперь ему больно. — Да не смотри ты на меня. Адамс, скажи ей. — жаловался Миша, но в его глазах мелькнула виноватая усмешка. — Это лекарство так работает. Зато теперь он поправляется, видишь? Не такой зелёный уже. — Да — подтвердил Адамс, пытаясь улыбнуться Алисе и сгладить ситуацию. — Всё в порядке. Просто... укол. Потом пройдёт. Не дуйся, волчок — Сказал Адамс и вяло потрепал её по волосам, чувствуя, как слабое, тёплое облегчение разливается по его телу. Наверное, лекарство действует... Алиса, наслаждаясь лаской, уже предвигалась к нему ближе, но он быстро её прервал. — А теперь дай поесть моей израненой заднице. Хорошо? Кыш-кыш... Я же болею. Забыла? Не обнимать. Она хмыкнула и, убедившись, что он более-менее устроился, отошла, унося свою тарелку мыть в раковине. — О? Она уже тарелки мыть умеет? Самостоятельная какая. — А ты думаешь, чем я с ней на домашнем этапе занимаюсь? Вот учу навыкам самообслуживания. *** Прошло пару дней. Вечер, я сижу в зале... Авам спит на диване. Он храпит из-за заложенного носа. Из еды в холодильнике только бутерброды, которые он едва смог нарезать утром. Что ж он до сих пор такой бледный и вялый? Уже как третий день... Гррр плохо плохо. Еды в холодильнике совсем немного. Сил у него нет, чтобы принести мне еду из магазина... Уколы эти не помогают фр! Целый день в этой странной маске, чуть ли не спит в ней. Бедный... Шурша руками в морозилке, я нашла множество пакетов с замороженным в лёд мясом и фаршем... Вытащила и положила в раковину. Пусть тает. Но разве с таким вот мясом он получит много сил для выздоровления? Почему-то я думаю, что нет.. Оно же.. Ну не свежее, мëртвое, как сосулька... Оно не мягкое, не парное с кровью? Какой от такого может быть тёплый сок жизни? Я уверенна, съел бы он свежую сырую свежатинку, то сразу бы на ноги стал. А так он одними чаями с мëдом питается... Фр.. Ему мясо нужно.. С кровью и сукровицей. Я посмотрела в окно, которое отражало на тёмном ночном фоне мою физиономию. В голову залезла неплохая мысль: Добыть свежатинки для Авама. Как раз в конце улицы есть птичий двор с упитанными гусями, утками и курочками. Решено. Я знала, что Авам закрывает дверь и наружную калитку железными длинными палочками с фигуристыми наконечниками – "ключи". Обычно вешает их на крючок около зеркала в прихожей. Поднявшись на ноги, я бесшумно прошла туда. Пальцы быстро нашли холодное металлическое колечко с ключами. Я видела, как он открывает и запирает двери сотни раз. Тут нет ничего сложного: вставил в дырку, повернул и всë. Босые ступни ступили на улицу и холодный ночной воздух осени ударил в лицо. Я встряхнулась всем телом.... Морозно. Скоро конец осени. Брр... М-да немного отвыкла я уже от холода, живя круглый год в тепле людских зданий. Если бы жила на улице со стаей, то тело успело бы подпривыкнуть к ночному холоду. Но это сейчас не важно. Важен план. Пальцы быстро отдернули засов железной калитки и она поддалась с неприятным скрежетом. Я принюхалась. Ночь была яркой от полной луны и безмерно тихой. Пахло дымом, сырой землёй и далёкой рекой. Я опустилась на четвереньки. Так незаметнее, тише и привычнее. Моё тело слилось с тенями заборов. Уши ловили каждый шорох: дальний лай собаки, скрип ветки. Я знала дорогу. Я видела тот двор с высоты дерева у Миши. Мне нужно было быть быстрой, тихой и точной. Одна птица. Всего одна. Самая жирная. Одним прыжком, одной хваткой. И назад. Чтобы Авам проснулся и получил свой целебный, тёплый, кровавый завтрак. Мой человек ждал лекарства. Дойдя до желанного двора с высоким забором из металлического профнастила, я замерла в тени, продумывая, как можно тихо и незаметно прошмыгнуть внутрь. Взобраться и перелезть его возможно, но не бесшумно. И травмоопасно. Я знаю такие заборы. У них очень тонкий и острый верхний край. Порежусь, пролью кровь, и хозяев дома разбужу. Плохо. И, как назло, никаких высоких деревьев рядом не росло, чтобы по его веткам перемахнуть через забор. Да даже если бы я и перемахнула, то ещё неизвестно, с каким успехом смогу из него удрать обратно с тяжёлой, бьющейся птицей в зубах. Я могу вообще не выбраться. И тогда всё. Считай, смерть. Одно радует: собаки там нет, не живёт. Жила бы давно залаяла бы на мой запах ещё на подходе. Или спит? Да.. Может быть и правду крепко спит. ТЦ.. Не понятно ничего… Я села на холодную землю, вздыхая от раздумий. Внезапно в голове прозвучал тихий, но очень чёткий голос: не бери ничего у людей. О, мать моя волчица… что же я делаю? О чëм думаю? Я тут же вскочила на четвереньки и встряхнулась всем телом. Нет-нет-нет! Я не должна лезть во двор к людям и тем более грызть их зверьë! Это против наших, молчаливых, но железных правил стаи, которые я усвоила ещё щенком. Люди... они же мстят. Жестоко мстят за любую, даже малейшую животинку из своего стада. Могут выследить, могут застрелить всю стаю вместе с новорожденными щенками за одного тщетно ворованного кролика... Они не прощают. Их месть это железная палка, которая убивает издалека, не давая почти и шанса на спасение или железные пасти, которые хватают за лапу, с треском ломая даже самые крепкие кости. Пф... Выф... Плохо. Очень плохо. Нельзя, нельзя у людей ничего брать. Они отомстят. Они пойдут по запаху, следам и найдут моё с Авамом логово. И побьют нас... Или меня вообще застрелят. Нет. Нельзя. Нельзя. Нет. Я не буду воровать у людей. Это слишком опасно. Для нас обоих. Но мысль о том, что Авам слаб и ему нужно свежее мясо, не отпускала, присосавшись к моему уму как надоедливая пиявка. Но Аваму же нужно мясо…Тогда... тогда другой путь. Пойду лучше в ближайший лесок, на опушку. Там, может, наткнусь на кого-то: на зайца, на спящую птицу... Хотя мало вероятно. Звери осенью осторожны, ночь, да и лесок тот маленький, давно обжитый по окраинам людьми. Но это лучше, чем навлекать беду на дом. Я развернулась и, уже не скрываясь, быстрым, лёгким бегом трусцой на двух ногах помчалась прочь от соблазнительного двора, в сторону чёрного силуэта леса на окраине посёлка. Ночь стала ещё холоднее, но внутри горела решимость. Я не принесу ему проблем, я принесу добычу, добытую безопасно, по-волчьи. Или не принесу ничего. Но не стану причиной новой беды для моего человека. Лес встретил меня тишиной и прелым запахом гниющих листьев. Я встала на четвереньки, глубоко втянула носом воздух и замерла, превратившись в тень среди стволов. Охота началась. Тихая и, возможно, безнадёжная. Я двигалась бесшумно, ступая костяшками и босыми ступнями на сырую подстилку. Ухо в безмолвном воздухе ночи то и дело ловило редкие, едва уловимые звуки: шелест мыши под корягой (мелочь, не стоит сил), далёкий хруст ветки (возможно, ёж, тоже не добыча). Часы тянулись. Холод пробирался под ткань пижамы и щипал босые ноги. Пришлось при ходьбе, каждый раз поднимая ногу или руку, сжимать пальчики, чтобы обеспечить их кровотоком, не давая быстро онеметь. Свернулась под густым кустом, пытаясь чуть согреться, и чувствовала, как разочарование и беспомощность грызут меня изнутри сильнее любого холода. Не получилось. Ничего не нашла. Вернусь с пустыми руками. Жаль… Я пытаюсь идти дальше, но всë так же встречаю на своëм пути ничего. Пустой лес.. мëртвый.. одни мыши, да ëжики бродят по ночам. Больше никого нет.. грр. Ну правильно, рядом с людьми много дичи не водится. А это немногое сейчас спит.. На что я надеялась? Я развернулась и побрела обратно, к огням посёлка, волоча ноги по мёрзлой земле. Пижама промокла от росы и прилипала к телу, усугубляя холод. Дошла до знакомой калитки и закрыла, также поступила и с входной дверью, заперев её на ключ, чтоб никто из чужих ночью не пришëл. Дом меня встретил запахом больного пота, тепла, лекарств и соплей, который ощущался ещё интенсивнее после свежего морозного воздуха. Связку ключей аккуратно повесила на крючок и пошла в ванную, стараясь не следить своими грязными, мокрыми ногами. Ведь Авам ругается, когда я следы оставляю. Внутри сняла с себя чуть онемевшими от холода пальцами немного влажную, промерзшую пижаму и залезла в ванную. Повернув кран, я подставила под почти обжигающую, тëплую струю свои холодные конечности. Ощущение было волшебным, приятным и болезненым одновременно. Тело, а в особенности руки и ноги как будто потыкивало мелкими иголочками. Хорошо~... Смыв холод и грязь, я вышла из ванной в одном полотенце, повязанном на бëдрах. В своей комнате я взяла чистую, тёплую и сухую пижаму, её мягкое волокно приятно покрыло кожу. Спустившись вниз, я села на пол, около всë так же безмятежно спящего Авама, облокотившись подбородком о крающек дивана и заскулила: Сегодня не вышло... Я не смогла ничего тебе свеженького добыть. Извини... Я попробую днём. Сползая на пол, я прикрыла глаза надеясь на то, что завтра мне повезëт или на его скорейшее выздоровление даже без сырого. ... .. . Дождавшись, когда Авам уйдёт на покой в свою комнату отлёживаться после завтрака, я снова открыла ключом дверь. На этот раз тише, ещё осторожнее. Я не хотела, чтобы он проснулся и понял, что меня нет. Он бы испугался. Или рассердился. Вечно он меня не пускает никуда грр. Что я маленькая что ли?! Нет! Фр! Я самостоятельная! Я должна была попробовать снова. Побрела снова по улицам посёлка в сторону леса. Снова босиком – так бесшумнее, чувствуешь землю и её вибрацию, каждый камешек, каждую ветку. Теперь я пойду немного в другую сторону, туда, где улицы с одинаковыми домами. Вот и снова лес. Теперь тут видно всё намного лучше. И вот я шла и шла, шла и шла в одном направлении. Лес становился гуще, но всё равно слишком тихим, слишком... пустым. Потом я поняла, что недалеко расположено довольно оживлённое шоссе. Услышала его гул, низкий, противный за высоким забором. Грр... плохо, очень плохо. Звери этого не любят. Машины пугают дичь, гонят её прочь. Но я не остановилась. Я пошла дальше, упрямо, как волчица, которая чует, что добыча где-то рядом, даже если все признаки говорят об обратном. Я оставила ещё одну метку на земле, глубоко процарапав ногтями влажный перегной (чтобы знать, что я здесь была, чтобы запомнить путь и не ходить кругами). Потом вышла на пустое место. Тут было полно пней. Бывшая вырубка. Солнечное и сухое место. Я ушла от него. Надо идти дальше, туда где гуще. Отчаявшись, когда ноги уже начали подкашиваться, а спина ныть от долгого хождения на двух ногах, я вышла на небольшую прогалину, где снова у края наступали частные дома... и замерла. В силках бился молодой фазан. Яркий, длиннохвостый, жирный. Он забился в ячейках сети, его цветастое оперение ярко переливалось на солнце. Каков подарок. Даже не верится… Я убила его, не раздумывая свернув шею резким, и быстрым движением, чтобы не мучился. Прости меня, птичка. Но так надо. Спасибо тебе за твоё тело. Обещаю, мы съедим всё. Ни кусочка не пропадёт. Я радостная побежала обратно, держа добычу в руках. Ближе к посёлку я опустилась на четвереньки и пошла с добычей в зубах, низко прижавшись к земле, чтобы меня не заметили из редких окон. А то ещё добычу попытаются отнять. Нечего гр.. Да и я уже долго ходила на двух ногах. Спина у меня не железная. Болит, ноет каждый позвонок. Но я сделала это. Я добыла для своего человека свежее, живое мясо. Когда он проснётся, я покажу ему свою добычу. И он поймёт. Поймёт, что я настоящая взрослая волчица и верный член стаи. *** Когда Алиса, гордо, но быстро вышагивая на четвереньках по послеобеденной, сонной улице, несла в зубах свою добычу, люди, которым посчастливилось (или не посчастливилось) стать свидетелями этого зрелища, не поверили своим глазам. Многие моргнули пару раз, решая, не галлюцинация ли это. Одна пожилая женщина, вышедшая на крыльцо за платёжной, увидев бегущую на четвереньках фигуру с болтающейся птицей, схватилась за сердце и опустилась на землю. Кто-то из проезжавшей мимо машины высунулся и крикнул что-то нечленораздельное. А один мужчина, чинивший забор, недолго думая, запустил вслед Алисе камнем, крикнув: «Ты что творишь, ненормальная?!» От чего дикарка быстро прибавила ходу. Подростки, вышедшие из-за поворота с банками энергетика в руках, замерли как вкопанные. Рты их раскрылись, телефоны замерли в онемевших руках. Они даже не успели, точнее не сообразили ничего снять. Самая дикая сцена в их жизни разворачивалась прямо перед глазами. Алиса на секунду приостановилась, глянула на них снизу вверх, сверкнув глазами, и, поняв, что подростки не претендует на еë вкуснятину, слабо рыкнула и побежала на свою улицу, открвла калитку и скрылась во дворе, оставив за собой шлейф изумлённых взглядов и начинающегося скандала. Алиса ежесекундно влетела в дом. Дверь за ней громко захлопнулась. Внутри Адамс, уже одетый, стоял в прихожей, наматывая на горло плотный шарф. Он давно уже разнервничался весь. Проснулся, спустился, а своего волчонка не обнаружил. Обыскал весь второй и первый этаж, заглянул во двор. Пусто. Холодный пот выступил на лбу. Он уже собирался выходить на улицу и звать, обзванивать Мишу, соседей, да хоть полицию. И вот представьте его лицо в тот момент, когда в прихожую, вся в росе, грязи и с мёртвой птицей в зубах, зашла его дикая бестия. Фазан, ещё тёплый, с болтающейся головой и переломанной шеей, свисал из её рта, капая кровью на светлый кафель. Адамс обомлел. Он машинально пощупал свой лоб, вдруг жар вернулся и ему всё это кажется? Нет. Не кажется. Этот пиздец был абсолютно реален. И дело было даже не в том, что Алиса принесла в его дом мёртвую птицу. Это было дико, но... объяснимо. Ужас был в другом: если соседи видели, а они, судя по её виду, видели и не один, будет столько проблем, что и не расхлебать. А ещё она убежала из дома. Пока он спал, беспомощный, больной. Она могла пострадать. Её могли побить, сбить машиной, поймать... Кошмар какой! — Алиса…? — его голос прошёлся тихим вопросом, но в нём клокотала буря. — Ты где была? Она выплюнула переложила птицу в руку, облизнула слегка окровавленные губы и, не чувствуя никакой вины, с гордостью указала пальцем в окно. — Я... лес... — выдохнула она, тяжело дыша после долгого бега. — Зачем? — он сжал кулаки, стараясь не сорваться. — Зачем ты убежала? Ты же знаешь, что уходить одной нельзя! Её лицо, всё ещё возбуждённое охотой, начало тускнеть под напором его голоса. Она смотрела на него, пытаясь понять, почему он не рад. — Я... ходить еду... — начала она медленно, подбирая слова. — Я... тебе дать... Ты есть... Есть мясо... Свежее… Она ткнула пальцем в его грудь, потом в цветастый трупик. — Ты есть ... Не болеть... Не белый... Сила быть... Еда. Тебе. Адамс закрыл глаза, пытаясь переварить. Она ушла днём, одна, босиком, по холодной осенней земле, чтобы добыть ему свежего мяса. Потому что она заботилась о нём так, как умела. Его руки прошлись по лицу, массируя глаза — Ох, господи, Алиса... — выдохнул он, чувствуя, как гнев тает, сменяясь усталостью и отчаянием. — Ты меня в могилу сведёшь. В могилу. Своими заботами. Он подошёл к ней, взял её за плечи. Она стояла, напряжённая, не понимая отсутсвия радости на его заросшей щетиной морде. — Алиса, — сказал он тихо, глядя ей в глаза, стараясь, чтобы каждое слово дошло до неё, впиталось сквозь шкуру. — Я тебя очень прошу. Никогда. Никогда больше не уходи одна. Даже если я болею. Даже если ты хочешь помочь. Если я проснулся, а тебя нет – я с ума схожу! Понимаешь? Я боюсь за тебя. Больше, чем болеть. Твоя жизнь важнее любого мяса. Она смотрела на него, и её глаза загорелись огнём упрямости и обиды. Как?! Как он не понимает? Как он не понимает, что она взрослая и самостоятельная! Что она взрослый хищник, а не маленький щенок! Как ей уже это надоело, что еë Адамс постоянно контролирует. — Я дать еду! — выкрикнула она, тыча фазаном почти в его лицо. — Ешь! Ешь! Не бойся! Я взрослый! Я сам! — Алиса, ты слышишь? — его голос стал твёрже, в нём зазвучали металлические нотки. — Нельзя! Нельзя уходить никуда без меня! Это закон! — Нет! — она рванулась, вырываясь из его рук, отступая на шаг. — Можно!!! Гррр... Гав! Гав! — Она зарычала, не агрессивно, а от отчаяния, не находя слов, чтобы до него достучаться. — Не рычать на меня, юная леди! — рявкнул он, и это подействовало. Рычание стихло, но недовольство осталось. — А слушать! — Нет! — её голос сорвался на крик. — Я гулять! Идти! Лес – хорошо! Дома... — она обвела руками прихожую, — ... плохо! Я дать еду! Я много идти! А ты... ты злиться! Глупый! Глупый человек! – она затоптала ногами – Ешь! Свежее! Силы! Он выдохнул, чувствуя, как усталость и и головная боль наваливаются с новой силой. — Алиса, ты не понимаешь... — он почти умолял. — Тебе нельзя уходить из дома одной. Тебя могут обидеть. Сделать больно. Поймать. Ты же маленькая, худая... — Нет! — она оскалилась, показывая свои крепкие, белые зубы. — Не делать! Гррр... Я кусаться! Я сильная! — Нет, Алиса, нет! — он шагнул к ней, схватив за руку, не давая убежать от разговора. — Помнишь, что я говорил про драки и укусы? Тебя заберут! Посадят в клетку! Понимаешь? Из-за одного укуса. И я тебя больше никогда не увижу! — Он указал на птицу. — И из-за этого фазана тебя могут забрать! Люди не носят мёртвую птицу в зубах по улицам, понимаешь? Люди боятся такого! Они увидят, испугаются, начнут кричать, звать полицию! Алиса перевела взгляд с него на птицу, потом снова на него. В её глазах боролись ярость и страх. Страх перед “клеткой”, который он так умело в неё вложил, ради её же безопасности. — Гррр... — Её рычание было уже не таким уверенным. — Глупые люди... Они боятся... А я нет. Волк не страшно. Я не страшно. Она произнесла это твёрдо, выпрямив спину, глядя ему прямо в глаза. Она была волчицей. Она не должна бояться. — Но ты не волк… — тихо, почти беззвучно, сказал Адамс, и эти слова повисли в воздухе, как приговор. Она замерла. Брови сошлись домиком над широкими глазами. В них мелькнуло что-то похожее на боль, отрицание и страх. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Только тихий, сдавленный всхлип вырвался из горла. — Ты не волк. — повторил он, уже мягче, подходя и снова беря её за плечи, чувствуя, как еë мышцы расслабляются. — Ты человек. Дикий, сложный, необычный... но человек. И живёшь ты сейчас среди людей. И по законам людей. И если ты укусишь человека или принесёшь мёртвую птицу в зубах – тебя накажут по-человечески. Посадят в клетку или сильно сильно поругают. И я ничего не смогу сделать. Потому что я тоже человек, и меня тоже посадят, если я нарушу закон. Понимаешь? Всех наказывают за нарушение правил, а не только тебя одну. Она не ответила. Стояла, опустив голову, пальцы тихо перебирали цветастые перья. Первый раз он назвал её человеком не как факт, а как приговор. Как ограничение. Как то, что отрезало её от истинной, волчьей сути, которой она так гордилась и на которую так полагалась. Конечно, в дверь постучали. Не церемонно, а настойчиво, громко, с привкусом скандала. Адамс схватив фазана и, отпустив Алису, жестом велел ей идти наверх и не высовываться. Она, всё ещё обиженная, но чувствуя его тревогу, нехотя поплелась к лестнице. Он открыл дверь. На крыльце стояла разъярённая группа соседей.(Алиса походу калитку не заперла на засов) Явно человек по пять-шесть, в основном женщины, и двое мужчин, которые держались позади, но с явно агрессивными настроем. Вперёд выступила та самая Маргарита Петровна, раскрасневшаяся, с горящими глазами. — Это что за дела?! — закричала она, тыча пальцем в сторону Адамса. — ВЫ ЗА СВОЕЙ ДИКАРКОЙ ВООБЩЕ НЕ СЛЕДИТЕ?! Она вон, курицу ворует и несёт в зубах, как псина! По всей улице! У всех на глазах! Мой Ваня теперь в истерике, спать не сможет! У РЕБЁНКА ПСИХОТРАВМА! Адамс, бледный, с кругами под глазами, но держащийся прямо, шагнул за порог, прикрыв за собой дверь. — Это не курица, а фазан — уточнил он тихо, но твёрдо. — И она не воровала. Алиса нашла его в лесу. Она... она знала, что я болею. И хотела помочь. Позаботиться обо мне. По-своему. — То есть вы это ещё и поддерживаете?! — взвизгнула другая соседка. — Мало того что она по улицам бегает на четвереньках с мёртвой птицей в зубах, так вы ещё и оправдываете её! УЖАС! СТЫДОБА!! — Она не хотела никому навредить! — Адамс повысил голос, перекрывая гомон. — Она действовала из лучших побуждений. Да, её поведение необычно. Но она не опасна. — Сегодня дикая птица, а завтра кто?! — выкрикнул один из мужчин, тот самый, что кидал камень. — Домашняя курица? Скотина? А может, и наши дети?! Вы за неё ручаетесь?! Если она кого-то покусает, вы в ответе! — Я и так в ответе. — ледяным тоном ответил Адамс. — И я ручаюсь. Она никого не тронет, если её не трогать. — А если тронут?! — не унималась Маргарита Петровна. — Если мой Ваня случайно подойдёт? Она ж его загрызёт! Зверюга! — Она уже имела контакт с вашим Ваней, — напомнил Адамс спокойно. — И ничего с ним не сделала. Просто... установила границы. Не царапала, не кусала. — Установила границы! — фыркнула женщина. — Она его на землю повалила! Это называется “ничего не сделала”?! — Потому что он её толкнул, — парировал Адамс. — Она защищалась, как и любой ребёнок. Только её способы... отличаются. Разговор явно заходил в тупик. Толпа гудела, возмущение нарастало. Кто-то уже крикнул «Вызывай полицию!», кто-то: «Участкового сюда!». Адамс поднял руку, призывая к тишине. — ХОРОШО! — сказал он громко. — Я всё понял. Я поговорю с ней. Ещё раз. Объясню, что так делать нельзя. Но прошу вас – не нагнетайте. Проявите терпение. Она не монстр. Она ребёнок, которого не научили жить среди людей. Я учу. Это трудно. И нам всем нужна... передышка и понимание. — А нам нужна безопасность! — крикнула какая-то бабка из задних рядов. — Чтобы мы спали спокойно! — И вы будете спать спокойно. — пообещал Адамс. — Я лично прослежу. А теперь, извините, мне нужно вернуться к ней. И к своей болезни. Он развернулся и зашёл в дом, закрыв за собой дверь, оставляя за ней гул недовольных голосов. Он прислонился лбом к холодному дереву, закрыл глаза. Это было только начало. Теперь каждый их шаг будет под микроскопом. Каждый взгляд Алисы под подозрением. И он не знал, как защитить её от этого мира, который так боялся всего, что не укладывалось в его понятия. Но он знал, что будет пытаться. Пока хватит сил. Ведь он обещал. *** Я сижу на последнем лестничном пролёте, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Снизу доносятся крики, ахи, возмущённые голоса. Я плохо разбираю слова, но тон, этот злой, тявкающий тон, узнаю отчётливо. Они нападают. На него. Из-за меня. Кошмар... Бедный Авам. Они все на него, как собачья свора, сбежались. Как он там один? Я сжимаюсь сильнее, чувствуя, как внутри поднимается глухое, беспомощное рычание, но я его подавляю. Он велел сидеть здесь. Значит, он не шутил. Люди действительно могут разозлиться из-за какой-то дикой птички... Глупые люди. Я же ничего никому не сделала. Я даже ничего ни у кого не воровала из их дворов. А они вот так... кричат. Требуют. Гррр... Злые люди. Несправедливые. Мои мышцы напряжены. Если вдруг начнётся драка, если кто-то полезет в дом или нападёт на Авама, то я рвану в бой не раздумывая. Я буду кусаться. Буду царапаться. Буду защищать себя и своего человека. Вот сижу и жду. Дверь со щелчком закрылась. Крики снаружи стали глуше, превратились в невнятный гул. Адамс начал подниматься наверх по лестнице, держась за перила. И тут он замечает меня. Сидящую на ступеньках, вжавшуюся в стену, но готовую к прыжку. — О?— выдыхает он. — Ты всё ешë здесь... Не убежала. Слышала? Я молча киваю. Слышала. Всё. — Люди злятся, — продолжает он, садясь на ступеньку рядом со мной, тяжело, с кряхтением. — Теперь ты понимаешь, почему я злился? Почему тебе нельзя бегать с птицей в зубах? Я смотрю на него. В его глазах не играет злость. А усталость. И какое-то… отчаяние? Из-за меня? — Да... — бормочу я. — Они... глупые. Я хотеть помощь... Тебе... А они кричать... — Я понимаю, Алиса, — он проводит рукой по своему лицу. — Понимаю. Но запомни: люди не убивают птиц в лесу зубами, как волки. Они не едят сырое мясо и не бегают на четырёх. И когда люди видят кого-то, кто это делает... они пугаются. Им страшно. А когда им страшно, они начинают злиться. Кричать. Требовать наказать того, кто их напугал. — Гррр... — вырывается у меня. — Глупо! Фр-фр... Я не кусаться! Не делать больно! Грр... А они боятся... Уф... Я замолкаю, переваривая. А потом, неожиданно даже для самой себя, говорю с ноткой гордости: — Они боятся... меня… Да. Пусть боятся. Я волчица. Я сильная. Я не боюсь их. А они меня –да. Это правильно. Так и должно быть. Меньше совать нос ко мне будут. Но Адамс качает головой. Грустно. Очень грустно. — Нет, Алиса. Это плохо. Нельзя, чтобы люди тебя боялись. — Почему? — я искренне не понимаю. Страх это уважение. Страх это власть. — Когда люди боятся, — он говорит медленно, подбирая самые простые слова. — Они могут сделать тебе больно. Очень больно. Потому что страх делает их злыми и жестокими. Они могут ударить, посадить в клетку, забрать у меня. Понимаешь? Ты живёшь среди людей. Не в лесу. И тебе нужно жить по их правилам. Если ты не научишься – тебе будет плохо. Очень плохо. Могут делать больно и кричать. Он замолкает, давая мне переварить. Я смотрю на него. Потом перевожу взгляд на свои руки — грязные, с чёрной каймой под ногтями. На босые, синие от холода, ступни. На свою пижаму, испачканную в земле, и в пятнах от травы. Я не такая, как они. Я это знаю. И они это знают. И это их пугает. А их страх… может стать моей клеткой. — Я... понял, — шепчу я наконец. — Люди… бояться. Плохо. Надо… чтобы не страх.. — Да, — он кивает. — Надо, чтобы они видели в тебе не угрозу, а просто девочку, которая учится. Которой иногда трудно. Но которая не кусается и не ворует кур и не убивает птиц. А с такой девочкой люди будут общаться и принимать к себе. Дружить. Я молчу. Это так сложно. Быть не той, кто я есть. Притворяться. Прятать зубы. Ходить на двух ногах и не бегать на четвереньках. Не приносить добычу тому, кто болен. Но если он говорит… если это нужно, чтобы остаться с ним… я попробую. Я попробую, потому, что больше мне ничего не остаётся… — Я… пробовать. — говорю я вслух. Он устало кладёт руку мне на голову, тяжело и медленно пригладивает волосы на макушке. — Спасибо, волчонок. Это всё, о чём я прошу. Затем Адамс встаёт и, тяжело опираясь на перила, спускается на кухню. Теперь настал и другой разговор. Он подходит к мёртвой тушке птицы, лежащей на обувнице. Оперение сбилось, маленькие капельки крови засохли на перьях. Он смотрит на это несколько секунд, потом переводит взгляд на меня. — Ох... Алиса, — вздохнул он, уставше. — Зачем ты убила птицу? Я смотрю на него. Не понимаю вопроса. В смысле “зачем”? Я же объясняла уже. — Тебе дать, — говорю я, как маленькому. — Ты болеть. Еда нужно. — Я это понимаю. — он почти вздыхает. — Но у нас есть еда. И мясо будет. Просто приготовить надо. Но это не то. Это не живое. Это всë мёртвое, замороженное, бездушное. — Ты... болеть, — повторяю я, стараясь, чтобы до него дошло. — Я мясо дать. Сырое. И ты... не болеть. Есть сырое — и нет болеть. — Я тычу пальцем в фазана. — Еда. Свежая. Нет огонь. Не готовить. Сырое – сила. Слова кончаются. В голове крутится правильная мысль, а сказать не могу. Пазл, который не складывается в простые фразы. Адамс вздыхает. Тяжело. Очень тяжело ему понять. Какой-то пазл, ей-богу. — Ладно.— говорит он после паузы. — Хорошо. Допустим... Но Алиса, тебе... ну не жалко птичку? Я замираю. — Жал-ко? — повторяю новое слово. Оно чужое, незнакомое. Не понимаю. — Да, жалко, — он пытается объяснить. — Это... когда ты смотришь на человека или животное и ты не хочешь делать ему больно. Вот я в пример. Ты смотришь на меня. Я болею. Ты хочешь сделать так, чтоб я чувствовал себя хорошо. То есть ты жалеешь меня. Ловишь еду. Не бьешь меня. Это называеться жалость. Понимаешь? Ты убила фазана – он не живёт больше. Ты забрала у него жизнь. Хотя у нас есть еда дома. Так нельзя. Когда будет голод и нам нечего будет есть, то тогда можно охотиться и убивать животных. Я молчу. В голове полная тишина. А потом я снова выдаю ответ, простой и ясный. — Птица еда, — говорю я. — Я ловить для тебя… . — Я понимаю, — он устало кивает. — Но это грустно. Птичка хотела жить. Как и ты хочешь жить. Как волк хочет жить. — Все хотеть жить. — говорю я тихо. — Я знать. И замолкаю. Дальше сказать не могу. Не могу объяснить, что в жизни нужно выбирать. Что если жалеть всех. Не убивать ни оленя, ни зайца, ни птицу, ни птенцов с мышами, то ты и твоя стая умрёт с голоду. Хищники не жалеют травоядных. Потому что тоже хотят жить. Это правило природы. Но у меня нет человеческих слов для этого. Только мысли. Адамс смотрит на меня. Видит, что я мучаюсь, пытаюсь что-то вытолкнуть наружу, но не могу. — Ладно, Алиса, — он поднимает руку. — Тише. Не говори дальше. Я понимаю... это сложно. Эх... Он берёт тушку в руки, заворачивает в пакет. — Знаешь что?... — говорит он. — Пошли его закопаем. Похороним. Вернём земле. Мои глаза расширяются. — А? Земля?!— я не верю. — А есть? Ты есть птица? Нет? Да?! — Нет, — качает он головой. — Я не буду. — Нет!? — вырывается у меня. — Нет! Есть! Есть сырое мясо! Есть сырое птица! Я ловить! — Алиса, люди сырое мясо не едят, — терпеливо, но твёрдо говорит он. — Я тоже не ем. — Нет! — я почти кричу. — Я есть! Есть! И ты есть можно! — Нет, Алиса, — он не повышает голоса, но в нём железо. — Нельзя. Нельзя людям есть сырое. — Ты готовь! — нахожу я выход. — Готовь и есть птица! — Нет, Алиса, — он вздыхает. — Я сказал – нет. Мы её закопаем в землю. Пошли во двор. Почтим. Я покажу как люди прощаются с жизнью. Идём. Он берёт пакет и идёт к выходу. Я не верю в то, что вижу. Как это? Как это, он хочет закопать целую, нетронутую добычу? Зачем я тогда старалась и убивала? Зачем птица умирала? Это не уважение. Это бессмыслица. — Нет, — шепчу я, а потом резко подрываюсь с места. Пальцы грубо разрывают пластиковый пакет. Птица выпадает, глухо стукаясь об пол. Я моментально подбираю её, перехватываю зубами за шейку, как учили в детстве, и закрылась в ванной. На защёлку. Тут буду есть. На улицу не пойду . Там люди кричат. И мне всё равно, что Авам уже стучит в дверь и кричит. Я вгрызаюсь в ещё пока тёплую плоть птицы, отрывая невкусные, мешающие цветные перья от тушки. Ещё, ещё и ещё раз, пока не очищу лысое место для первого укуса в само мясо. –Мм~...– Как я давно не ела сырое мясо... Какой же кайф... Этот вкус… живой, тёплый, солоноватый от крови. Мне надоело есть варёное или жареное мясо. Безжизненное. Другое. Там нет этого... трепета, текстуры. Нет того, что даёт силу. Руки дерут перья, вырывая их с мясом, с кровью. Зубы отрывают плоть и рвут волокна. Авам стучится в дверь. Я ем. Ем, потому что обещала птице, что её тушка не пропадёт зря. Ем, потому что это уважение. Ем, потому что так правильно. Ем, потому что добытая добыча должна быть съедена, а не бездарно закопана. *** — Алиса! Алиса!! Я сказал — открой! Открой сейчас же! Он колотит ладонью по филенчатой двери. Бесполезно. Ни звука в ответ. Ни скулежа, ни рычания. Только сосредоточенное, едва слышимое звериное чавканье. Он замолкает. Понимает, что ор не работает. Она не выйдет. Не сейчас. Адамс медленно сползает по стене, садится на холодный кафельный пол коридора, прислоняется затылком к стене и опирается лбом на сжатую в кулак ладонь. Голова разболелась с новой силой. В болезни и так сил мало, а тут она... Она вымотала его за этот день больше, чем неделя температуры. Мысли ползут, тяжёлые, липкие, как тот самый утренний жар. “Пиздец... Всё мои старания, всё, что я в неё вложил, будто прахом пошло. Сколько её не учи, всё равно к сырому тянется. Зверь, зверем и останется…” Он закрывает глаза. Из-за двери донёсся хруст. Она ест. Ест сырую, только что убитую птицу. В его доме. В его ванной. Ест, как волчица. Как тогда, в лесу. В его голове играет отчаяние. “Может, я зря её вообще взял? Зря надеюсь вырастить из неё... личность? Человека? Может, это невозможно? Я не справляюсь, видимо... Я просто не справляюсь!” Он сжимает зубы. Самобичевание льётся через край, подогретое болезнью, усталостью, этим криком соседей, этим грёбанным фазаном. “Заболел и вот тебе, пожалуйста! Она уже регрессирует! Господи, что же творится... И с соседями лажа... И с ней тоже. И я ещё как кляча, больной…” Он почти верит в это. Почти сдаётся. Но потом в черепной коробке рождаются другие мысли: “Но она же... не просто так убила. Не из жадности. Не из злости. А ради меня. Старалась, уходила в лес, трудилась и мёрзла для меня. Хотела, чтобы я поправился. А ты... ты хотел закопать её труды в землю. Как бы ты сам почувствовал себя на её месте?...” Он проводит рукой по лицу, тяжело вздыхает. “Но я же хочу воспитать в ней культуру! Культуру уважения жизни и сострадания. Понимание того, что убивать сейчас нет смысла, когда у нас есть еда в холодильнике, доставка, магазин. Я хочу, чтобы она стала человеком. Но что я ожидал? Что она всегда будет паинькой? Что будет слушаться меня беспрекословно, как робот? Нет... Не будет. Она не робот. Она Алиса. Мой дикий, упрямый, волчий ребёнок. Она росла по другому.. Ей и так трудно. А я ещё на неё наседаю, дурак никчёмный. Надо было просто взять этого фазана, да приготовить. А не играть в морализатора…” “Я хочу, чтобы она стала человеком… Вряд ли она этого хочет… Я вроде бы не в праве за неё решать.. Да и человеком она врят ли станет до конца. Ведь столько воды уже утекло. Но у неё есть хорошие задатки и шансы. Я ведь… я ведь хочу ей помочь, сделать как лучше… но делаю всё совершенно хуже. Я пытаюсь, потому что другого способа у меня нет. Иначе она так и останется непонятым аутсайдером…” Из-за двери снова раздаётся хруст. Она, видимо, добралась до костей. “...Но так вгрызаться в свою добычу... Я давно её такой не видел. Она же не голодная. По крайней мере, не настолько, чтобы рвать сырую птицу в ванной, запершись от меня. Почему она это делает? Будто неделями не ела…” Он прокручивает в голове её слова, её жесты, её отчаянный рывок, когда она разорвала пакет и убежала. Он не знает. Он не понимает, что у неё в голове. Иногда ему кажется, что он знает её насквозь. А иногда, что между ними пропасть. Эволюционная, языковая и в какой-то степени “ Культурная”… Ведь у волков есть свои правила, язык и ирархия, хоть и примитивные... “Я не понимаю... Я не понимаю, что у неё в голове. И я не понимаю как научить еë всему человеческому…” Он сидит под дверью, слушает, как она ест, и чувствует себя одновременно и учителем, потерпевшим крах, и отцом, который не может найти ключ к сердцу собственного ребёнка. Ванная молчит. Только хруст. Только его тяжёлое дыхание. Два мира, разделённые тонкой дверью, которая не открывается. *** Я слышу, как он сел под дверью. Слышу, как он иногда вздыхает. Он больше не стучит. Не кричит. Просто сидит. Я отрываю кусок от грудки, жую. Кровь течёт по подбородку, капает на пижаму. Мне всё равно. Он не понимает. — думаю я. — Люди не понимают. Это всё еда.. Какая разница убью ли я сама эту птицу или куплю такую же, уже мёртвую в магазине? Нет в этом разницы, как и в многих других глупых правилах. Люди так всё усложняют… Я обгладываю косточку. Она хрустит на зубах. Ты не закопаешь её, Авам. Ты не сделаешь её смерть пустой. Я съем её. Я запомню её вкус. И её сила перейдёт в меня. А через меня в тебя. Потому что я твоя стая, которая заботиться о тебе. А стая ест то, что добыла. Это закон. И он древнее всех твоих человеческих правил. Я облизываю пальцы. На полу разбросано куча перьев, валяются кости и остатки в луже крови. Я съела почти всё, что можно съесть. Теперь можно и выйти. *** Дверь ванной открывается, и картина, предстающая перед Адамсом, перерастает в нечто из хоррора. Алиса вышла. Руки и лицо у неё чистые ( она старательно отмыла их в раковине. Но пижама... Пижама пострадала. Кровавые разводы, пятна, потёки растеклись по синей ткани, превратив её в стрëмное подобие боевой раскраски. А в руке она держала остатки тушки фазана. Скелет, ещё держащийся за счёт непрогрызенных сухожилий и связок. Кое где торчали помятые перья и крылья, лапы бездушно свисали на конце, а кишки стремились выпасть наружу. Жалкие остатки существа, которое было живым и красивым сегодня на рассвете. Адамс, и так слабый и чувствующий себя нехорошо после всех этих криков, скандалов, беготни, смотрит на это и его выворачивает. Он отворачивается к стене, его вырывает, горько и сухо, потому что в желудке почти ничего нет. Алиса смотрит и не понимает. Чего это его вырвало? Из-за болезни? Подходит ближе, склоняясь к нему, протягивает свободную руку, чтобы потрогать лоб, как он делает, когда проверяет температуру. — Авам? — Нет, Алиса! — он отшатывается, заслоняясь рукой. — Уйди! Уйди! Мне плохо... Уйди... Назад... Выкинь птицу... Буэ... — Его взгляд падает на кафельный пол ванной. — И иди... убери... Потом... Он отходит, стараясь не смотреть на неё, и выходит во двор подышать свежим, холодным, не пахнущим кровью и смертью воздухом. Алиса молчит. Она смотрит на его удаляющуюся спину, потом на остатки птицы в своей руке, потом на бардак в ванной. Она ничего не понимает. Для неё съеденная тушка — это то же самое, что для него пустая тарелка из-под котлеты. Ну, съела. Ну, остались кости. Что здесь страшного? Что здесь такого, чтобы его вырвало? Она выходит из дома, молча, босиком на холодную землю, и бросает остатки во двор Мишы. Пусть Боня вечером съест. Чтобы ничего не пропало зря. Птица умерла не напрасно. Её съедят. Сначала она, теперь собака. Кости обглодают. Всё правильно. Потом возвращается, набирает туалетной бумаги, влажных салфеток, и начинает убираться. Как умеет. Трёт пол, собирает перья, смывает кровь. Делает это молча, без злости, без обиды. Она в каком-то странном, глухом диссонансе. Ещё утром она злилась на него. Обижалась. Думала: “Не ценит мои труды. Хочет закопать добычу. Глупый человек”. А теперь... Теперь всё ушло. Куда-то испарилось. И вместо злости появилось странное, щемящее чувство. Ей жалко его. Он такой слабый. Его вырвало. Он побледнел. Он почти упал. А она... она не хотела, чтобы ему было плохо. Она хотела, чтобы он только поправился. Как же всё сложно. Ну почему де люди все… такие?! Она заканчивает уборку, поднимается наверх, переодевается в чистую пижаму (суёт запачканную в стиральную машину, как он учил). Потом спускается и находит его во дворе. Он стоит у своих роз. Кусты уже давно опали, стоят голые, колючие, готовые к зиме. Он смотрит на них, но не видит. Думает о чём-то своём. Она подходит тихо, останавливается рядом. — Авам? — осторожно, почти шёпотом. — Ты... ээ... — Да, — он не оборачивается. Голос глухой, усталый. — Мне лучше. Я просто... птица. Мёртвая. И меня... — он замолкает, подбирая слова, чтобы не сказать “вырвало”. — Алиса... Иди наверх. — Нет. — Алиса, — теперь он поворачивается. Лицо бледное, под глазами круги. — Я что сказал? Я болею. Иди в свою комнату. Наверх. Живо. — Гррр... Фр! — Она фыркает, топнув ногой, разворачивается и уходит. Но не обиженно. А как-то... покорно. Потому что он болен. Потому что ей его жалко. Потому что спорить с ним почти бессмысленно. Адамс остаётся один. Смотрит на колючие кусты роз. Голые ветки тянутся в серое небо, на них ещё кое-где держатся сухие, сморщенные цветки. Бывшая красота. “Двойственная, — внезапно думает он, словно строчками из романтической прозы. — Как эта роза. Хрупкая на вид, нежная, переживающая... И опасная. С зубами и когтями. С кровью на губах. С мёртвой птицей в руках. И та, и другая – Алиса настоящая. И мне нужно научиться принимать обеих. Невозможно любить и не принимать человека таким, какой он есть… “ Он глубоко вдыхает холодный воздух. – Ну поэт, блять… А сам адекватно воспитывать не можешь… В голове проясняется. Ему нужно прийти в себя. Успокоиться. Собраться с мыслями. А потом доубрать тот бардак, который она, может, и убрала, но не идеально. А потом подняться наверх. К ней. Поговорить. Не кричать. Не объяснять. А просто поговорить. Потому что они оба сегодня устали. Оба напуганы. Оба любят друг друга так, как умеют. По-своему. Неидеально. Но искренне. И это, наверное, важнее всех правил. Адамсу нужно как-то мягко провести черту для дикого ребёнка. Объяснить, что сырое мясо это не то, что нужно ему и другим людям в период болезни. И сделать это максимально просто, короткими словами, которые уже есть в её скудном словаре. Задача…та ещё, достойна звёздочки. Многие люди вообще никогда не ели сырого мяса. И многих тошнит от одного его вида, как его сегодня. Мужские костяшки постучали в дверь её комнаты. Хотя обычно ей всё равно на стук, но он старался соблюдать правила, которым учил её. — Можно? Тишина. –– Я вхожу – Он открыл дверь и зашёл. Алиса лежала в кровати, лицом к стене, свернувшись калачиком под серым пледом. Из-под одеяла торчала только голова. Она не обернулась. — Спишь? — спросил он, садясь на край кровати. — Нет... — Злишься? — Нет... — прошёлся глухой, безэмоциональный голос. Не злится. И не обижается. Просто... устала. Как и он. Он помолчал, подбирая слова. Потом сказал: — Спасибо тебе за птицу, Алиса. Тишина. Она не ожидала благодарности. — Но я не могу есть сырое мясо — продолжил он тихо. — И никогда не смогу. Понимаешь? Я не из вредности отказался. Она повернулась, села на кровати, уставилась на него. В её глазах взыграло знакомое недоумение. — Почему? — спросила она требовательно. — Я ем. Ты ем... Еда... Сырое мясо. Сила. Ты болеть — надо есть. Я тебе дать. — Потому что... — он выдохнул, стараясь говорить просто, как с маленьким ребёнком. — Ты ешь сырое мясо с детства. С малых лет. Твой желудок привык. Он сильный. Очень сильный. Она кивнула. Это она знала. — А я, — он ткнул пальцем себе в живот, — и другие люди — мы не ели сырое мясо с детства. Наши животы не привыкли. Им от сырого мяса... плохо. Больно. Нас тошнит. Понимаешь? Я сегодня... — он запнулся, вспоминая, как его вырвало. — Мне стало плохо. Не от тебя. От мяса. От сырого мяса. Потому что я человек. И моё тело не умеет его переваривать, как у тебя. — Люди... — она нахмурилась, пытаясь переварить эту новую, странную информацию. — Люди... не есть сырое? — Нет, — подтвердил он. — Люди не едят сырое мясо. Почти никогда. Мы едим мясо только после огня. Жареное, варёное, печёное. А сырое — нет. Людям плохо. Многие люди вообще никогда не пробовали сырого мяса. Ни разу в жизни. Она смотрела на него, и в её глазах медленно разворачивалось что-то новое: Удивление. Почти... сострадание? — Грр... — вырвалось у неё тихо. — Люди... не понимать. Это было всё, что она могла сказать. Слов не хватало, чтобы выразить то, что творилось у неё в голове. Как можно не есть сырое мясо? Как людям может быть от него настолько плохо, что их выворачивает наизнанку? Она же ест и всё хорошо. Почему люди не могут есть то, что даёт силу? Разве люди травоядные? Нет. Она человек. И она ест всё: мясо, траву, ягоды, фрукты, коренья. Не понимает, как можно никогда не есть сырое мясо. В лесу нет огня. Что без мяса жить тогда и умирать на траве? Не понимает. Но... он говорит правду. Он никогда не врёт. Адамс видел эту борьбу на её лице. Видел, как она пытается совместить две правды: свою и его. Как мучается, хмуря брови и поскуливая, но не может найти слов, чтобы спросить. — Ты не обязана понимать, Алиса, — сказал он мягко. — Ты просто... запомни. Люди не едят сырое. Я не ем сырое. Поэтому, когда ты хочешь мне помочь, не надо убивать птиц и приносить их домой. Ладно? Мне нужна другая помощь. Просто быть рядом. Принести что то. Сидеть тихо. Не убегать. Вот это твоя помощь. Поняла? Она молчала. Долго. Потом медленно кивнула. — Я... поняла, — сказала она тихо. — Люди... не есть сырое. Ты... не есть. Я... не приносить. ... рядом быть. — Да, — он улыбнулся, устало, но тепло. — Только будь рядом. Это — самая лучшая помощь. Она помолчала. Потом вдруг подвинулась, освобождая место на кровати, и похлопала ладонью по простыне. — Лежи, — сказала она. — Ты болеть. Я тут. Он хотел возразить, сказать, что ему надо вниз, что он ещё рассадник болезни, но не смог сопротивляться её искренней, дикой заботе. Да и рушить контакт с ней и дистанцироваться будет то ещё преступление против её личности. Он лёг рядом, поверх одеяла, закрыл глаза. Алиса придвинулась, положила голову ему на плечо, как тогда, в первую ночь в этом доме. Тихо заурчала. — Всё хорошо, волчонок, — прошептал он. — Всё хорошо. — Грррф... — ответила она. За окном смеркалось. День, который начался с крови и криков, заканчивался тишиной и теплом. Они оба устали. Они оба не до конца понимали друг друга, но от этого не переставали любить и заботиться друг о друге. *** Прошло пару дней: Утром я еле разлепила глаза, проснувшись от слабого скрипа дивана надо мной, на который сел Авам с чашкой горячего, дымящиегося чая. Ночью я спустилась вниз от жара. Внизу полы прохладнее, так и уснула. Ложка громко звенела об края фарфотовой кружки при его движениях. Он медленно нагнулся, стремясь погладить меня по головке. Сразу видно, ему лучше... Взгляд его стал яснее, а цвет кожи даже порозовел... Ему хорошо. Я рада. А мне как- то нехорошо...Сил вообще нет.. и спать больше сил нет. Слабость... Неужели из-за ночной охоты? Неужели она отображается у меня столько сил? Да не может этого быть. Брови Вествуда сжались на переносице — Алиса... да ты горячая... — открыл он для себя и начал трогать щëки и шею девочки — Ох горе ты моë луковое.. Лежи, я сейчас. Через минуту он спустился с градусником в руках — Алиса, ляж на диван, пожалуйста — просил он, постукивая ладонью по мебели. Довольно вяло, для такой бодрой девушки, она встала с пола и переместилась на диван. Вествуд поднял еë подмышку и сунул ртутный градусник — Всë. Сиди жди. Но Алисе вам это было странно и неудобно. Она слабо ëрзая, желала поскорее вытащить непонятный и ненужный, по её мнению, предмет. Вествуд держал еë руку — Алиса, не скули и сиди смирно — А то вместо подмышки градусник пройдëт в твою попу. Ты этого хочешь? —Получив молчаливый, но такой ясный отрицательный ответ, он кивнул — То-то сиди. Ещё пару минуточек. – 38 и 5 ... Ну вот, пожалуйста. — тихо сказал он с горькой, полной усталой эронией усмешки. — Теперь мы оба больные. Умница ты моя... Надо было слушаться и не лезть так близко ко мне. Видишь? Алиса заскулила, не понимая. — Выффмм.. Мфф.. — Ладно, поздно уже скулить. Давай, ложись горемыка моя, будем лечится. — Он погладил еë по чуть взьерошенной чëлке, укрывая пледом. Позже он налил чай и с трудом заставил дикую больную выпить таблетки. Точнее они оба их приняли. Вначале он показательно проглотил свои, затем заставил и Алису повторить за собой. Без особого энтузиазма и понимания о том, как ей помогут эти горькие белые камушки, но она всë же проглотила, морщась. Но таблетки это не самое страшное, что её ждало. А вечером её ждал болючий укол в задницу. Первоначально Адамс планировал уколоть еë самостоятельно. Врач всë таки. Но быстро ощутив телом свою многострадальную правую булочку с синяками от игл, понял, что это задача невыполнимая. Укол то зверски болючий. Да и он никак не сможет одновременно удержать дикую, сильную, для своего размера девушку и поставить укол. Он не думает, он знает, что от огненой боли в ягодице она начнëт неистово вырываться и дёргаться, а то ещё и укусит. Пришлось снова звонить Мише, чтобы тот вечером поставил последний укол и ему, и курс Алисе. Вечером послушно явилась знакомая бородëнка. — Ну что, эпидемия? — спросил он, снимая куртку. — Кого первого на кол? — Сначала её, — вздохнул Адамс, кивая на почти спящую, нечую будущей участи, Алису. — Пока у меня ещё есть силы её держать . — А может лучше я подержу, а ты вколишь? — Не не.. Я подержу, так меньше стресса. — мычал Адамс, набирая укол из ампулы . — Ну ок. Держись, Алиска, сейчас будет немножко больно, — предупредил Миша, забирая шприц. Адамс подошёл к дивану, сел рядом с Алисой и положил её к себе на колени,животом вниз. — Всё будет хорошо, — шептал он ей. — Быстро. Как в центре, помнишь? Она напряглась, но не сопротивлялась, доверяя ему. Пока не увидела огромную иглу в руке Миши. Тогда она зарычала и попыталась вывернуться, но Адамс держал крепко. — Миш пф! Быстрее! Он, не церемонясь, быстрым движением закатал ей штанину пижамы, протёр кожу спиртом и, прицелившись, вогнал иглу. Алиса взвизгнула от боли и предательства. Болючий раствор входил медленно, распирая ткани огненной волной. Когда всё было кончено, и Миша вынул иглу, растирая место ваткой. Алиса вырвалась из объятий Адамса, сползла с дивана и, жалобно хромая на одну заднюю “лапку” (стараясь не нагружать уколотую ягодицу), поползла на четвереньках в самый дальний угол гостиной. Там она свернулась калачиком около батареи, и уставилась на них обоих взглядом, полным глубочайшей обиды и непонимания, за что с ней так поступили. Миша, глядя на эту картину, фыркнул и ткнул локтем Адамса. — Ну вот. Гляньте, чудодейственный укол! Уже силы прыгать появились! И в угол смылась.– размашисто махнул рукой Миша, а затем кивнул другу – Ладно.. Ложись, сопля. Поставив укол, Миша снова взглянул на углового страдальца.– Ой какая драмма... Смотри, глядит на меня, как будто я её престрилил. — Знаешь.. Укол такой болючий, что и правда, будто пристрелили.. Фц.. — промычал Адамс в подушку. — А ты откуда знаешь? Хэх? — Помнишь, мы в детстве сливу у деда на окраине воровали? Вот я прекрасно помню его дробь солью. И знаешь ощущения ровно такие же! Только вот область поменьше... — горько подметил больной, разгоняя лекарство массирующими движениями по своей булке. — Пф.. Такое не забывается... Хох Я продолжаю лежать на полу с болью. Но боль эта посредственная по сравнению с теми переживаниями, крутящимся в моей жаркой голове.. Я теперь ещё больше волнуюсь... Похоже, это не просто усталось.. Усталость не такая... Видно, я тоже заболела, как и он. Ужасное чувство... Ненавижу чувство слабости... Болезнь это всегда плохо. Ты не можешь охотится, ты не поспеваешь за стаей и тебе плохо. Если у твоего организма достаточно сил, чтобы справится с болезнью, то всё вернётся в норму. А если нет, то умрёшь... Вопрос в том, достаточно ли у моего тела сил победить эту болезнь? Не умру ли я? Надеюсь, что нет. Ведь Авам справился, значит и я справлюсь. Должна. Глаза проследили за тем, как Миша, попрощавшись, захлопнул входную дверь, а Авам ушёл по ступенькам наверх. Возможно в спальню пошёл отдыхать. А почему ко мне не тогда не подошёл? Даже не погладил... Мало того, что мне плохо так и ещё болючий укол мне в зад всадили. Зачем? Я не понимаю... Миша и Авам говорят: чтобы было легче? Легче.. Пф.. Как вот эти вечные уколы могут помочь вообще? В этом.. как его.. "Приц", вроде, одна жидкость? И как она мне поможет? Что эта водичка сделает хорошего для моего тела? Я вообще много лет и зим прожила и без этих ваших уколов. А как к людям попала, так всё, истыкали меня как ёжика. То после голубя, укололи, то после драки с собакой долго кололи. Ох как де это всё не понятно и странно. Гррр.. Я ничего не понимаю вообще... Глаза закрылись. Ох.. Думать тяжело.. Голова тяжёлая.. Дышать через нос стало трудно, а через рот дышать некомфортно. Ох... Быстрее бы это всё кончилось... Правое ухо дернулись, услышав тихие шаги неподалёку. Авам пришёл. Я открыла заспанные глаза...Авам был уже другим, одетым в другую одежду. Он присел на корточки, поглаживая меня по головке – Что, плохо тебе, да? Ну ничего, после укола будет легче... Не лежи на холодном полу... Пошли на диван? — мф. Нет... — ответила я, поскуливая. — Алиса, нельзя лежать на прохладном полу, когда ты тем более болеешь. Давай, вставай... — нет... Авам закатал рукава — Ох упрямица. Ладно.. Раз сама не встанешь, я тебя подниму. — Его руки подняли меня с пола и аккуратно опустили на гостиничный диван, а затем укрыли пледиком. — Ну вот. а ты не хотела. Отдыхай поспи. — Тихо бормочет он, гладя меня по горячему лбу. Далее он встал и пошёл в сторону прихожей. Я услышала как он начал обуваться и одевать шуршащую куртку. Куда это он? Я привстала на логтях и спросила — Авам, ты идти... куда? Он обернулся уже с ключами в руках – Не переживай Алиса, я ненадолго в магазин. Куплю еды. Овощей, фруктов. И другой еды, по мелочи. Ну и может быть в город поеду, за лекарствами для тебя. Ты отдыхай только. Не нервничай. Пока, волчок. — улыбнулся он и махнул. Я махнула вслед — По-ка… — и рухнула на диван и слабо, но искренне улыбнулась. Авам уже выходит из дома. Значит он почти, даже если не совсем выздоровел. Пошёл за едой. Ура, ему хорошо! Осталось только мне теперь почувствовать себя хорошо... ... .. Пару следующих дней были для меня тяжёлыми. Целый день пьешь эти белые камушки. А потом, перед сном, снова терпешь тот самый болючий укол. Каждый вечер Миша приходил и делал своё страшное дело. Нос постоянно был заложен. Из-за этого голова казалась вялой и тяжёлой. Все запахи исчезли, мир стал каким-то безвкусным. Это было хуже всего. Даже привычный запах Авама и дома пропал. Однажды утром Авам подошёл ко мне с маленькой синей бутылочкой в руках. Я насторожилась. Он велел мне лечь, запрокинуть голову, а потом... шипнул мне в нос странную, холодную, обжигающую жидкость. Это было ужасно. Больно и резко, как будто вода ударила прямо в мозг, обожгла все пути от ноздрей до глаз. Я дёрнулась, закашлялась, глаза защипало и из них потекли слёзы. Я фыркала и трясла головой, пытаясь избавиться от этого вторжения. Это было очень-очень неприятно для меня... Но потом... потом случилось чудо. Забитые пути вдруг открылись. Я сделала осторожный вдох и мир снова ожил для меня! Запах его рук, лекарств, чая, даже запах сырости за окном. Я снова могла чуять! Дышать во все ноздри, полной грудью. Это было облегчение, которое стоило перенесённой пытки. Авам был рядом. Он гладил меня, когда поднимался жар. Поправлял сползающий плед. Иногда я просыпалась от того, что он сидит рядом и что-то читает, тихо, чтобы не шуметь. Или разговаривает по телефону вполголоса в коридоре, чтобы меня не будить. Так же и старая Тамара за мной ухаживала, когда он уходил на работу. Очередным утром я проснулась и почувствовала, что голова... ясная. Лёгкая. Я потянулась, чувствуя, как тело слушается, как мышцы, хоть и ослабевшие, но отзываются на движение. Я встала, подошла к окну и вдохнула полной грудью свежий, холодный, пахнущий мокрой землёй и увядающими листьями воздух. Я похоже выздоровела. На кухне звякнула чашка. Я повернула голову и увидела Авама, который замер с чайником в руках, глядя на меня. На его лице расплылась такая улыбка, такая тёплая, радостная и облегчённая, что у меня защемило в груди. — Встала, — сказал он тихо, как будто боясь спугнуть. — Ну как ты, волчонок? Я не нашла слов. Я просто подошла к нему, прижалась всем телом к его груди и тихо, счастливо заурчала. Всё. Мы победили, я победила эту болезнь. Всё хорошо... Никто не умер. Я так рада, что не умерла. *** После тяжёлого выздоровления Алисы ( её организм тяжело бороться с городскими инфекциями), Адамс решил, что дом нужно проветрить и привести в порядок. Недели болезни, и не только она, оставила после себя затхлый, лекарственный запах, серую пыль, осевшую на поверхностях, и общее ощущение, что этому дому нужно наконец-то продышаться и начать новую, чистую главу. Он распахнул окна настежь, впуская прохладный, свежий осенний воздух. Потом достал из кладовки громоздкий, синий агрегат с длинным шлангом и насадками. Пылесос. Алиса, едва оправившись от болезни, но уже полная любопытства, тут же оказалась рядом. Она сидела на корточках перед пылесосом, щупала его пластиковый бок и обнюхивала шланг, морщась от затхлого запаха пыли, скопившегося внутри. Она нажимала кнопки, крутила колёсико, пыталась заглянуть в насадку. Адамс не мешал, пусть знакомится. Но её любопытство длилось не долго, ровно до момента включения его в розетку. Пылесос взревел. И бедная дикарка подскочила на месте, как туго скрученная пружина. В одно четвероногое движение она перелетела через спинку дивана, и неудачно приземлившись на пол с глухим стуком. — Алиса, о господи! — воскликнул Адамс, выключив пылесос и рванул к ней. Он опустился на корточки, помогая ей приподняться. Девушка потирала ушибленный локоть и плечо, чутка морщась от боли. — Сильно больно? Много больно? — спросил он, осторожно ощупывая её руку. — Вф... нет... — выдавила она, забирая свою конечность обратно. — Что же ты так испугалась? — сказал он мягко, без упрёка. — Он не опасный. Не укусит. — Я знать... ма-фина... не кусать... зуб нет... — Она запнулась, подбирая слова. Потом, помолчав, добавила, глядя на выключенный агрегат — Страх... я не думать... он громко... звук... — Ну вот и хорошо, — Адамс погладил её по голове. — Ничего страшного, что ты испугалась. Он правда громкий, я должен был предупредить. А шумит он, как фен, помнишь? Волосы сушим им. — Угу... — А этот пылесос нам нужен, чтобы всасывать пыль. Смотри внимательно. Он включил аппарат снова, но теперь, показывая Алисе на некотором расстоянии. Он провёл насадкой по ковру, показывая, как грязь постепенно исчезает. — Видишь? Пыль убирает. Чтобы дышать было легко. Она прищурилась, наблюдая, как множественные соринки втягиваются в трубу и иногда звенят, проходя по ней. Потом, немного осмелев, кивнула в сторону пылесоса. — Можно? Я... пробовать? — Давай, — улыбнулся он, протягивая ей шланг. Она взяла его осторожно и провела насадкой по полу. Пылесос засосал ворсинку, и она быстро поняв механику, сделала круг, другой. Её лицо разгладилось сосредоточенным интересом. — Получается! — похвалил он. — Да... — она хмыкнула, уже увереннее водя трубой. — Получается... как Авам. А позже настала очередь швабры. Алиса и тут участвовала, чувствуя себя настоящей помощницей Вожака в великом деле изгнания грязи. Адамс приказывал ей поднимать с пола табуретки, стулья, приподнимать столы, пока он проходил влажной тряпкой по освобождённым местам. Она выполняла всё с серьёзным, сосредоточенным видом, как будто от этого зависела судьба их логова. Адамс дал ей новое, полностью самостоятельное задание: протирать пыль с поверхностей. Он набрал тёплой воды, добавил туда немного средства от пыли и показал, как нужно вытирать полки, начиная с верхних и двигаясь вниз. Потом указал ей участок: журнальный столик, тумбу под телевизором, свою комнату, его спальню и подоконники. Алиса старательно вытирала каждую поверхность, чихая и фыркая от поднявшейся пыли, но не останавливаясь. Когда я вытерла всё, что он мне сказал, я выпрямилась, чувствуя гордость за проделанную работу, и громко позвала — Авам!! Авам!.. Я выт... рать! Я вытрать! Адамс вышел из ванной, снимая резиновые перчатки, которые пахли белизной. — Ох, а ты быстро... Молодец! Везде-везде протерла? Где я тебе сказал? — Да! — ответила я гордо. Но потом мой взгляд упал на необычную мебель, стоящую у стены в гостиной. Её не протëрла. Он не говорил про про это. Она была тёмно-коричневой, с резными, миниатюрными ножками и большой, массивной крышкой. Я указала на неё тряпкой. — Это... вытрать? Вествуд быстро перевёл взгляд от девочки к пианино. На секунду его лицо стало задумчивым, потом он мягко улыбнулся. — Нет, это я сам вытру. Отдохни пока. Я послушно отдала ему тряпку и отступила на шаг, но не ушла. Любопытство было слишком сильно. Что это за мебель..вроде не стол, не полка и даже не шкаф... Я смотрела, как он аккуратно, почти благоговейно, проводит влажной тряпкой по полированной поверхности. Потом он открыл какую-то крышку, и перед ним открылся целый ряд белых и чёрных штучек, похожих на зубы, выстроенные в ровный ряд. Я слегка наклонила голову, гадая, что это такое. Авам проходил по ним тряпкой, и они слегка прогибались под его пальцами, издавая тихие, едва слышные отзвуки... Интересно... После он аккуратно опустил крышку обратно, протёр фотографию, которая стояла на верхушке мебели и ушёл с ведром наверх, в свой кабинет. Алисе он не разрешал ходить туда без спроса. Не потому что жалко, а потому что это его рабочее пространство и на его компьютере храняться важные документы, которые можно было случайно удалить. Лучше он сам. Как только шаги Авама стихли наверху, я быстро подошла к пианино и, оглянувшись на всякий случай, открыла крышку. Под ней снова показался тот самый ряд: белые и чёрные, гладкие и прохладные на ощупь. Я осторожно нажала на одну из белых штучек и вздрогнула. Громко! Как это так? Я отдернула палец, но звук уже разлился по комнате, вибрируя в воздухе. Я снова нажала, на другую клавишу. Другой звук! Потом на третью. И ещё! В гостинной заиграла целая какофония: какие-то глубокие, урчащие ноты, а какие-то высокие, почти писклявые. Вау~... Это громко. Для моих ушей почти больно. Но так непривычно... так... нравится! Мои пальцы, не слушаясь, начали бегать по клавишам, рождая всё новые и новые звуки. Они переплетались, спорили друг с другом, затихали и снова взлетали. Я не понимала, что делаю, но мне было интересно и весело. Адамс не успел в своём кабинете и одну полочку протереть, как до его ушей донеслись до боли знакомые звуки. Беспорядочные, но живые, полные любопытства и удивления. Он быстро, и тихо спустился вниз, застыл у подножья лестницы и наблюдал. Алиса сидела за пианино, её пальцы неуверенно, но с какой-то детской настойчивостью нажимали клавиши. Каждый раз она чуть морщила брови от громкости звука, но не останавливалась, ведомая новым занятием. Сначала он хотел её прервать. Мало ли, настроит или сломает что-то. Но вид этой дикой девочки, открывающей для себя ручную музыку, считай новый мир, остановил его. Это было слишком важно. Он просто подошёл сзади и нежно положил руку ей на плечо. Алиса дёрнулась, не услышав его шагов из-за грохота собственных экспериментов. Она подняла на него сияющие глаза. — Это пианино, — тихо сказал он, присаживаясь рядом на краешек скамеечки. — Музыкальный инструмент. На нём играют мелодии. Нравиться? – Нравиться… Адамс мягко потянул Алису за руку, усадив её перед собой. Она оказалась в кольце его рук, спиной прижавшись к его груди. Он накрыл её ладони своими, чувствуя, как её пальцы напряжены и слегка подрагивают от сосредоточения. — Смотри, — сказал он, осторожно нажимая на клавиши её указательным пальцем. — Это «до». А это — «фа-соль». Слышишь разницу? Она кивнула, вслушиваясь. Он начал учить её простому мотиву, водил её пальцами по клавишам, пытаясь уложить их в ритм. Но её пальцы, такие крепкие и ловкие в охоте, в лазании по деревьям, в выщипывание паразитов из шерсти, здесь, на гладкой клавиатуре казались совершенно нелепыми и чужими. Они не слушались, застревали между клавишами, нажимали не те ноты. Её мозг, привыкший к быстрым, простым решениям, с трудом справлялся с этими новыми, тонкими, искусственными комбинациями. Она старалась. Морщила лоб, закусывала губу, пыталась поймать ритм, который он задавал. Но через несколько попыток её руки бессильно упали на колени. — Эй, Алиса, ты чего? — спросил он, заглядывая ей в лицо. — Ты играть... я слушать...я устать. Адамс замер на секунду, а потом тепло улыбнулся. — Ох, ну ладно, мой маленький требовательный ученик... — Он убрал свои руки, давая ей пространство. — Только, хох, не суди строго. Я давно не играл целые композиции. Он хрустнул пальцами, разминая их, и положил руки на клавиши. Секунда тишины и полилась музыка. Простая, немного грустная мелодия, которую он помнил с детства. Пальцы его двигались легко и уверенно, рождая из тишины звук за звуком. Алиса замерла, не дыша. Она смотрела на его руки с таким благоговением, с каким раньше, наверное, смотрела на бегущего оленя или парящую в небе птицу. Как он так может? Его пальцы такие же, как у неё, пять на каждой руке,но такие… ловкие? Гипкие? Они рождали из мёртвых чёрно-белых пластинок живые, трепещущие звуки, которые складывались в историю, которую она не понимала словами, но чувствовала всем телом. Алиса прислонилась спиной к его груди, чувствуя вибрацию, идущую от его рук через клавиши, через воздух, через его дыхание. Это была магия. Чистая, необъяснимая магия, которую люди умели творить. Как огонь из спички, как свет из проводов, как еду из замороженных комков. Но эта магия была другой. – она не грела физически и не насыщала, она проникала куда-то глубоко, туда, где в её дикой душе жила память о ночных ветрах и волчьем вое. И это было... красиво. Когда последний аккорд затих, повиснув в воздухе, как капля росы на листе, Алиса медленно выдохнула, как будто боясь спугнуть звук. — Ещё, — прошептала она, не оборачиваясь. — ещё играть. Я хотеть. Нравиться. Адамс, тронутый её голосом, не стал смеяться или шутить. Он молча кивнул и снова положил руки на клавиши. На этот раз мелодия была другой — светлее, с быстрыми, весёлыми переливами. Пальцы прыгали по клавишам легко, словно кузнечики по знакомой траве. Алиса закрыла глаза. Тело её расслабилось, голова слегка откинулась ему на плечо. Впервые за долгое время она не думала ни о правилах, ни о запретах, ни о том, как выжить в этом странном мире. Она просто слушала. И в этой музыке, в этом тепле его рук, в этом общем дыхании было что-то такое, что не нужно было переводить с языка людей на язык волков. Это был язык, понятный всем живым существам. Язык души. И их маленькая, странная стая наконец-то заговорила на нём. А пока Адамс играл, его глаза почти не смотрели вниз, на клавиши. Они смотрели на фотографию в овальной рамке, стоящую на пианино. Вся его, ныне покойная, семья. Дедушка — строгий, с военной выправкой, но добрый. Именно он воспитал в нём мужественность. Бабушка — с мягкой улыбкой и руками, сложенными на коленях. И мама... ох, мама... Молодая, красивая, с тёмными волосами и теми же карими глазами, что и у него. Её рука лежит на плече маленького мальчика, который стоит посередине с широкой улыбкой без одного переднего зуба. Казалось бы, она живая, а не умëртвая. Нет, казалось, она просто уехала далеко-далеко, совсем ненадолго, и вот-вот вернётся. Казалось, она играла на этом пианино совсем-совсем недавно, а не каких-то там ужасных шесть лет назад... Ох... Мама... Именно мама учила его играть. Именно мама тащила его одна, без отца. Без предателя, который бросил их после его рождения, оставив молодую женщину одну в чужой стране, в Америке. Ей пришлось вернуться к родителям, собирая себя по кусочкам, и воспитывать четырёхлетнего мальчика одной, потому что льстивому иностранцу захотелось пожить больше для себя и покувыркаться с бездетными, страстными женщинами. Мама всю жизнь была связана с музыкой. И Адамс точно унаследовал этот дар от неё. Она работала учителем в школе искусств, подрабатывала репетитором, иногда таская его за собой по урокам. Работала и кормила их как могла, спасибо её родителям за огромную помощь и поддержку. Ох, его мама... До сих пор ему не верилось, что её нет уже шесть чёртовых лет. Два года борьбы с раком. Два года ада, которые не привели ни к чему, кроме пустоты в груди и доме. Адамс играл и плакал, не замечая этого. Слёзы текли по его щекам, падали на плечи и макушку Алисы. Он так давно не играл, не желая ковырять старые раны, колоть себе сердце осколками прошлого. Но ради этой дикой девочки он все же решился прикоснуться к инструменту. А сейчас сидел и учил её играть, как когда-то сама мать учила его... И он заплакал, сам того не ожидая. И это было одновременно мучительно и целительно. Я заметила, как Авам плачет, и обернулась. По его щекам текли слезы. Он плакал. Первый раз я вижу, как он плачет. Вожак плачет... А почему он плачет? Почему ему грустно? Из-за музыки? Неожиданно, но и из моих глаз тоже потекли слёзы. Я не знала почему. Просто он плачет, и я плачу. Адамс перестал играть, закончив последний аккорд. Он снял очки, вытирая мокрые глаза и я тихо спросила — Авам... ты... вода... глаза... почему? Он глубоко и тяжело вздохнул. — Ох, Алиса... — его голос дрогнул. — Я плачу потому, что скучаю по семье. По маме. — Маме? – переспросила я. — Да, по маме. И по бабушке с дедушкой. Они были моей семьёй. Он поднёс к моему лицу фотографию в овальной рамке. Его палец скользил по лицам: вот бабушка, вот дедушка, вот... молодая женщина с тёплыми глазами. А потом он указал на маленького мальчика, стоящего посередине. — А это я. Мне тут семь лет. — Ты? — переспросила я, не веря. Авам такой тут такой крошка... И без усов с очками... Такой щенок.. Я видела жто фото постоянно, но не думала, что это он со своей семьёй… — Мама... — я снова посмотрела на женщину. — Твоя мама... где? — Спросила я, ведь думала, она далеко. В своей старой семье, в другом месте. Как моя волчья мама, которая теперь где-то далеко в лесу со своей стаей. А он, как взрослый, давно ушёл от неë, чтобы образовать свою собственную. Адамс помолчал, подбирая слова. — Её нет, — сказал он наконец. — Шесть лет уже как нет. Она умерла. Она не живёт. Как та птица. – Уточнил он. Я слабо кивнула и в груди что-то сжалось, как тогда, давно, когда я поняла, что мама-волчица осталась навсегда там, в лесу, а я здесь. Я проскулила тихо, едва слышно, пытаясь сформировать трудные мысли. — Моя мама-волк... я думать... она ...не жить... мф сейчас...Она очень, очень много лет... — И недоговорив, заплакала. Слёзы хлынули потоком, и я не могла их остановить. Я плакала по маме-Авре, по тёплым бокам, которыми она укрывала меня в лютые морозы, по её низкому, утробному рычанию, которым она звала меня к себе, по её глазам, жёлтым и мудрым, которые смотрели на меня из темноты логова. Я плакала по всему, что оставила там, в лесу, по всем в стае, кого больше никогда не увижу. Я плакала и желела о том, что не смогла провести еë до конца еë жизни. Адамс обнял меня. Не спрашивая, не утешая словами. Просто прижал к себе, положив подбородок мне на макушку. Я чувствовала, как его сердце бьётся у моей щеки, как его слёзы смешиваются с моими на его кофте. — Я-я ...нет... мамы-человек, и мамы-волка нет...нет два мамы...— кряхтела я, захлебываясь в соплях и вжимаясь в его грудь, содрагаясь от рыданий. — Знаю, волчок, знаю...— ответил он, шмыгая носом и поглаживая потной ладонью меня по спине. — Теперь у нас обоих нет мам. Но ничего, мы с тобой сильные... Переживем... А Адамс, помимо всего, тихо удивлялся. Оказывается, несмотря на его не самые благоприятные предположения, Алиса помнит человеческую маму. Он думал, что с её жёстким детством: потеря отца, потом матери, год в приюте, а потом в довеску целое десятилетие с волками. Всё это в конечном счёте привело к тому, что детская психика стёрла травматичные воспоминания, заменив их на более тёплые, волчьи, в качестве защиты. Ведь ей даже пришлось учиться говорить заново и пользоваться ложкой. О какой памяти о семье может быть речь? Но оказывается, не всё так очевидно. Ему стало интересно. А что она вообще помнит? Осторожно, боясь задеть что-то слишком хрупкое, он спросил — Алиса... ты помнишь маму-человека? Что помнишь? Она задумалась. Её лицо, ещё влажное от слёз, стало сосредоточенным, почти отстранённым. Она смотрела куда-то внутрь себя, в туманное, едва различимое прошлое. — ...Руки... — наконец сказала она. Голос её был тихим, словно она боялась спугнуть эти обрывки памяти. — Запах... Те... тепло... Она говорила медленно, подбирая слова, которых так мало, чтобы описать то, что хранится где-то глубже, чем слова. Её пальцы шевельнулись, словно ощущая невидимое прикосновение. — А лицо? — спросил он, чувствуя, как сжимается сердце. — Голос? Помнишь? Она долго молчала. Её брови сошлись, как будто она пыталась разглядеть что-то в густом тумане. Потом покачала головой, и в этом движении была такая тихая, глубокая печаль, что у Адамса перехватило горло. — Нгх... нет... — прошептала она. — Только... руки... и тепло... Адамс смотрел на неё и понимал. Она не помнила лица женщины, которая родила её. Не помнила её голоса, её имени, цвета глаз. Но её тело помнило. Помнило прикосновение, запах, безопасность. Эти воспоминания были не в голове, а где-то глубже… в мышцах, в коже, в костях. Это была память тела. Самая древняя, самая сильная. Он не стал спрашивать про отца. Он знал: его она точно не помнит. Слишком рано ушёл. Слишком мало тепла оставил. — Тихо, тихо, — быстро сказал он, обнимая её за плечи. — Это не страшно. Это нормально. Ты была маленькой. Очень маленькой. А руки, тепло, запах — это самое главное. Это первое, что чувствует ребёнок. Это любовь. Ты это помнишь. Значит, она была. И это важно. Она прижалась к нему, всё ещё пытаясь удержать те смутные, ускользающие ощущения, что пришли и снова уходили во тьму. Руки. Запах. Тепло. Может, этого и достаточно. Может, для того чтобы знать, что тебя любили, не нужно помнить лица. Достаточно того, что тело помнит, как его держали, как его согревали, как его называли по имени тем самым, единственным голосом, который теперь растворился в шуме времени. Они сидели так долго и тихо плакали. Пианино молчало, фотография смотрела на них с инструмента, а за окном моросил осенний дождь. Две утраты встретились в этой маленькой комнате. И в этой общей боли, в этих общих слезах, что-то неуловимо изменилось. Стало тише. И теплее. Потому что, потеряв свои стаи, они нашли друг друга. И теперь у них есть новый дом, новая семья, новый язык, на котором они учимся говорить и лечить друг друга, пусть иногда через слёзы...