Глава 31. Беспорядица.

Конечно же, не стоило и ожидать, что жизнь в частном секторе, с его неторопливыми ритмами и соседскими взглядами из-за заборов, обойдётся без внимания к такому событию. У местного холостяка-врача, тихого и уважаемого Адамса Викторовича, в доме вдруг, ни с того ни с всего, появилась молодая девушка. Это была сенсация по меньшей мере всей улицы, а то и большего масштаба. Тем временем, Адамс даже и не думал прятать Алису от чужих глаз, как позорный секрет или скрытый, неэтичный эксперимент. Наоборот, он считал социализацию (внедрение в тихий ритм сектора) и прогулки важной частью терапии. Почти каждый день, если позволяла погода, они выходили на прогулку, как делали это когда-то в городском парке. Он спокойно вёл её за руку по улицам частного посëлка, дыша свежим воздухом и указывая на обычные вещи: – Вот машина. Скажи Ма-ши-на. – Ма-ше-на… – Вот дерево. А Вот старый ящик. Я-щик – Ящк.. Фр.. Но для внешнего мира это было то ещё зрелище. Большинство соседей, ещё не успевшие застать в первые дни, яркие, дикие заскоки новенькой, говорили во дворах и обсуждали меж собой по телефонам примерно так: – У психиатра вон, какая-то девчонка в доме появилась. Кто это? Квартирантка? Племянница? – Не знаю… Но явно не дочь. Он же разведёнка. Да и других браков у него не было, чтоб такая вырасти успела... Может вообще родственница дальняя.. не знаю? Сестра двоюродная, али троюродная.. племяшка? Или он её крестный вообще? – Да уж... Мужик одинокий, дом большой. Может, и квартирантка…. – над головой подружки загорелась воображаемая лампочка – Слышь, не студентка ли она молодая? Он же вроде преподаëт? А может она новенькая медсестричка? Не шашни ли они тут вместе крутят мм? – Да не, что ты говоришь?… Молодая девчонка совсем. Ей лет 14-15 не больше. Худая.. Как мальчишка. Ни сисек, ни жопы. Чтоб взрослый мужик с такой роман завёл это ты сама знаешь, кем быть надо... Точнее какие вкусы иметь. – Ну а хрен его знает... Может она моложавая прост. Вон Ленку нашу помнишь. Тоже "Малая собачка до доздоху щенок". Может и это такая. – Может. В любом случае просто так говорить о чëм-то и предполагать глупо. Но вон, ходят, за ручки держатся.. Я скорее строняюсь что это либо его молодая девушка-студенточка, либо родственица. Но кто, спустя пару дней наблюдений за прогулками успел лицезреть звериные замашки, говорили иначе: – Я вчера видела Адама с этой... своей. Шли, вроде нормально. А потом она как БАЦ! И на четвереньки! И давай скакать вокруг него, палку какую-то в зубах таскать и грызть, точь-в-точь как собака! В кучи листьев прыгает! А он стоит, смотрит и даже усом не двигает. Будто это норма! – Ужас какой! Это типо фетиш? И не стыдно ему? На людях-то! – Нет, если бы извращение было, то они бы в лесок наш упëкли от глаз… – Тогда больную, что ли, из психушки привёл, прости Господи. Своих пациентов теперь по дому расселяет? – Видимо, так и есть. Сам-то психиатр. Совсем мужик, видно, от одиночества отчаялся или сам сумашедшим стал, раз больную девку в дом привёл. Нет бы женился на нормальной, ребёнка завёл, а не этим дурдомом занимался... Тьфу. И как теперь рядом с таким жить? Как детей на улицу одних отпускать-то? Мало ли что ей в голову взбредёт...

***

Одним ясным утром, когда Адамс прогуливался с Алисой по улице, наблюдая за только пробивающиеся, первыми осенними красками, листьями, к ним навстречу шла одна из соседок по имени Маргарита. Женщина средних лет с репутацией бдительной общественницы, вела за руку своего восьмилетнего сына – Ваню. Мальчик уткнулся в телефон, на ходу тыкая в экран. Услышав слухи, Маргарита Петровна решила удостовериться лично. – Здравствуйте, Адамс Викторович! Гуляете? – начала она издалека, слащаво улыбаясь, но её глаза просканировали Алису с ног до головы. – Здравствуйте, – кивнул Адамс, останавливаясь. – Ваня, и тебе привет. Он пригнулся, чтобы помахать мальчику, но тот даже не поднял глаз, продолжая играть, демонстрируя полное игнорирование. – А мы вот... с магазина. – продолжила Маргарита Петровна, вздыхая и приподнимая пакет. — Погода хорошая... – Пауза затягивалась. Её взгляд снова прилип к Алисе, которая стояла, слегка прижавшись к руке Адамса, и смотрела прямо на неë. – А это... племянница, что ли, ваша? Или какая иная родственница? – выпалила она наконец. Адамс усмехнулся про себя. "Иная родственница" это уже почти точно, даже поэтично. – Ох, нет-нет, не племянница. – ответил он легко, как будто речь шла о погоде. – Это Алиса. Моя подопечная. Алиса, поздоровайся. На худом лице появилась неуверенная, но искренняя попытка улыбнуться. Она слегка помахала рукой и чётко, выговаривая каждый слог, произнесла – Зд-дравст-вуйте. Фраза прозвучала почти идеально, с лишь лёгким горловым призвуком. Это была недавно выученная вежливость, а точнее пока что просто "слово". И на фоне Ванюшиного молчаливого погружения в экран даже это прозвучало невероятно воспитанно. Маргарита Петровна моргнула, сбитая с толку. – Угу... Аа... – Она замялась, но любопытство перевесило. – Простите за вопрос, не хочу обидеть... а что с ней? Просто ну раз она ваша подопечная… – Она понизила голос, как будто Алиса была незрячей или глухой. Адамс махнул рукой, делая вид, что вопрос совершенно пустяковый. – Да так, по мелочи. Её волки воспитали. С семи до семнадцати лет. Он произнёс это с такой лёгкой, почти шутливой интонацией, словно сообщал, что она, к примеру, десять лет прожила за границей. (Хотя если сильно утрировать, то так почти и было.) Женщина разинула рот. Её глаза округлились. – О-ох... – выдохнула она, и в её взгляде мелькнул тихий страх. Она потянула Ваню ближе к себе, хотя тот моментально дёрнул локтëм, желая чтобы мать его не трогала и не прерывала игру. – А она... она не кинется? Ну, там... инстинкты... – Маргарита бросила взгляд на Алису, которая теперь с интересом наблюдала за мальчиком с телефоном, её голова была слегка наклонена, как у пса, изучающего новую игрушку. Адамс медленно, демонстративно обернулся к Алисе с изогнутой бровью, потом снова к соседке. – Кто, она? – переспросил он с лёгкой улыбкой. – Не кинется. Она безобидна, если конечно еë не провоцировать. И Маргарита, у человека, как и у большинства высших млекопитающих, к примеру, тех же собак, кошек, дельфинов, приматов и других... – нет жёстких, неукоснительных инстинктов в классическом этологическом смысле, как у насекомых. То есть врождённых, шаблонных последовательностей действий, которые запускаются специфическим стимулом и не требуют обучения. Маргарита мысленно закатила глаза. Она явно не просила о внезапной научной лекции. Но продолжила слушать местного “умника”. – ...У нас, вместо этого есть базовые драйвы (потребность в пище, безопасности, социальном контакте) и гораздо более пластичная нервная система. Поведение формируется через сложное взаимодействие наследственных предрасположенностей, обучения и опыта. Так же у нас есть и врождённые поведенческие паттерны, рефлексы, привычки, травмы… К примеру те же волки поддаются обучению, терпению и правилам, иерархии, что животное следущее ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ОДНИМИ ЛИШЬ жëскими, нерушимыми инстинктами сделать не может. Мозг слишком сложный. Есть базовые рефлексы, да. Есть базовые биологические импульсы: голод, страх, стремление к укртытию и безопасности. Но что считать едой, кого бояться и как защищаться – этому учат. Волки даже волчат учат охотится. Если их не учить, они не поймут сами, что пробегающая мышь в траве это потенциальная еда. Они скорее будут гоняться и пытаться поймать еë чисто по игре и любопытству. Волки её научили по-своему. Она просто девушка с нечеловеческим опытом. И то, что вы, возможно, называете "инстинктами" у Алисы – на самом деле глубоко усвоенные привычки и адаптивные стратегии выживания, приобретённые в специфической среде. А также, безусловно, последствия психологической травмы. Конечно, вы можете назвать врожденные паттерны и еë дикое поведение "Инстинктами", у вас есть на это полное право, но это будет довольно грубо и неточно. Например ваш Ваня – он кивнул в сторону мальчика. — Его поведение определяют не инстинкты, а социальное научение, зеркальные нейроны и, как я вижу, сильно подкреплённая привычка к гаджетам. Его поведение тоже формируется средой, обучением и опытом. Вот только среда у него, к счастью, была гораздо более благополучной, чем у Алисы. Он произнёс последние предложения абсолютно нейтрально, но смысл был ясен как день: Ваше чадо, не способное на элементарное “здравствуйте”, демонстрирует куда более проблемное отсутствие элементарных навыков социализации и воспитанности, чем девушка прожившая среди зверей. Женщина неловко сглотнула.

***

Пока двое взрослых разговаривали, я наблюдала за мальчиком. Человеческий щенок. Надо же. Так близко к ним ещё не стояла. Я присела перед ним на корточки, желая познакомиться, сравнявшись ростом. Но он даже не удосужил меня лишним взглядом и был полностью увлечён ярким экраном “тел-фона”, как его там называет Авам? Его пальцы быстро елозили по стеклу, а под нос он что-то неразборчиво бубнил. Я привстала и подошла поближе, желая получше рассмотреть происходящее на экране, ну и обнюхать его. И что это за движущиеся картинки, которые так поглотили его внимание? Мальчик, не отрывая глаз, оттолкнул меня локтем, прошипев – Съёбись... Странное слово, похожее на шипение. Я такое не слышала. Я ещё раз наклонилась, внимательно глядя в экран, пытаясь понять правила его сосредоточенной игры. Я же не отбираю ничего, просто смотрю. Интересно же…звуки какие-то слышно из экрана… И тут мальчонка вдруг грубо, со всей своей детской силы, толкнул меня в плечо. – Отстань, блять! Играю! (Он проигрывал. Алиса помешала. Её тень упала на экран, и её близость на периферии отвлекла. В его виртуальном мире это было страшное преступление.) Я немного офигела от такой дерзости. Да кто он вообще, этот малолетний щенок, чтобы так агрессировать на меня?! У волков младшие, а особенно щенки, слушают старших и не огрызаются. А тут этот... шипит и толкается?! Щас я дам ему волчье воспитание. Быстро и наглядно. Гррррр…

***

– Ну, я… я просто спросила. – оправдывалась Маргарита Петровна, чувствуя себя неловко под спокойным, аналитическим взглядом доктора. – Просто страшно стало, с детьми тут гуляют… – Понимаю вашу заботу, но ... Адамс и Маргарита Петровна обернулись в унисон, услышав громкий писклявый визг ярости и обиды. Картина, открывшаяся их взорам, на секунду парализовала обоих. Алиса, быстро и точно, в одно мгновенье, трепанула рукой мелкого засранеца за шиворот тонкой куртки, как непослушного щенка и следующим плавным, но неумолимым движением, повалила его на землю и тут же навалилась на него верхом, прижав его щекой в грязь от лужи. Она не била его. Она просто почти сидела на нëм, пригвоздив его всем своим весом, еë левая рука лежала на его затылке, не давая повернуться, и тихо, предупреждающе рычала ему прямо над ухом. Это был не рык ярости, а низкое, вибрирующее ворчание старшей волчицы, устанавливающей порядок: "Лежи. Не дëргайся. Ты проиграл. Слушайся." Я не отпущу его, пока тот не персетарет сопротивляться и не заскулит, моля прощения. Такая жëская у нас дисциплина, но за то какой чëткий в стае потом порядок. Как раз таки потому, что с детства воспитываем борзых щенят и показываем им своë место. Так меня воспитывала стая. И так я буду воспитывать других, наглых щенят, если их матери не удосужились сделать этого сами. – ВАНЯ! – взвизгнула Маргарита Петровна, роняя пакет. Её лицо побелело и она взревела, словно сирена – О БОЖЕ! ОНА ЕГО УБИВАЕТ! АДАМС, УБЕРИТЕ ЕЁ!!!! Он среагировал быстро, не кричал и не схватывал. Не дай бог ещё спровоцирует этими действиями Алису на дальнейшую агрессию. Поэтому он сделал два быстрых шага. – Алиса, – его голос прозвучал низко, твёрдо, без всякой тени паники. – Нельзя! Отпусти. Сейчас же. Отпусти. Алиса на секунду перевела на него взгляд, потом на женщину. В её глазах всё ещё горел холодный огонь справедливости. Ведь щенок нарушил порядок! И снова рыкнула на пацана, который не оставлял попыток выбраться, дëргая конечностями. – Алиса. – повторил Адамс, и в его тоне зазвучала сталь. Приказ Вожака. – Отпусти. И встань. Быстро. Рычание снова прекратилось. Она нехотя приподнялась, слезла с мальчика и отступила на шаг, приняв защитную, слегка сгорбленную позу, ожидая, что его мать набросится. Ваня, вместо того, чтобы встать, лежал и ревел. Не от боли, а от унижения, страха и дикой неожиданности происходящего. Телефон валялся в стороне, к счастью для семейного бюджета, не в луже. Маргарита Петровна бросилась к сыну, подхватила его, начала смывать грязь с лица сына рукавом собственного пальто, осматривать, причитая. – Ванечка-Ванечка… миленький мой… не плач… – Затем повернулась на Алису – ТЫ ЗВЕРЬ! Я в милицию! Сейчас же звоню! – Маргарита Петровна. – Адамс отвёл Алису чутка назад и подошёл к ним, его лицо было спокойным, на первый взгляд. Он встал между ними, параллельно стараясь дать женщине влажные салфетки, которая та не приняла, словно не замечая. – Успокойтесь. С Ваней всё в порядке. Он испуган, но не травмирован. Алиса не причинила ему физического вреда. Она... – он искал слова, которые бы хоть что-то да объяснили и сгладили ситуацию – Она отреагировала на его агрессию. На толчок. По-своему. Как её учили в стае. Это ошибка коммуникации. – КАКАЯ НАХЕР КОММУНИКАЦИЯ?! – закричала женщина, трясясь от гнева. – Она напала на ребёнка!!! Голос Адамса стал твëже и весомее. Нужно поскорее вразумить женщину хотя бы тоном, раз слова уже не действуют. – Ваш ребёнок первым проявил физическую агрессию. Я видел. Он её толкнул. Дважды. И выражался нецензурно. За вашей спиной же всё произошло, а я видел! Алиса просто... установила иерархию. Неправильно, с нашей точки зрения. Но в её мире она поступила вполне логично. – В её мире!? Так пусть бежит отсюда в свой лес куда подальше! Вы оба сумасшедшие! – Она схватила Ваню за руку и потащила прочь, не переставая кричать. – Я всё расскажу! Всем! Вы опасны! Оба! Адамс не стал её удерживать. Он повернулся к Алисе, которая смотрела ему в лицо, стараясь понять, сердит ли он. – Алиса… – он вздохнул, проводя рукой по лицу. А затем твёрдо, не агрессивно, но весомо, потрепал её за ухо – Так нельзя. Совсем нельзя. Слышишь? Людей, особенно маленьких, нельзя валить на землю и садиться на них. Нельзя рычать, нападать и не дай бог, кусаться. Даже если они... непослушные и толкаются. Поняла? Это большое, большое НЕЛЬЗЯ. – наказал он пальцем. Она виновато нахмурилась, её брови сошлись, пытаясь выдавить из ограниченной словаря членораздельное объяснение. – Он... Трогать.. Я нет трогать.. Нельзя… – Я знаю. И он был не прав. Но твой способ – не наш способ. Ты напугала его мать. Теперь у нас будут большие проблемы. Он уже чувствовал в висках новые головные боли, видел в мыслях новые волны сплетен и что самое страшное, звонки от вышестоящих органов. Хорошо, что хоть Алиса его не укусила и не оставила следов, кроме грязи на одежде, а то бы было нехорошо. А так если женщина обратится в полицию, то еë словесные доказательства об агрессивном, жестоком нападении будут ничтожны. Вествуд выкрутится. Может даже соврать, придумать легенду, что мол, Алиса просто играла с мальчиком, а тот упал и испугался. А его мать подумала о нападении, не разобравшись. Ну и в конце концов Алиса в каком-то роде молодец. Давно надо было преподать невоспитанному мальцу урок. А то иш ты… даже не здоровывается со старшими. После потрëпа за ухо, Алиса опустила голову и тихо заскулила в раскаянии. Она хотела исправить, но сделала как умела, и Вожак недоволен. – Ладно… – смягчился он, кладя руку ей на спинку. – Пойдём домой. Урок на сегодня усвоен. Больше так не делай. Если кто-то грубит, то иди ко мне. Я разберусь. По-человечески. Она кивнула, ещё раз бросив взгляд в сторону, куда умчались мать с сыном и последовала за вожаком домой. Множество из сказанных Адамсом слов, были ей непонятны, но всë же, интуитивно в её голове медленно укладывалось, что человеческие щенки – не волчьи. Их нельзя так воспитывать. А их матери кричат громче любой волчицы, но почему то не бьют и не кусают сразу же в ответ. Это был очень наглядный урок о различиях волчьего мира и человеческого. И о том, что некоторые перепалки, даже справедливые, Вожак предпочитает вести словами, а не рычанием и весом. Блин…глупая я… Нельзя трогать чужих щенят... Авам прав… нельзя.. А то его мама разорвать может. Но эта почему то, только кричала… Возможно, потому что Авам передо мной встал? Защитил? Могла бы быть грызня, но её не было. Они просто поговорили… Как то… я ничего не поняла… Видимо Авам главнее еë и влиятельней, раз сама разьëренная мать не решается драться. Но и щенок так со мной вести себя не должен был. Тем более если я из чужой стаи! Гррр глупый мелкий… не знает чтоли, что опасно агрессировать на незнакомых? Мама его видимо и вправду не научила правилам этикета фр… С другой стороны, пусть радуется, что я его не кусала… а могла бы.. Только прижала, потому что он так орал и скулил, как будто я ему ухо оторвала. Решила обойтись без ещё большего ора.

***

Естественно, к вечеру уже весь посëлок гудел, как встревоженный улей. История, пересказанная истеричной Маргаритой Петровной, обрастала чудовищными подробностями с каждым новым пересказом. Многие паникёрши с матерями волновались и дребизжали: – Слышала?! У того доктора-психиатра девка волками воспитанная, оказывается! Так она на сына Маргариты кинулась! Прямо на улице! Повалила, чуть ли не в шею вгрызлась, спасибо ветровке! Еле оттащили! Совсем озверела! – Господи, спаси и сохрани! А я тут с коляской мимо хожу! Мало ли что! Надо в полицию звонить, участкового вызывать! Чтобы этого жиаотного в посёлке не было! – Да он и сам ненормальный, раз её держит! Говорят, она у него голой по дому ходит и в туалет на пол ходит! Совсем зверь! – Правда! Я лично видела, как она голая ходит по дому, через незашторенные окна! – М-да… А я вой ночной слышала. Думала собаки бродячие, а это она небось. Теперь в окнах мелькали встревоженные лица матерей, калитки на пути докторских прогулок теперь часто оказывались наглухо закрыты, а некоторые дети по настоянию родителей перестали играть на улице в одиночку (что, впрочем, длилось недолго). Но некоторые другие женщины, а в большинстве своëм – мужики рассуждали иначе и этими самым скупыми рациональными рассуждениями успокаивали своих жëн, если те начинали паниковать. – Ха-ха! Слышал, как Тарасовна носится? Говорит, дикарка её балбеса отлупила. – И правильно сделала! – хмыкал его друг в гараже, откручивая гайку на колëснои диске. – Этому пф. Ваньке давно уши надо было надрать. Ни с кем не здоровается, в телефон уткнулся, матери хамит. Настоящего отца рядом нет, вот он и распустился. В гараж зашла жена одного из мужиков. Принесла им минералки из холодильника. – Ага, мать его разбаловала полностью. Я всë ещё помню как этот щегол, мою девочку шлюхой назвал. Жаль отлупить тогда не смогла. Мамаша же у него, та ещё истеричка. – Да уж...у него молоко на губах ещё не обсохло. Дикарка-то, погляжу, терпеть не стала. Даже она его не выдержала, хох! Видит щенка невоспитанного и сразу показывает, кто здесь хозяин. – Ага, без всяких там "детская психика" и "не травмируйте ребёнка". Один раз получил по шайбе, может, хоть научится людей уважать. Не то что наша Маргарита, которая ему всë сопли вытирает. – Только вот доктору теперь хана. Бабы смуту наведут, участкового вызовут. Мужик-то вроде ничего, нормальный. Вон, психиатр уважаемый, влиятельный. Всю жизнь на этой улице жил, мне жена рассказала. – Да нормальный он, хоть и без отца вырос. Я его с детства знаю! Сейчас конечно он более закрытый. Я думаю, в основном из-за работы. А так мужик во! – он сложил знак класс – холостяк правда... Этот раскол в общественном мнении создавал странную атмосферу. Адамс мог выйти в местный продуктовый и поймать на себе осуждающий взгляд одной соседки, а через пять минут другой мужик, проходя мимо, мог кивнуть ему чуть более уважительно, чем раньше, и бросить: – Не парься, братан. Всяко бывает. Держись. Покудахтуют куры, да успокоятся. А дикая твоя молодец, правильно всё сделала. Научила. Но главной проблемой стали не сплетни, а официальные последствия. Через два дня к Адамсу нагрянул участковый. Молодой, немного смущённый своим визитом. Не официальная проверка, а, так сказать, "прояснение обстановки по жалобе". Разговор прошёл в кабинете Адамса, за чаем. Вествуд говорил спокойно, профессионально, как с коллегой, пусть и из другой сферы. Он объяснил ситуацию с Алисой: статус подопечной, реабилитация, особенности поведения. Признал инцидент, но описал его как "небольшой, непреднамеренный конфликт на основе недопониманий между ребёнком и субъектом с психическими особенностями", где его подопечная, обладающая физической силой, отреагировала неадекватно, но без ярого умысла причинить вред или убить. Адамс подчеркнул, что конфликт начал именно ЧУЖОЙ РЕБЁНОК, а Алиса отреагировала даже очень сдержанно на его агрессию (травм то нет). А он быстро взял ситуацию под контроль, провёл разъяснительную работу и берёт на себя полную ответственность за её дальнейшее поведение. Так же и предоставил всё сопутствующие официальные документы. Участковый, которому явно не хотелось лишней бумажной волокиты и скандала с уважаемым, как он ранее выяснил от неофициальных свидетелей посëлка, в городе врачом, молча кивал, отгребая жалобы на ещё более дальний план своего мозга. Но больше всего к скорейшему закрытию разбирательств, подтолкнуло его после того, как он самолично убедился, что "дикая психованная девка." – это всего лишь хрупкая, тихо сидящая в соседней комнате девушка, которая даже встала и вежливо поздоровалась. Совсем не похожа на то неконтролируемое дикое создание, которое ему описали. Полицейский ограничился устным предупреждением и советом "по возможности избегать контактов с детьми соседей". Однако, когда участковый ушёл, Адамс понял, что хрупкое перемирие с внешним миром закончилось. Теперь за ними следили. Любой неверный шаг Алисы мог стать поводом для вторичного вызова сотрудников полиции и серьёзных последствий, вплоть до пересмотра опеки со стороны органов, до которых Вествуду, в прошлом, было так тяжело достучаться. Теперь в доме настало время самого жёсткого, самого противоестественного для них обоих урока. Адамсу пришлось не просто учить, а именно начать вбивать ей в голову железное правило, ломая её самую простую и честную форму общения. Он усаживал её перед собой, брал за руки и смотрел прямо в глаза, стараясь, чтобы каждое слово вонзилось в кору еë мозга, как гвоздь. – Алиса, слушай внимательно. Новое правило. Главное правило. ДРАТЬСЯ НЕЛЬЗЯ. Трогать других людей без разрешения – НЕЛЬЗЯ. Никогда. НИКОГДА НЕЛЬЗЯ КУСАТЬ ЛЮДЕЙ. Даже играя. Даже чуть-чуть. Ни меня, ни Мишу, никого. Поняла? Не кусаться – повторял он, демонстративно кусая себя за предплечье. Она смотрела на него с растущим недоумением и обидой. Это было как запретить дышать. – А.. Авам..я…– пыталась она возразить, её голос звучал сдавленно. – Нет игры с зубами. БОЛЬШЕ НИКОГДА. ЛЮДИ НЕ КУСАЮТСЯ. Если ты укусишь человека на улице, даже если они первые начали… тебя у меня заберут. НАВСЕГДА. Вернут туда, откуда я тебя забрал. В ПНИ. Или куда хуже. Ты больше не увидишь ни меня, ни нашего дома, ни Миши, ни Бони, Сони, Андрея, Анны. Поняла? НЕ УВИДИШЬ. ЗАБЕРУТ. Он произносил эти слова снова и снова, с ледяной, беспощадной чёткостью, которую она раньше от него не слышала. Он видел, как её глаза расширяются от ужаса, как она съёживается, услышав "Не увидешь" И "заберут". Этот страх был жестоким инструментом, но единственным, который мог пересилить её дикую привычку. И Адамс, используя это, не мог не чувствовать себя строгим надзирателем. Хотя старался этого не показывать. Следующие дни были мучительными. Животные привычки брали верх в моменты всякой радости, азарта или простого тесного контакта. Она могла лизать и покусывать его щëки. Вествуд сразу пытался отстраниться, загораживаясь рукой. – Алиса, нет. НЕЛЬЗЯ. не кусайся. Не лижи. Люди так не делают. Фу. – его голос звучал неоспоримо. В ответ на это Алиса хмурилась, не понимая, почему её оттолкнули? Она вроде не сделала больно… Она просто нежилась и “целовалась” по волчьи. И всё… Еë вторичные попытки, восстановить полизушки, были снова отвергнуты. Тогда Алиса уходила с поджатым хвостом, если бы конечно, он у него был. – Алиса, стой! Не уходи.. Иди сюда.. Иди ко мне… – останавливал Адамс, расставляя руки в жесте объятий. Девушка, скуля и помявшись, всë таки подходила…( лучше иметь хоть объятья, чем ничего) – Ну вот.. Смотри, мы обнимаемся. Вот так делают люди.. Видишь? Обнимашки вместо полизушек. … .. . Сначала я терпела… думала: ну может он не хочет полизушки, потому что устал? Или настроение вредное? Но поняв, что он вообще теперь не хочет чтобы я его лизала, в независимости от места, времени и его настроения, я стала уходить и обижаться. Почему он против этого? Я же так любовь проявляю, заботу… А.. А он… обнимает, но всё равно не дали облизываться… Может я не хочу просто обниматься? Может я хочу свой холодный нос об его щëку или шею погреть, а меня оттолкнут…

***

В один день, Алиса, заигравшись с Мишей во дворе, могла на автомате потянуться, чтобы легонько прихватить его за запястье зубами, как делала это сто раз. – Нет! – прозвучал голос с крыльца, жёсткий, как удар хлыста. – Алиса! Вспомни правило! Она тут же замирала, будто обожжённая, отскакивала на два шага и смотрела на Адамса, стоявшего на крыльце, с скрытой паникой в глазах. Она скулила, пряча лицо в ладонях, чувствуя себя предательницей собственной природы, своей сути. Игры теряли для неë половину всей своей волчьëй прелести. Физический контакт, её главный язык доверия и привязанности, был теперь опутан тесной колючей проволокой "нельзя". Михаил нахмурил густые брови. Он понимал природу дикарки и никогда не обижался. Но видел, как она борется с собой, слушая его друга. – Да ладно... – говорил он, после прерванной попытки волчьего укуса. Потом быстро кинул взгляд на Вествуда “Надо поговорить”. И подтолкнул девочку – Алиса, иди в дом. Телевизор посмотри. Мы сейчас туда прийдëм, да Адам? – Да. Отправив девчонку в дом, состоялся разговор: – Не гони на неё лошадей, Вест, дай ей поиграть. Она же не со зла, да и мне не больно. Ты же её мучаешь, не видишь что ли? Для неё зубы как руки. – Да знаю я… Не в этом дело, – устало отвечал Адамс, потирая лицо. – Если она привыкнет, что с тобой можно, то в стрессовой ситуации на улице она укусит человека. Дай Бог если только укусит, а не как с собакой, ухо отгрызёт. А этого нам не пережить. Ей надо научиться жить с зажатым в кулак контролем. Как мы все живём. Только нам это с детства вбили, а ей мы вбиваем это только сейчас. Всё серьёзно, Миш. Я не хочу чтобы Алису у меня забрали из-за того, что её посчитают опасной для общества и тогда я её точно не смогу спасти. – Адам, я понимаю, но на твоём месте. Я бы положил хер на всех окружающих. Ведь и за-за них страдает твой ребёнок. Алиса же напала не первая и даже никаких ран пацану не сделала, ни синяка не оставила. Значит всë же у неё есть какой-никакой контроль. Этому невоспитанному ублюдку давно надо было приподать урок манеров, что Алиса и сделала. И что? И за этого ты ей намордник на лицо повесишь? – Миш... Не говори со мной как с отсталым. Ты думаешь мне не плохо, так резко лишать еë основного средства комуникации? Я же не просто так. Ведь закону, брат, будет всё равно почему Алиса кого-то укусила. Ведь она является лицом с психическими нарушениями, а это не плюс. Да и всё её закрытые дела, висячие в папке истории не добаляют нам радости. Михайло выгнул бровь, сложив руки на груди. – Какие ещё дела? Проясни? Я только про собаку знаю и то, по моему, вы с этой ситуацией вылезли сухими из воды. – Когда к нам её впервые привезли, то через некоторое время она сбежала в город, ночью. Хотела найти дом и лес, а так и не нашла, заблудившись. Несколько дней она по нему бродила и нарушила множество законов – Адамс начал перечислять по пальцам – Приченение вреда охраника в мед учереждении ( погрызла ухо и руку); Прогулка по городу в обнажённом виде; порча паркового имущества (убийство утки) причём на глазах у маленьких детей (нанесение психотравмы); воровство мяса в супермаркете, сопротивление и бег от сотрудников лиц полиции и охраны (применение укусов, ударов и тд); не оплаченное проникновение в метро... Из рта Мишы вышел глухой свист – Ох.. Ебать... Теперь понятно, почему ты так стрессуешь... Как вообще, после всего этого, Алису в психушку не увели, как опасную? – Всё просто.. во первых, она уникальный случай, который нельзя было бы тупо похронить в седативе, во вторых, областной судья оказался довольно понимающим и принял к ней снисходительное сочувствие. Ведь она и вправду просто хотела выжить в городе, как в лесу. Ну и я постарался, огромный такой файл, разбор её поведения прислал с сообщением помиловать Алису. Мол она не агрессивная, все её негативные реакции шли только после агрессии со стороны людей и страхом. А ну ещё было куча видеодоказательств от очевидцев. – Мда.. Слава Богу, что тогда реально всë обошлось. – Не говори. И я боюсь, что в третий раз судьба к нам не повернётся передом. – Ладно, брат…..ты как психиатр, наверное, лучше знаешь, что делать... Но я бы на твоём месте, чуть-чуть расслабил этот запрет и дал ей вольность кусаться, хотя бы дома… нельзя же так резко… – Да, нельзя. Я полностью согласен. Вообще я планировал отучать её от укусов и облизываний не так резко, а постепенно, плавно… Но так вот получилось. Обстоятельства помешали. Я просто не... Я хочу для неё лучшего, Мих. – Если хочешь лучшего, то не дави на неë так сильно. Всё будет тип-топ. И ты не нервничай, прф... Паникëр. – Я не паникёр! Сосед закатил глаза и весомо шлëпнул по плечу Вествуда. – Ладно ладно… треножник! Он был прав. Они оба. И Адамс, и Миша, всё были по своему правы. Ведь они видели, как свет в её карих глазках немного потускнел. Как её движения стали осторожнее, а доверчивая, щенячья раскованность уступила место настороженному самоконтролю. Это была цена выживания в человеческом мире. Внутренняя цензура, наложенная на самую суть её натуры. Адамс строил крепость, чтобы защитить своё хрупкое счастье от внешнего мира. Но первой жертвой этой стройки стала Алиса, а точнее часть её души, та самая, дикая и невинная, что умела выражать любовь и радость острыми клыками, мокрым языком и быстрыми, уверенными движениями. Теперь на эту часть пришлось надеть невидимый намордник. Ради того, чтобы её сердце, её доверие, её место в его доме могло жить рядом с ним. Параллельно с борьбой за её безопасность и соблюдение законов этикета, Адамс продолжал методично, как добросовестный садовник, поливать ростки её разума. Он исправно вëл уроки примитивной, дошкольной математики, письма и чтения. Они сидели за столом в гостинной или в еë комнате, и он водил её рукой, выводя такие трудные для её запоминания и рук, прописи. Словарный запас потихоньку пополнялся. Она медленно, но решительно запоминала названия предметов, простые глаголы путём многократного повторения из уст Вествуда. Процесс шёл, но теперь ему мешала тень постоянного запрета. Уже нельзя было расслабиться, нельзя позволить ей вскочить и в игровом азарте толкнуть стол или схватить его за руку зубами. Учёба стала тихой, сосредоточенной, почти нормальной? – Давай-ка~ где лошадь? Покажи – Просил он, сидя напротив разложенных карточек с реалистичными фотографиями животных. Костяшка быстро нашла нужную картинку. – Молодец. А покажи мне, овечку. Овца – Нет, Алиса.. Нет. Это коза. Ко-за. Повторяй. – Ка-за.. – Угу.. Только кО- за. О – кОооо-зааа.. – повторила она. – Молодец. Покажи мне овцу. Подсказка: она белая. На этот раз девочка ткнула правельно. Затем посмотрела на него, ожидая награды за столь трудную умственную работу. Прогулки пока Вествуд переместил в ближайший лесок. Подальше от чужых глаз. Ох Алиса была в полном восторге бегать, прыгать, скакать, лазить, рыть, выть и валяться, грызть палки, метить территорию в этом жухлом лесочке. Тут он давал ей полную свободу действия и самовыражения. Спускать пар. Давал быть собой хоть здесь, на пару часиков в день. Даже игрался с ней в глупые догонялки и борьбу, но кусать и лизать себя строго запрещал. В его домашние дни, целиком посвящённые ей, всё ещё можно было выстроить подобие нормальности. Но рабочие дни висели как камень в тонкой сетке. Миша пока выручал, но его отпуск подходил к концу. Объявления о няне пока висели в интернете и на досках объявлений мёртвым грузом. Фраза "требуется няня для девушки 18 лет с особенностями развития (выращена волками)" вроде и привлекала кого-то, но при созвонах с вопросами об Алисе, многие пугались, не решая брать на себя такой груз ответственности, да и мороки (ведь неизвестно как с диким подростком работать правильно надо). Но те немалые, которые пока соглашались были представителями мужского пола. Вествуд конечно не был человеком, основывающим свою жизнь на стереотипе, что поголовно все мужчины опасны, но всё же не решался впустить в дом незнакомого мужчину. Он не хотел, чтобы не дай бог такая с виду добренькая "сиделка" совершит надругательство над его волчонком. От безысходности Адамс пошёл на риск. Втихаря от директора, который и так держал его на крючке, он начал таскать Алису с собой на работу. Он оставлял её в своём кабинете с карандашами и бумагой, а когда у него был приём, передавал Соне, Андрею или Анне Борисовне. Коллеги, понимая ситуацию, помогали как могли: Соня занимала её рисованием, Андрей кормил печеньем и ворчал, давая той повертеть макет человеческого черепа в руках, Анна Борисовна держала еë в своём кабине, а иногда забирала в зал ЛФК для элементарной помощи убрать оборудования для разминки. Даже некоторые врачи ординаторы и студенты-практиканты, которым доверял Андрей, а ему доверял и Адамс, занимали Алису в ординаторской простыми задачами и играми. Но это всë были временные, ненадёжные варианты. Директор мог обнаружить Алису в любой момент. Спасибо его ленивой бюрократической жопе, что он выходит из своего кабинета только по трëм делам: передать документы, покурить и поссать. Поэтому Адамс сосредоточился на главной задаче: сделать дом абсолютно безопасным для её одиночества (на первые пару дней). Он потратил несколько своих выходных, не на отдых, а на долбёжку. Он разъяснял правила, которую они повторяли каждое утро, как молитву: "Плиту не трогать. Розетки не трогать. Чайник не трогать. Кран открыл – закрой. Холодильник открыл – закрой". Он даже пошёл на крайние меры: отключил газовую плиту от трубы. Все острые и потенциально опасные предметы упрятал в запертый ящик в своём кабинете, ключ от которого носил с собой. На розетках уже давно стояли заглушки, но главным делом было запретить Алисе даже думать о них, потому что у неё чертовски ловкие пальцы. (это для него и благословение и проклятье.) Затем он заранее нарезал и раскладывал в контейнеры еду: сыр, колбасу, хлеб, варёные яйца, овощи, фрукты, салаты и др, вообщем всё, что можно было бы есть в холодном виде. Ставил на видное место фильтр с водой. Превращал дом в безопасную, предсказуемую среду. Потом приглашал Мишу. Не для веселья, а для наблюдателя. Он уходил по делам в свой кабинет на пару часов, а Миша сидел в гостиной, делая вид, что смотрит телевизор, а на самом деле отслеживал каждый её шаг. Вечером Адамс устраивал бедному другу допрос, похлеще детективного: "Что делала? К чему подходила? Что пыталась открыть? Искала ли еду помимо приготовленной?" Первые дни были полны мелких ошибочек: забытый открытым кран на кухне, попытка заглянуть внутрь духовки и стиральной машины. Но постепенно, под гнётом повторения и присутствия Миши, ошибки свелись к минимуму. Она быстро усвоила простой алгоритм выживания в этой стерильной крепости: розетки не трогать, еда в холодильнике, вода в фильтре, телевизор можно смотреть, во двор выйти можно, но не дальше забора и калитки. И вот настал день, когда Миша ушёл на свою первую смену, а Адамс провёл утренний инструктаж, показал на холодильник, проверил, что вода есть, и оставил включённым телевизор на канале с развивающими мультфильмами для фона, чтобы в доме не было гробовой тишины. – Алиса, – сказал он, уже в дверях, ключ звенел в его руке. – Я ухожу. Всё, как договаривались. Ешь то, что положил в холодильник. Гуляй только во дворе. Больше нигде нельзя. Будь дома. Я вернусь вечером. Она стояла посреди зала, смотрела на него своими большими, теперь слишком серьёзными глазами и кивнула. Ни попыток удержать, ни протеста. Просто вдолбленное понимание жëских правил. Адамс запер дверь снаружи. Звук щелчка замка прозвучал для него громче любого хлопка. Он стоял минуту на крыльце, слушая, не раздастся ли изнутри какой-нибудь звук. Треск, стук, вой, что нибудь, говорящее о беспокойстве его волчонка. Но прозвучала только тишина. Он уехал на работу с каменным грузом на душе. Он превратил своего волчонка в послушного, осторожного пса. Она была в безопасности. От огня, от тока, от соседских глаз, и от самой себя. Но какой ценой? Ценой её дикой, живой сути любопытства, которая медленно угасала в скуке этой тихой, стерильной, одинокой коробке под мерцание экрана. Но Вествуд знал, нет скорее надеялся, что пока эти всё запреты и крайние меры – временные. По крайней мере они продляться до тех пор, пока не найдётся нянька или, если всё будет совсем худо, пока Алиса не будет готова до того момента, когда уже можно будет обучить еë основам быта. А пока что, оставалось только то, что он придумал. На работе же его посетила довольно… интересная мысль. Его разум ни с того, ни с сего, вспомнил женщину, которая являлась соседкой-подружкой покойной матери Алисы….Кажется Светланой звать…? “...Она же с мужем приезжала. Плакала. Хотела забрать девочку к себе. Но они люди не готовые, не имеющие в этом ни малейшего опыта, да и условия их проживания не подходящие… Так, что Алисы им было не видать в своей доме, как своих ушей, да и она их совершенно не помнит. Но женщина ведь хотела… Как то некрасиво получилось бросить так людей без дальнейшего ответа и привета. Света, наверное, точно еë до сих пор ждëт. Так почему бы не устроить ей возможность побыть рядом с Алисой, за одно и за ней проследит, пока меня нет?( конечно, за плату). В домашней, не больничной обстановке? Может быть с помощью Светы у Алисы в памяти раскроются новые тригеры воспоминаний. Всë может быть…” Покапавшись в телефоне, он нашëл нужный ему номер. Ещё один жест и звонок настал. Гудки… Нет ответа… “Ладно, может быть она работает, или спит? Всë бывает. Позже позвоню.” – подумал док и начал заполнять определëнные справки. ... Через два часа опять звонит. Одни гудки. – да чтож такое – прошипел он, нажимая на кнопку вызова ещё раз. И вот, наконец-то трубку подняли – Алло, здравствуйте. Это всë ещë номер Светланы Кольнической? К удивлению врача, в трубке зазвенел не женский голосочек, а пробассировал грубый мужской говор – Да. Кредитов не берём, до свидания. – Стойте! Я не кредитор! Я врач из реабилитационного центра, помните? Я звоню по поводу Алисы. Нужно поговорить со Светланой. Вы её муж, да? – Да, я муж. Моя жена сейчас не в состоянии говорить и что либо отвечать. – Почему, извольте спросить? Занята? Просто я всё понимаю, позже позвоню. Главное ответте, я уже пару раз звонил и… Мужчина резко перебил. – Я говорю ответить не может! Не шатай мне нервы, мужик!! Она сейчас слабая и вялая как трава пожухлая. У неё сеанс химии! Она лежит не живая ни мёртвая. Не надо её лишний раз беспокоить звонками. Если срочно надо, то мне говори. Я всё ей передам позже. – Я сочувствую… Рак чего? – .... Пару метастаз раскидано по организму. Возможно, с нервов всю себя посожрала, хрен его знает… Так что насчëт девочки то? Неужели решились отдать нам? Так вот теперь мы её точно не возьмëм. Точнее Я еë не возьму под своë крыло, связи с болезнью жены. Мне ещë своих пацанов до конца на ноги ставить, а о Свете говорить не стоит. Нечего нам с ней носится. Светка у меня дурочка добрая... Вечно за всех переживает, вот и набрала гадости в тело.. Охх… Она Алису знает, помнит, чувствует вину перед подругой своей… Та говорит, что снится ей, мол спрашивает: “Где дочка еë. Почему ты еë оставила?“... А я то еë, мелкую видел не часто, вечно на работе, да в разъездах.. Да дикарка она.. А не та девочка, как ты сам говорил. Поэтому, смысл то баламутить эту жижу, когда мешать то нечего? Мы для неё никто. Так что нет. Мы еë к себе не возьмëм. Итак проблем хватает. Ей.. Да МНЕ… Вествуд поджал губы с внезапной исповеди мужика. – Я кхм.. Вообще звонил вам, чтобы предложить Светлане увидеться с ней, а не забрать к себе. Но так я понимаю, моë предложение отпадает… Не знаю я, скажите ли вы это своей жене, станет ли ей от этого лучше? Но передайте ей, что у Алисы есть хороший дом и маленькая семья. Что с ней хорошо и что она учится и всë у неë получается. Пусть не переживает больше. –... Хорошо, я передам… До свиданья. – До свидания… Звонок завершён. Адамс пригладил свои волосы, тяжко опустившись в кресло… “М-да, кошмар… не то, что я ожидал услышать. Жалко семью.. Жалко Светлану… Надеюсь, с моим сообщением еë хотя бы перестанет терзать навязчивое чувство вины и стресс спадëт на нет, что поможет ей поскорее выздороветь. Ох ужас.. Какой же бардак в этой жизни происходит. А ведь всего два года назад все были здоровы. Вот так жизнь и перевернулась.. Но за то моя совесть чиста… Я Я позвонил и оповестил. Теперь надо только ждать няньку исключительно из интернета.”

***

Дверь хлопнула. Он ушёл. Двигатель машины загудел. Уехал. Прекрасно. Наконец-то свобода! Нет его пристального, уставшего взгляда, нет тихих напоминаний, нет этих дурацких правил!!! Я быстро сдëрнула с себя всю одежду, осталась в одних боксёрах. Надоело! Грр! Надоела эта тряпка на теле! Надоело всё!!! Всё реально надоело. Не могу, он меня бесит. Каждое утро он говорит и показывает одно и то же. Каждый день, как будто вчерашний. И лишаться запретил!!! Кусаться запретил. Кусаться!!! Но как можно запретить волку лизаться и кусаться? Это же... немыслимо! Это как запретить дышать или видеть. Я понимаю, Авам говорил, что люди не кусаются, не лижутся. И что если я укушу, то всё! меня заберут от него. И он меня там больше не найдёт. Но... а вот если на меня нападут? Я что, не имею права укусить и драться? Так это же глупо! С такими дурацкими людскими правилами я бы давно сдохла в лесу вместе со всей стаей! Гррр... Глупо, глупо, глупо... Да и почему я гулять не могу? Что я такого сделаю? Я хочу пройтись по улицам, погулять, а не сидеть в этой клетке-дворе! Я хочу нюхать воздух, слушать чужие звуки, наблюдать за другими людьми издалека, как за зверями у речушки, а не пялиться на этот мерцающий ящик. Хочу прогуляться по ближайшему лесочку, вдоль речушки, которую Адамс зовёт " водо.. Водоканал" ... Скушно одной дома. Нечем заняться. Ну, можно... пазлы собрать. Телевизор смотреть. Рисовать попробовать... Но я не хочу. Я хочу беситься. Хочу бежать, пока трахею не раздует от воздуха. Хочу прыгать, карабкаться на деревья (хотя бы на каштан у Миши!). Хочу охотиться, как раньше в лесу. Пока не для еды, а так… для азарта, для игры! Мне плохо. Всё тело сводит от этой зажатой внутри энергии. Раньше я играла. С Боней, с Мишей, с Авамом. Но Миши сейчас нет, а Авам приходит только вечером, и он... уставший. И встаёт утром тоже уставший. Тогда я на играх не настаиваю. В конце концов, я уже давно не щенок. Я взрослый волк. Мне уже много зим... Да и кусаться и лизаться теперь запрещено… А без этого… я не знаю вообще как играть. Как коммуникатировать? Всё внутри сворачивается в огромный, тугой клубок, который распирает изнутри, где-то в районе груди, заставляя бить по ней, а мышцы напрягаться в тихом, но неумолимом желании: бежать, прыгнуть, завыть, тявкнуть, укусить, сжать. Тогда я, осторожно, чтобы не порвать, кусаю и треплю зубами свою подушку. Воображая, что это добыча. Иногда я выхожу во двор, просто чтобы не сходить с ума в четырёх стенах, и валяюсь на прохладном газоне. Сплю под последними тёплыми лучами раннеосеннего солнца. Земля пахнет свободой. Хоть какой-то. И да. Целыми днями без Авама я в основном сплю. Валяюсь. Ем его заранее приготовленные бутерброды и запиваю соком или водой. Пялюсь в телевизор, не понимая половины того, что там говорят. Но люблю залипать на передачи с животными. И жду. Просто жду звука машины, шагов, щелчка замка. Потому что, как бы ни бесили его правила, как бы ни сводила с ума эти ограничения и скука, переживания за него отменить нельзя. Он – Вожак, мой человек. Он уходит в чужой, опасный мир, чтобы добыть для нас еду и безопасность. Моя задача сейчас: охранять логово и ждать его возвращения. Даже если логово это скучная коробка с телевизором. Даже если охранять – значит просто не сходить с ума и не наделать глупостей, пока его нет. Я свернусь калачиком на его диване, уткнувшись носом в подушку, и буду ждать. Это всё, что я могу. И, наверное, всё, чего он от меня сейчас ждёт. Конечно, к вечеру я одеваюсь. Потому что не хочу, чтобы он опять жужжал и надоедал правилом носить одежду. Ещё не так-то холодно... Почему люди всегда, постоянно в одежде? Нет бы голыми ходить, впитывать кожей последние лучи солнца и утренний ветерок, полный запахов травы, земли, дождя... Закалять свои тела, заранее подготавливая их к постоянному ощущению ветра и наступающего холода, чтоб легче было перенести зиму. Но нет! Мы укутываемся в цветные тряпки. Фы... Даже когда не холодно. Странно и убого… Ох, уж эти люди... Такие непонятные. Не то что мои волки... Мысль уносит меня далеко, за леса и поля. Интересно, а как они? Жива ли ещё моя старенькая мама Авра? Она была старая уже тогда, когда меня изъяли... На каком новом месте они живут? Много ли сменили мест за эти годы? Сколько родила щенят той весной новая, главная пара? Сколько молодых волков ушло из стаи, чтобы создавать свои семьи? Не голодно ли им этой осенью? Не подстрелили ли их люди? Я не знаю… И... стараюсь не думать об этом. По крайней мере, слишком много… Просто надеюсь, что у них всё относительно хорошо. Как было со мной, когда я была среди них. Они сильные. Умные. Они проживут без меня. Моя волчья семья сильная. А я... хоть и не по своей воле, а по воле чужих, страшных людей-охотников, что оторвали меня от всего, прибилась к другой стае. К нему. Нет. Я об этом не сильно жалею. По крайней мере я уже больше не брошу Авама. Не брошу. Ведь бросить, значит предать. Да и к кому, я кроме него я уйду? Правильно, ни к кому. Уйти в случайный лес равносильно возможной смерти, а в лучшем случае постоянной жажде и голоду. Авам хороший. Добрый. Ласковый. Он гладит меня, заботится. Учит этому глупому, запутанному миру людей. Учит общаться с ними и понимать их чуть больше. Это хорошо. Чем быстрее я вольюсь в эту новую среду, тем лучше смогу выжить среди людей. Я влилась в стаю волков, чтобы выжить в детстве. Смогла тогда, смогу и сейчас. Хотя люди такие нелогичные. Но всё равно... где-то глубоко, под рёбрами, есть тихая, ноющая боль. Я бы хотела... навестить. Просто навестить. Услышать знакомый вой, узнать запахи. Увидеть и обнять. Убедиться, что с ними всё в порядке. Тявкнуть, скульнуть… как-то дать понять, что я жива. Что меня не убили. Я жива. И что я помню их... Но пока мне остаётся только жить в логове Адама. Есть его еду. Слушать его надоедливые, как собачий лай, правила и ждать. Хотя... в этой человеческой жизни есть много плюсов. Я теперь могу всегда поесть. Уже почти забыла, что такое зимний голод, когда от слабости темнеет в глазах, а желудок сводит судорогой в холодные ночи. Здесь всегда тепло. Очень приятно спать у горячей батареи. Круглый год есть тёплая, вкусная еда и вода, чтобы пить и мыться. Это очень, очень хорошо. Волки об этом могут только мечтать в лютую зиму. Ох.. Если бы я могла, то сюда бы всю свою стаю перетащила… Я подхожу к окну, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. На улице темнеет. Скоро должны зажечься фонари. Скоро послышится звук его машины. Одна стая там, в лесу, в памяти сердца. Другая стая здесь, в этом доме, в лице одного уставшего человека, который делает для меня больше, чем кто-либо в этом мире людей. Я слышу вдали знакомое урчание двигателя. Сердце отзывается тихим, тёплым стуком. Я отхожу от окна, поправляю футболку и иду к двери, чтобы встретить его. Чтобы он видел, что я здесь. Что я его послушно ждала. И логово в порядке. Авама я встретила с крепким объятьями, хотя так и хотелось прыгнуть на него и повиснуть, лизнуть его холодные щëки… но нельзя. Поэтому я просто прижалась к нему всем телом. Но он не смог обнять меня в ответ. В его руках были две коробки, наложенные друг на друга, большая и поменьше. Интересно... Я обнюхала их, прижав нос к картону, пытаясь учуять содержимое сквозь запах типографской краски, картона и его пальцев. – Эй, эй... тише, тише, Алиса – он засмеялся, мягко убирая коробки от моего носа и поднимая их выше. – Подожди, мой волчонок. Ты узнаешь чуть-чуть попозже, что тут. Я дёрнула ушами и слегка наклонила голову, с немым вопросом в глазах: Что же такое ты прячешь? Авам, со скрытой, загадочной улыбкой, пошёл на кухню, а мне велел: – Алиса, иди в ванную, пожалуйста. Закрой дверь и жди меня, хорошо? Я заскулила от досады. Почему это я должна уходить в ванну? Зачем? Я же чистая, и в туалет не хочу! Это какое-то новое, странное правило? Видя моё яркое нежелание, он пригнулся, аккуратно поставил коробки на табуреткутуботетку в прихожей и нежно погладил меня по голове. – Ну, Алисочка, не скули, – прозвучал его нежный голос. – Обещаю, что всё будет хорошо. Зайди в ванную и жди меня. Сделаешь – я дам тебе сладкое, договорились? Я нехотя, со сдвинутыми бровями, кивнула. Всё-таки перспектива вкусной сладости пересилила внезапную и довольно глупую, на мой взгляд, просьбу Вожака. Через несколько минут томного ожидания, он зашёл. Подошёл сзади и мягко закрыл мне глаза своими большими, тёплыми ладонями. – Итак, Алиса, можно выходить... Идём-идём... Он повёл меня, слепую и настороженную, по коридору. Потом его руки оторвались от моих глаз и открыли взору... На столе, в тёмной кухне стоял маленький, красивый тортик. Он был покрыт белым кремом, а сверху горела одна-единственная свечка в форме цифр 1 и 9. Пламя дрожало, отбрасывая тёплые блики на глазурь. Рядом лежали две тарелки с вилками. – Алиса, с Днём Рождения! – хлопнул в ладоши Адамс, и его лицо озарилось такой широкой, открытой улыбкой, какой я давненько не видела. Потом он сунул мне в руки коробку. – Я не забыл, что у моей девочки сегодня праздник. (спасибо Соне) Девятнадцать лет, да? Ну, открывай... Я, всё ещё не отрывая взгляда от мерцающей свечи, машинально открыла крышку красивой коробки. Внутри, на первый взгляд, лежала какая-то чёрная ткань. Уши снова дёрнулись в нарастающем интересе и полном недопонимании. Что это? Адамс засмеялся, видя конфуз на моём лице. – Ладно-ладно, давай помогу. Одним ловким движением он вытащил ткань из коробки и распустил её передо мной. Это оказалась не просто ткань, а... футболка. Чёрная, мягкая на ощупь. Но с сюрпризом! На ней была изображена красивая морда серого волка. Он смотрел куда-то в сторону своими спокойными голубыми глазами. За его спиной сияла большая голубая луна. Всё было нарисовано так голубо и живо. Я протянула руку и осторожно, почти благоговейно, потрогала рисунок кончиками пальцев. Он был чуть рельефным. Волк... Друг и брат нарисован на футболке. Теперь я могу носить это и на мне будет мой брат, обозначающий волчью принадлежность. Я подняла на Адама глаза, полные такого изумления и благодарности. Он широко улыбался. – Нравится? – спросил он тихо. Я могла только кивать, быстро-быстро, сжимая футболку в руках так крепко, как будто боялась, что она исчезнет, а затем обняла Адама в благодарность. Спасибо тебе, что даёшь мне такие красивые вещи с любимым зверем. – Ну-ну.. Не за что…–сказал он, будто прочитав мысли – Лучше ко давай загадывай желание и задувай свечу. А потом попробуем торт. Он с "домашним" кремом. Я думаю тебе понравиться, мне в кондитерской продавщица подсказала. – добавил он с хитрым прищуром. Я сделала глубокий вдох и задула свечу. Тьма на кухне приятно обволокла нас. Адамс улыбался весь вечер. Даже сквозь тяжёлую усталость после долгого, насыщенного бумагами и чужими проблемами дня, это чувство тепла и тихого счастья не отпускало его. Он наблюдал, как Алиса, надев новую футболку поверх старой, с невозмутимо серьёзным видом дегустатора пробует торт. Она ела аккуратно, но с жадностью, при этом постоянно поглядывая на рисунок волка у себя на груди, довольно поглаживая. Его всегда поражало и в то же время тихо ужасало, насколько искренне и полно она могла радоваться таким простым вещам. Футболке и бенто-тортику со свечкой. Его вниманию. Конечно, в этом не было ничего удивительного. Десять лет в дикой среде, где выживание было ежедневным подвигом, а понятие праздника просто не существовало. Для неё этот маленький ритуал с огнём, сахаром и новой вещью был чудом. Её можно было сравнить с теми, кто вырос в крайней нищете, для кого апельсин или целая шоколадка – событие всей жизни. Даже если Алиса не понимала до конца концепцию дня рождения (она усвоила лишь, что это твой особый день, когда тебе дарят всякие штучки и едят особенное сладкое), она радовалась самому факту праздника. Факту того, что о ней помнят. Что её существование в этот день было отмечено чем-то хорошим. Но именно эта детская, чистая радость, написанная на лице девятнадцатилетней девушки, сжимала ему сердце прохладной рукой. Это было бесконечно трогательно и одновременно невыносимо грустно. Она радовалась так, как радуются в три года. И за этой радостью, как тень, тянулись все те годы лишений, голода, холода, которых она, казалось, совсем не замечала. Не осознавала как трагедию. Она просто приняла их как данность, а теперь с таким же простым, искренним восторгом принимала человеческое тепло и сладости. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она всегда радовалась так просто. И в то же время он отчаянно надеялся, что со временем её радость станет сложнее, спокойнее, взрослее. Что торт и футболка перестанут быть чудом и станут просто приятными мелочами. Но для этого нужно было заполнить ту пропасть времени из десяти лет, чем-то другим. Не только правилами и запретами, а именно этим теплом, заботой и маленькими праздниками. Когда торт был доеден (Алиса тщательно вылизала свою тарелку, прежде чем он успел её остановить), она подошла к нему и без слов села к нему на колени и прижалась носом к его шее, тихо скуля. Это был её способ сказать спасибо. Он обнял её, почувствовав под ладонью жëское, подростковое тело с мягкой тканью. – Тебе спать пора, именинница. – сказал он тихо. – Нет..хотеть.. – пробормотала она, но в её голосе уже звучала сонная тяжесть. – Надо. Завтра новый день. И ты в своей новой, волчьей футболке его встретишь. Я сам помоюсь и пойду спать. Она выфкнула, удовлетворённая этим аргументом, и поплелась в свою комнату, оборачиваясь, чтобы ещё раз бросить взгляд на стол, где лежала пустая коробка и стояли грязные тарелки, свидетельства прошедшего чуда. Адамс остался мыть посуду. В тишине кухни его улыбка постепенно сменилась задумчивой, чуть печальной серьезностью. Всë продолжает думать об няньках и об будущих задачах, связанных с ней... ... Всю неделю Алиса носила ту самую чёрную футболку с волком. Не снимая. Она спала в ней, ходила по дому, даже пыталась выйти во двор, но Адамс ловил её и заставлял накидывать сверху кофту, чтобы не простудилась и не испачкала реликвию. Футболка, конечно, быстро потеряла первоначальную форму, покрылась пылью, на животе появилось пятно от варенья, которое она пыталась слизать. – Алиса, – с усталым, но тёплым смешком произнёс Адамс за завтраком в пятницу. Он указывал ложкой на её грудь. – Ты скоро эту футболку до дыр протрёшь. И она... ну, пахнет. – Гррр. Фр... – она нахмурилась, прикрыв ладонью рисунок волка, как будто он мог её отобрать. – Ой, да что ты бу-бу-бу», – передразнил он её ворчание. – Не бурчи. Лучше дай мне её сюда. Мы её с тобой постираем. Она станет чистой, мягкой и снова будет пахнуть... ну, не мной и не тобой, а просто чистотой. Уговорить её было непросто. Она смотрела на него с таким недоверием, будто он собирался утопить её единственного друга. Но непоколебимый авторитет Вожака в итоге победил. Нехотя, кряхтя, она стянула футболку через голову и, не глядя, сунула ему. Адамс взял её и... едва не прослезился. Резкий, глубокий запах ударил ему в нос. Это был не просто запах пота. Это был концентрированный аромат её недели: солёная кожа, едва уловимая кислинка, земля с газона, на котором она валялась, следы травы, и что-то ещё непонятное? Пропахла едой с кухни? "Как такая худенькая девочка может так...вонять?– с изумлением подумал он. – "Ох…подросток, что сказать..." Он тут же сунул футболку в барабан машинки. – И, кстати, – сказал он, глядя на неё, теперь сидевшую за столом в одних боксёрах и смотрящую на него. – тебя, именинницу, срочно нужно отправить в ванну. Пока я стираю, ты мойся. Основательно. С мылом. И шампунем. Мыться. Она фыркнула, но поплелась выполнять приказ. Пока стиральная машина гудела, а из ванной доносилось недовольное шлёпанье и плеск, Адамс размышлял над следующей задачей. Дезодорант. Ей пора было с ним знакомиться. Но, зная её чуткий, практически собачий нос и врождённое отвращение к резким химическим запахам (она морщилась от простого освежителя воздуха и духов), он предвидел бурный протест. Для неё это будет вонью. Через час Алиса вышла из ванной, розовая от горячей воды, в свежем комплекте одежды. Она пахла теперь травянным шампунем и детским мылом. – Твоя футболка сохнет, – успокоил он её, показывая на сушилку. – Завтра будет как новая. А сейчас, слушай... есть ещё одна штука для тебя. Он достал маленький, простой белый стик дезодоранта. Она тут же насторожила нос. – Это чтобы... пахнуть не так сильно для чужих носов. – объяснил он, выбирая слова. – Чтобы другие люди не ворчали. Попробуем? Она с крайним подозрением понюхала стик и сморщилась, фыркая. Вествуд настоял и она позволила ему быстро и неловко провести стиком по её подмышкам, скривившись, как от неприятного прикосновения. – Вот и всё, – сказал он, пряча дезодорант. – Молодец. Теперь ты не только чистая, но и...пахучая.. Правда моим дезиком, ну ничего я тебе женский куплю. Наверное… Она подняла руку, обнюхала своё плечо, а потом резко облизнула подмышку (ведь теперь она какая-то липкая) и в следующую же секунду начала плеваться и неистово трясти головой. Вествуд заржал, наблюдая как дикарка, мчится в ванную, прополоснуть рот и смыть с своих подмышек неестественную гадость. – Ну вот тебе наука. Не облизывай всë, что не надо. – Гррррр… – рычала она, смотря на него через зеркало.

***

Одним утром, собираясь на работу, Адамс не обнаружил на полочке у зеркала свой любимый флакон с парфюмом. Он всегда клал его на одно и то же место, аккуратно, рядом с расчëской. Он посмотрел вокруг. Нигде нет. Мысль промелькнула мгновенно. Кто, кроме неё? – Алиса, иди сюда. Она прискакала из кухни, где доедала новые для неë, шоколадные хлопья, с молчаливым, но явным вопросом в глазах: Что? Адамс не стал ходить вокруг да около. Он указал пальцем на пустое место на столике. – Где? Алиса слегка расширила глаза. Врать, изворачиваться, придумывать невинные оправдания... эти навыки были ей абсолютно чужды. Её лицо стало открытой книгой: едва видимая вина, замешательство и желание избежать последствий. Она резко развернулась, чтобы ретироваться, но он был быстрее. Его крепкая рука легла ей на плечо, мягко, но не позволяя уйти. – Алиса, милая. – сказал он, и в его голосе уже не было утренней мягкости, а была усталая, предсказуемая серьёзность. – Где духи? Признавайся, А то я опоздаю. Ты знаешь, где духи? Она опустила голову, уставившись в пол. Молчала. – Алиса. – его голос стал тише, но от этого только весомее. – Я сейчас буду ругаться и злиться, если ты не скажешь. Где мои духи? – Его лицо стало показательно строгим и насупившимся. Угроза злиться сработала быстрее любой другой. Она взглянула на него исподлобья, не посмела поднять глаза и пробормотала: – Да... ты... идти... я дать... Вествуд, вздохнув, последовал за ней. Не в её комнату, а через кухню прямо в сад. Алиса, пристыженная и торопливая, подбежала к одной из его любимых грядок с розами, у самой ограды, и, не глядя на него, начала быстро разгребать руками землю у основания куста. Через несколько секунд её пальцы нащупали что-то твёрдое. Она вытащила на свет божий его тëмно-голубой флакончик. Он был в земле, но, кажется, цел. Она протянула его ему, не поднимая глаз. Адамс взял флакон, стряхнул землю. Содержимое зажурчало на месте. Хорошо что хоть не вылила. – Эх, Алиса... – он выдохнул, глядя то на неё, то на закопанное сокровище. – Зачем ты их взяла? Зачем украла и закопала? Почему? Она всё ещё смотрела в землю, но теперь её губы дрогнули, и слова полились тихим, но уверенным потоком – Ты... – она ткнула пальцем в его грудь, потом изобразила, как брызгает духами в воздух. – Я... не нравиться... запах... Голова... больно... Много запах... фу… – она скривила рожицу. Она говорила сбивчиво, но смысл был кристально ясен. Адамс почувствовал, как утренний гнев и раздражение тают, сменяясь пониманием и лёгкой досадой на самого себя. – Понял. – сказал он мягче. – Запах тебе мешает. Больно. Но, Алиса, так нельзя. Нельзя брать мои вещи без спроса и закапывать. Если что-то не нравится, скажи: "Адамс, запах плохой". Я пойму и уберу. Или буду пользоваться им реже. Договорились? Да? Она медленно кивнула, наконец подняв на него глаза. В них читалось облегчение, что он более не злится. – Урф... – Скульнула она, хотя не очень была довольна какой-то человеческой сделкой.. Лучше бы просто выкинул из сам. Как можно же носить на себе такую вонь? – Хорошо. А теперь иди помой руки. И... спасибо, что сказала, почему. – Он медленно потрепал её по волосам. – Буду знать. Больше так сильно пахнуть не буду. Но вещи мои брать нельзя без спроса. Тебе же не понравиться, когда я возьму твою кость, а тебе не скажу, верно? – Грр.. Да… – согласилась она. – Вот-вот. Поэтому Нельзя брать мои вещи, не сказав мне, не спросив. Ясно? – Урф… Он зашёл в дом, чтобы отмыть флакон, а сам думал о том, сколько ещё таких невидимых, обонятельных мин расставлено в его доме для её дикого носа. Ещё одна неожиданная статья расходов и повод для улыбки. Его волчица не только отучалась кусаться, но и вела тихую войну с парфюмерной промышленностью. И, кажется, в этой конкретной битве она имела все права на победу. Потому что, зная Алису, она может, дай ей мою, выкинуть и закопать в землю всю ароматную утварь в доме. Денег не напасешся новую покупать.

***

В свой законный выходной, Адамс, ещё сонный и помятый, в полудрёме, наливал себе кофе и уставился в экран телевизора, где бесстрастно говорили о погоде. Потом, потягиваясь, прошёл мимо открытой двери ванной и чуть не подавился горячим глотком. Картина, открывшаяся его взору, была настолько неожиданной, что он на секунду застыл, мозг отказывался совместить увиденное с реальностью. Это было мило, дико комично и одновременно леденяще опасно. Алиса, стоя перед зеркалом, вероятно насмотревшись, как он бреется по утрам, решила скопировать процесс до мелочей. Она густо, с явным усердием, намазала себе весь подбородок, щёки и даже часть носа, белой пеной для бритья из его банки. В одной руке она уже сжимала его бритвенный станок, её лицо было сосредоточено. Она явно собиралась провести им по своей нежной коже. Слава Богу, рефлексы сработали быстрее паники. Адамс ринулся вперёд, перехватил её руку и вынул острый станок из её цепких пальцев прежде, чем она успела сделать хоть одно движение. – Алиса, Господи! – вырвалось у него, сердце бешено колотилось где-то в пятках. Девушка вздрогнула от неожиданности и шума. Перепуганная и сбитая с толку, она смотрела на него большими глазами поверх белой маски из пены, как котëнок, застигнутый врасплох. – Алиса... глупенькая. – выдохнул он, откладывая станок подальше. – Тебе не нужно бриться. – По-щему? – её голос прозвучал искренне недоуменно из-под пены. Она явно не видела в своих действиях ничего странного. – Потому что ты девочка, – начал он, пытаясь найти простые слова. – И борода у тебя не растёт. Вот у меня – растёт. – он провёл рукой по короткой, колючей щетине на своих щеках. – Поэтому я и бреюсь. А у тебя... нет. Она на мгновение задумалась, переваривая информацию. Потом ткнула пальцем, оставляя дырку в пене, себе в щёку. – У меня... волосы, расти? – спросила она с надеждой. Может, просто ещё не выросли? Может, нужно подождать? Или если начать бриться, как она думала, шерсть вылезет сама. Адамс не мог сдержать тёплый, облегчённый, смешанный с остатками адреналина, смех. Он оторвал туалетной бумаги и начал осторожно смывать с неё пену. – Нет, Алиса, – сказал он, мягко вытирая её щёку. – Не вырастут. Никогда. У девочек такая борода не растёт. Ты будешь всегда... гладкой. Без волос. – Не вырастут? – повторила она за ним, и в её голосе послышалась явная, почти детская грусть. Он увидел, как её плечи немного опустились. Она смотрела на его щетинистые щёки и усы с таким явным интересом и... завистью? Видимо, в её голове густая шерсть на морде была неотъемлемым атрибутом взрослости, силы, принадлежности к старшим. А тут выясняется, что у неё этого атрибута никогда не будет. Блин... Жалко.. Я думала у меня тоже когда нибудь вырастут усы.. Шерсть на морде, прям как у волка, только грубее... Усы.. Пф.. – Почему? – спросила я. У него же есть усы. Почему у меня их быть не может. У него вон и у меня есть волосы на теле. Ну почти.. На груди и животе наверное тоже ещё, как и на лице не выросли... – Потому-то ты девочка. У девочек и у женщин не растут волосы на лице. У сони нет волос на лице, потому что она женщина. Ты и Соня – девочки. Волосы растут у мужчин и парней. У меня, у Миши. У Андрея тоже, он просто гладко гладко бреется.– разжевывая он ей такие, казалось бы, простые вещи. – Эх... – вздохнула я.. Увы и ах... Будет у меня в зиму ещё долго мёрзнуть лицо.. Эх... – Эй? Ты чего такая поникшая? Глупенькая. Это же хорошо! Тебе не придётся каждый день мучиться с этой колючей штукой. Не нужно тратить время. И кожа не будет раздражаться. Это преимущество! Она смотрела на него, не совсем убеждённая. Он нашёл выход. Поднял её руку и положил её ладонь себе на щёку, давая ей почувствовать колючую щетину, которую она ощущала не первый раз. – Смотри. Чувствуешь? Колется. Неудобно. А твоя щёка... – он провёл своим пальцем, теперь уже чистым, по её гладкой коже, – Вот, Чувствуешь? Мягкая. Хорошая. Совсем другая. И это твоё. Это правильно для тебя. Для девочки. Алиса, кажется, начала потихоньку смиряться. Она ещё раз потрогала его щёку, потом свою, сравнивая ощущения. – Моя... мягкая... – пробормотала она, и в её тоне появилось что-то вроде смиренного принятия. Видимо до конца она будет лысенькой. Спасибо что хоть на голове волос что надо. – Да, – улыбнулся он. – И это здорово. у тебя вон.. Тоже усики есть, хох... – Ущипнул он её за щëку – Мягенькие–мягенькие.. Это лучше чем моя жëская щетина, как у ёжика. И больше не трогай бритву. Это моя вещь. Для моего лица. Поняла? – Урф..– кивнула она, на этот раз более уверенно, и потянулась к крану, чтобы смыть остатки пены и странного урока о том, что быть собой, даже если ты девочка с гладкой кожей не менее правильно, чем быть как твой старший пример. Просто по-другому.

***

И вот, наконец-то, на няньку отозвалось пару женщин. Ура... Вествуд безмерно рад. Конечно Алиса была умничкой, не сожгла его дом и сама не убежала в порыве ветра за горизонт, но оставлять её одну и беспокоится о ней весь рабочий день для него было слишком психически энергозатратно. Нужно ли говорить, что эта скрытая нервотрёпка имела осадок на его работе, как главрача психиатрического отделения? Думаю не стоит. Люди отозвались. Это уже что-то. Более того, эти женщины имели опыт работы с особыми детьми и подростками. Они были скорее сиделками, чем нянями в классическом понимании. Адамс, естественно, предупредил их честно, хотя и максимально дипломатично: сидеть придётся с девушкой, имеющей тяжёлый опыт жизни вне социума и особенности поведения. В четверг он пригласил одну из них, самую как ему показалось, приглянувшиеся и подходящую – Тамару Семёновну, женщину лет пятидесяти с опытом работы в интернате, к себе домой для знакомства. Утром за завтраком он предупредил Алису. – Сегодня к нам придёт женщина. Добрая. Будет с тобой, когда меня не будет. Ты её не бойся. И... не кусай. Она хорошая. Алиса хмыкнула, но кивнула, поглощённая больше куском хлеба с маслом, чем будущим визитëром. Через мгновенье она вздрогнула. Тостер выстрелил хлебом. Всё никак не привыкнет к его внезапным выкрутасам.

***

Тамара Семёновна пришла ровно в десять. Адамс встретил её в прихожей. Женщина крепкого телосложения, с внимательными, немного усталыми глазами и сумкой, из которой торчал край какой-то папки, видимо, документы. Имела короткую стрижку из карих волос, которые красила во избежание проглядывания старческой седины. Он провёл её в гостиную. Алиса сидела в комнате. Не на диване, а на одном из стульев у куханного стола. Сидела она на корточках, подобрав под себя ноги. (От прохладного пола лапки замёрзли). В руках у неё было яблоко. Она тихо наблюдала за женщиной, молча оценивая и с громким хрустом откусывая куски сочного фрукта, чуть морщась от его кисло-сладкой приторности, но не переставая следить своей почти чёрной радужкой за гостьей. Тамара Семёновна окинула её своим ржавым взглядом опытного, видавшего виды специалиста. Взгляд был быстрым, сканирующим, без осуждения и сантиментов, но еë морщины слегка углубились на не накрашенном лице. Худая. Очень. Девушка-подросток. Волосы заплетены в низкий хвост. Одета слишком легко для середины осени: простые чёрные шортики до середины бедра и майка белого цвета, почти обтягивающая. На голенях и подмышках растут тёмные, длинные волосы. Явно не знает бритья, что, в общем-то, не удивительно. Через тонкую белую ткань майки отчётливо проступают два небольших бугорочка – соски. Единственное напоминание о том, что здесь в принципе должна быть грудь. Но её, по сути, нет. “Сидит, как зверёк, а не как человек. Ей богу… Так смотрит ещё внимательно…” – подумала она, оценив. – Алиса, – мягко позвал Адамс. – Это Тамара Семёновна. Поздоровайся. Алиса перестала жевать. Она медленно сползла со стула, встала на ноги и, всё ещё сжимая в руке недоеденное яблоко, слегка помахала ладонью. – З-здравствуйте, – выдавила она, это слово уже звучало почти автоматически, но без особого тепла. – Здравствуй, Алиса. – ответила Тамара Семёновна ровным, профессионально-доброжелательным тоном, не делая попыток приблизиться или улыбнуться слишком широко. – Очень приятно познакомиться. Адамс заметил, как Алиса напряглась. Её нос чуть заметно дрогнул, улавливая новые запахи: дешёвые, приторные духи, стиральный порошок, что-то ещё, медицинское. Чужая. – Я покажу вам дом, расскажу о режиме и правилах, – сказал Адамс, жестом приглашая Семёновну следовать за собой. – Алиса, можешь не ходить за нами. Они вышли в коридор. Адамс начал свой инструктаж, показывая кухню, ванную, объясняя, что можно, а что категорически нельзя. Он чувствовал, как за его спиной из гостиной за ними наблюдает пара острых, настороженных глаз. Алиса не издала ни звука, но её присутствие ощущалось в каждом уголке дома, как тихое, дикое эхо, с которым теперь предстояло столкнуться этой спокойной, опытной женщине в практичных туфлях. Он показывал что где лежит и что закрыто на ключ или отключено, женщина время от времени кивала, делая пометки в небольшом, истреплëном жизнью, клетчатом блокноте. В коридоре она осторожно спросила, глядя на семейную фотографию на стене (он с родителями в молодости). – Извините, что не по делу, но... девочка... случаем не ваша дочь? От прошлых отношений, может? Адамс немного нервно рассмеялся. Вопрос, несмотря на всю его нелепость, почему-то не казался ему грубым, а скорее забавным. – Ой, нет-нет. – покачал он головой, улыбаясь. – Вы что думаете, как в книжке: нашёл свою дикую дочь спустя десять лет пропажи? Хо-хо, нет. Она... совсем из другой истории. Я её научный опекун, по документной сути. – Ааа... – протянула Тамара Семёновна, кивая, но в её взгляде оставалось лёгкое сомнение. – Просто... вы очень похожи. Внешне. Те же карие глаза, тёмно-каштановые волосы... И общие, черты лица. Я сразу подумала: родня. Бровь выгнула из под очков – Хох, настолько? – Адамс впервые действительно присмотрелся к этому. Он видел в Алисе только дикую, травмированную, свою девочку. Но пока и не думал о схожих чертах лица. Возможно сам, не заострял на этом внимания? – Вы не первая, кто принимает её за мою родственницу. Соседи тоже шепчутся. – Хэх, – фыркнула женщина, уже более раскрепощённо. – Наверное, уже устали от таких вопросов? – Не то слово, – вздохнул Адамс, но в его голосе не было раздражения, а скорее усталая, забавная ирония. – Но, знаете, в нашей ситуации иногда даже полезно, если люди думают, что она племянница, дальняя родственница… или дочка. Меньше лишних вопросов. Он закончил экскурсию, вернувшись в гостиную. Алиса всё ещё была там, яблоко давно доедено, а она теперь стояла у окна, оперевшись булками об подоконник, смотря на двоецу. – Ну вот… – сказал он и сел на обувницу, хлопнув себя по коленям. – Я, пожалуй, пойду. У меня пара часов по делам в городе. Останусь на связи. Тамара Семёновна, ещё раз спасибо, что согласились прийти. Алиса. – он подозвал её жестом. Она немедленно подошла. Её глаза метнулись от него к женщине и обратно. В них читался немой вопрос и лёгкая тревога. – Я вернусь через несколько часов. Тамара Семёновна будет с тобой. Помни правила. – Он подошёл, положил руку ей на голову, буквально на секунду. Своеобразный, короткий, ободряющий жест. – Будь умницей. Она кивнула, не говоря ни слова, но её взгляд проводил его до самой двери. Звук щелчка замка прозвучал отчëтливо громко. В квартире воцарилась напряжённая тишина. Тамара Семёновна, следуя инструктажу опытного работника, не стала сразу лезть к Алисе с разговорами. Она спокойно устроилась в кресле, достала свою папку и сделала вид, что изучает какие-то бумаги, давая девушке время привыкнуть к её присутствию. Алиса ещё минут пять простояла у двери, потом, не оборачиваясь спиной к гостье, медленно, на четвереньках, прошла через небольшой коридорчик прихожей и скрылась наверху, ускакав по лестнице. Тамара Семёновна лишь подняла глаза, отметив направление, похоже, в свою комнату. “Ну что ж…” – подумала она, чутка сжав подсохшые губы – “Ушла в свою норку. Не укусила, уже неплохо. Я думала будет хуже.” – Она вернулась к бумагам, прислушиваясь к тихим звукам в доме. Спустя некоторое время, женщина оторвалась от скучных бумаг и, уткнулась носом в соблазнительную энциклопедию по нейрофизиологии, она не смогла удержаться, взяв её с книжной полки. А Алиса, незаметно, как тень, спустилась по лестнице и пошла обратно в прихожую. Я внимательно обнюхала висящую на вешалке чужую куртку, запоминая запах: Ужасные духи, отдалённо напоминающие розу, пыль, влажность осенней улицы, немного лекарственной мяты и горечи (настойка бярышника) и что-то глубоко личное, незнакомое. Чужое место.. Запах оттуда, откуда она пришла.. Наверное?... После этой разведки я решила не проявлять себя дальше. Чужая всё-таки, ещё не проверенная. Нужно следить за ней внимательно. Мало ли еду украдёт или что иное? Следить. Я устроилась на одной из ступенек лестницы, ведущей наверх, откуда был виден и зал с женщиной, и часть кухни. Всё.. Сижу тут, не двигаясь, лишь глаза медленно плывут, следя за каждым движением этой гостьи. ... .. . Прошло примерно два часа. Тишина и неподвижность Алисы начали, должно быть, угнетать даже такую опытную женщину. "Странно для дикого ребёнка..." – подумала она за книгой. – "Ни скрипа." Тамара Семёновна, решив, что лучшим ледоком в общении с любым живым существом, а особенно диким, является простая еда, закрыла книгу, и с громким щелчком в коленях встала и направилась в сторону кухни. Её план был прост: предложить чай, бутерброд, печенье, начать необязательный разговор о еде. Вроде, девочка не совсем дикая. Слова понимает, Вествуда слушается, значит не совсем уж дикий зверь. Она не успела и подойти к холодильнику, как между ней и белой дверцей материализовалась худая, но стремительная тень. Алиса встала перед ней, широко расставив ноги, практически прижавшись спиной к холоду металла. Её жилистая ладонь с растопыренными пальцами легла на дверцу, блокируя доступ. Губы приподнялись, обнажив крепкие, ровные зубы, и из горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание. В её глазах горел чистый, незамутнённый охранный посыл: Моя еда. Моя территория. Не тронь. Тамара Семёновна замерла. Она не испугалась, но внутренне шокировалась. Такого в её практике даже с буйными аутистами не встречалось. Она медленно подняла руки ладонями вперёд в безобидном жесте, и сделала шаг назад. Вестуд запретил ей как либо бурно, а тем более физически реагировать на неë. – Тише, тише, девочка... – сказала она спокойно, без упрёка. – Хорошо. Защищай свой холодильник, ладно. Я не буду трогать. Она развернулась и так же спокойно, без обиды, побрела обратно в зал, к своему креслу и книге. Демонстративно не глядя на кухню. Алиса, увидев, что угроза отступила, довольно фыркнула, тихо, про себя: “То-то…” Её рычание стихло. Она ещё минуту постояла на страже, убедившись, что чужая действительно сдалась, а затем так же бесшумно растворилась на ступенях лестницы, возвращаясь к роли невидимого наблюдателя. Оставшиеся до прихода Адамса пару часов прошли в почти, опять же, гробовой тишине, которую не мог заглушить даже включённый для фона телевизор. Тамаре, конечно, было неловко. Да, она привыкла к сложной работе. Но почти постоянно чувствовать на своей спине пристальный, оценивающий, почти хищный взгляд, как о будущего убийцы – было не самое приятное развлечение. Она ловила себя на мысли, что двигается медленнее и осознаннее, как будто в клетке с редким, непредсказуемым зверем. И в каком-то смысле так оно и было. Ещё хуже стало, после того, как Алиса перегородила ей путь в ванную. Татьяна же конечно пыталась легонько и мягко её оттолкнуть, но тут же перестала, увидев зубастый выпад в воздух. Когда наконец за дверью послышались шаги и щелчок ключа, в воздухе будто что-то дрогнуло. Алиса, ещё до того как дверь открылась, спрыгнула со ступенек в прихожую и замерла там, ожидая. Адамс вошёл, снял пальто и первым делом встретился взглядом с Алисой, которая, сидя на ступеньке, смотрела на него, широко раскрыв глаза, полные немого отчёта: "Я молодец. Я еду нашу защитила." – Ну как? – спросил он, обнимая её за плечи одним движением и заглядывая в зал. Тамара Семёновна встала, собрав свои вещи. – Всё спокойно, Викторович – сказала она ровно. – Девчушка очень... бдительная. Прям как шпион. Особенно в вопросах охраны холодильника. – В её усталом голосе прозвучала тень улыбки. Адамс вздохнул, но внутренне был доволен. Ни драк, ни побегов, ни погрома. А охрана холодильника... что ж, это даже мило в своей дикой сути. – Ну, вы не переживайте так, – ободрял он, отпуская Алису, которая тут же пристроилась сзади него. – Алиса только в первые дни такая осторожная. Как к вам привыкнет, так её дикое сердечко растает, и она станет поистине лапочкой. Ну, и она вас, хох, не укусила? Я надеюсь. Если нет, так это уже большой прогресс, Тамара Семёновна... Нам вас завтра ждать? – Ну, да... – женщина немного помялась. Всё таки работа ей нужна. Тем более в вопросе стоят хорошие деньги. – Пока она только смотрит на меня, не подходит... Но это не проблема, скорее особенность. Поэтому я не могу ничего плохого сказать... И, простите меня, но можно мне стаканчик воды? И потом в ванную сходить на дорогу... А то ваша девочка меня, мягко говоря, не особо пускает куда-либо помимо этой комнаты. Адамс моргнул, осознав весь масштаб волчьей охраны. Он не собирался терять самую опытную женщину из списка. – Ох, я... конечно, конечно! Простите, я и не знал, что Алиса вам и глотка воды не даст. Пройдёмте на кухню со мной. Может, хотя бы чаю? Согреетесь на дорожку. Бутерброд, сладкое? И в туалет идите, конечно – Он жестом показал направление. – Не стесняйтесь. – Да я не против, спасибо… – С видимым облегчением сказала Тамара Семёновна. На кухне под присмотром Адамса атмосфера разрядилась. Он налил чай, достал печенье. Алиса, следуя за ними, устроилась на своём маленьком наблюдательном пункте: оперевшись о стену со скрещенными на груди руками. Она не сводила глаз с женщины, но теперь её взгляд был скорее более аналитическим, чем угрожающим. Хммм.. Авам даёт ей лично нашу еду... Это меняет некоторые правила... Адамс посмеивался, видя, как немного бедная Тамара старается игнорировать эти два пристальных, не моргающих волчьих фонаря, упёршихся в неё через стол. Он обернулся к своей дикарке – Алиса, ну что ты сидишь, как сыч на суку? Недовольная. Расслабься, всё хорошо... Иди в свою комнату. Или поиграй. – приказал он, кидая в её сторону шоколадную конфету в качестве платы. Алиса поймала конфету и ещё немного постояла, оценивая, действительно ли угрозы нет. Потом, увидев, что Адамс спокоен и пьёт чай, а чужая женщина ведёт себя тихо и не пытается ничего унести, она медленно поднялась и, не оборачиваясь, ушла наверх, в свою комнату. Её уход ощущался почти физически для женщины. Будто в воздухе спало некое напряжение. – Вот~... – выдохнула Тамара Семёновна, отпивая чай. – Теперь можно дышать свободнее. – Она просто... территориальная. – Извиняющимся тоном сказал Адамс, пожимая плечами – В следующий раз будет проще. Я уверен. – Я тоже на это надеюсь…– кивнула женщина – Сложный случай. Но... интересный. Видно, что вы с ней много работаете. – Непрестанно... Поверте.– Улыбался Вествуд, отхлебывая чай. Татьяна увидела шрам от человеческого укуса у него на предплечье. Понятно от кого он получил этот кожный рисунок. … Проводив Тамару Семёновну до калитки и договорившись о завтрашнем визите на полный день, Адамс вернулся в дом. Он заглянул в комнату Алисы. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, но не спала. – Ну что, охранник? – спросил он мягко, садясь на край кровати. – Ты дай Татьяне ходить по дому. Ей можно пить и есть у нас. Давай ей это. Хорошо? Алиса повернула голову, но ничего не ответила. Но в глазах светилось некое, неуверенрое и немое согласие. Получив не гневный ответ Адамс впервые за долгое время почувствовал, что груз на его плечах стал чуть-чуть, на самую каплю, легче. Его девочка пока не до конца принимает, но терпит. Это уже хорошо. Следующий день прошёл заметно спокойнее. Алиса встретила Тамару Семёновну не рычанием, а молчаливым, оценивающим взглядом и тут же вернулась к своим делам – рисованию за куханным столом с разложенными карандашами. Она следила за женщиной, но уже краем глаза, без того напряжённого, неотрывного внимания. Иногда Тамара вставала, чтобы сходить в ванную или на кухню, налить себе воды. Алиса лишь приподнимала голову, следила за её перемещением и быстро опускала взгляд, будто не следила вовсе. Когда Тамара выходила из туалета, Алиса, спустя пару минут, заходила туда сама. Она морщила нос, тихо фыркая. Чужой запах. Чужая моча. Нет... Грр… Потом делала свои дела, оставляя поверх чужого свой, знакомый запах, перебивая прошлый. Так правильнее. Так привычнее. Так нужно. Это был её способ утвердить главенство на территории, даже в мелочах. Она больше не рычала, когда женщина проходила мимо. Холодильник охраняла уже не так яростно, а стояла рядом, когда нянька брала напиток или несчастный бутерброд, но не преграждала путь, лишь внимательно следила за её руками, чтоб та не хапанула слишком лишнего. Вчера вожак дал ей еды. Значит, она принята в нашу стаю. Пришлая старая волчица... Хоть она и старше меня, но по рангу в стае она будет ниже. Она новая. А я здесь уже давно. Я рядом с Вожаком. К концу дня она протянула мне в руки печенье. Я осторожно взяла её дар. Обнюхала. Мм... Хорошо. Она приносит мне еду. Значит, хочет показать, что достойна принятия в стаю, что она старается получить признание и заслужить место. Это хороший знак. Уважительный. Хорошая женщина... Знает правила. Тамара же, со своей стороны, пыталась заводить с Алисой маленькие, осторожные диалоги. – Алиса, хочешь чаю? Хочешь яблоко? Тебе помочь что-то сделать? Может во дворе погуляем, хочешь? Но Алиса не отвечала. Да и помощь ей была особо то и не нужна. Она была поразительно самостоятельной в быту: сама открывала холодильник, сама накладывала себе еду, сама мыла за собой тарелку, сама набирала себе воды, сама ходила в туалет, даже сама каналы по ТВ переключала. За ней не нужно было ухаживать, как за лежачим больным или капризным ребёнком-инвалидом с когнитивными расстройствами. Нужно было лишь просто присутствовать. Следить краем глаза, чтобы не случилось чего-то экстраординарного. И Тамаре Семёновне это... нравилось. После лет работы в шумном, требовательном интернате эта тишина, прерываемая лишь шуршанием карандаша по бумаге и тиканьем часов, была почти благодатью. Проблем нет, задач нет, стресса минимум. Просто сидишь, читаешь себе свою книгу или новости в телефоне, смотришь сериал по тв и изредка поднимаешь взгляд, чтобы убедиться, что дикарка на месте и не пытается разобрать розетку. И получаешь за это вполне неплохие деньги. Да, немного непривычно чувствовать себя объектом пристального изучения двуногого хищника, но к этому тоже можно привыкнуть. Это даже добавляло работе некой остроты. Когда вечером пришёл Адамс, он застал почти идиллическую постановку: Тамара Семёновна сидела в кресле с книгой, Алиса, развалясь на полу, доедала полученное печенье, и смотрела совецкие мультики, которые включила ей она же. Они даже как будто не замечали друг друга, но в этой разделённости было странная, комфортная идиллия. – Ну как? – спросил Адамс, уже более уверенно. – Всё прекрасно, – ответила Тамара, откладывая книгу. – Мы нашли общий язык. – Она кивнула в сторону Алисы. Адамс улыбнулся. Второй успешный день без жалоб от укусов. Отлично!!! Но всё хорошее, увы, кончается. Идиллические дни тихого чтения сменились периодом, когда Тамара Семёновна с ужасом наблюдала, как постепенно, и как ей показалось, слишком быстро, этот дикий "цветочек" не просто раскрывается, а начинает энергично сеять вокруг себя семена хаоса. Настоящий, физический, бытовой хаос. Это был кошмар для женщины пятидесяти лет. То Алиса, заскучав, выскакивала во двор и с разбегу плюхалась в самую грязную, пыльную кучу земли и листьев, с наслаждением в ней вывалявшись, а потом, вся в комьях земли и сухой травы, гордо возвращалась в дом, чтобы оставить грязные следы на свежевымытом полу, или ещё хуже, на диване. Тамара пыталась её остановить, жестами показывая на ванную, но та только рычала и не давалась, отпрыгивая на безопасное расстояние. Бедной женщине оставалось лишь вздыхать, брать швабру и разбирать бардак, пока дикарка с интересом наблюдала за её действиями издали. То, в порыве энергии, Алиса могла вскарабкаться на тот самый орех у забора перед домом и, найдя удобную ветку, свеситься с неё вниз головой, беззаботно раскачиваясь. У Тамары Семёновны, выглянувшей в окно, чуть удар не случился от ужаса. Кричать бесполезно, можно спугнуть, да и она не слушается. Пришлось, задыхаясь от страха, выбегать во двор и стоять под деревом, жестами пытаясь уговорить слезть, пока та висела, смотря на неё перевёрнутым, довольным лицом. – Алиса!!! Алиса, слезь ради Бога!! Ты упадешь!! Я не выдержу тюрьмы в своём-то возрасте!! То, внезапно, посреди тишины, Алиса могла начать громко выть, подражая, как казалось женщине, не волку, а сирене. Или срывалась с места и начинала носиться по дому на четвереньках, имитируя погоню за невидимой добычей, сбивая на ходу табуретки и перепрыгивая через диван, как гончая. Апогеем становилось, когда она в прыжке набрасывалась на диванную подушку, впивалась в неё зубами и начинала яростно трепать, словно загрызая. Отобрать подушку у рычащего, увлечённого зверя было задачей почти невыполнимой для пожилой женщины, хоть и крепкой. Тамара могла схватить за подушку и начать её отбирать, но крепкая челюсть девочки не оставляла никаких шансов на спасение бедной подушки из зубов. А если её удавалось отобрать, то Алиса на замену ей, грызла голубую игрушку зайца. В тот день, она ничего не сказала Вествуду. Ну это были мелочи, пока мелочи. И она не собиралась из-за этих мелочей сдаваться и уходить с прибыльного рабочего места. А однажды Тамара, выглянув во двор, чуть в обморок не упала. Алиса, спустив штаны и оголив бледную задницу, стоя... писала на забор. Целилась струёй, с сосредоточенным видом помечая границу территории. Для женщины старой совецкой закалки, воспитанной в строгих понятиях о гендерности, стыде и приличиях, это было шоком. Девочка! И писает стоя! – Алиса!!! Отойди от забота, бесстыжая!! Потом дикарка могла просто посреди дня снять с себя кофту и ходить по дому в одних боксёрах или штанах, абсолютно не смущаясь. То уляжется на пол и начнёт тщательно вылизывать волосы на своих голенях, почти как большая кошка, ещё больше шокируя женщину. Потом Тамара и вовсе наткнулась на пару подозрительных подтеков на стенах и деревянной мебели. Её это и вовсе добило. (Алиса начала явнее показывать явное доминирование в своëм доме теперь не только следами грязи, но и мочëй. Мочу то ведь не так легко отмоешь, как еë следы простой грязи.) И от всего этого Алису было не остановить. Слова она пропускала мимо ушей, жесты игнорировала или воспринимала как часть игры (специально). При попытке физически вмешаться: аккуратно отвести от забора или оттащить от грязи, одеть, она оскаливалась или делала предупреждающий рывок в сторону руки, еле сдерживаясь, чтоб не укусить. Ведь Адамс её учил, что теперь нельзя кусаться. Поэтому она просто, с лёгкостью хватала женщину за предплечье и больно сжимала, отводя от себя, почти отшвыривая. Тамара Семёновна понимала, что девчонка, хоть и худая, но не слабее еë, крепкой предпенсионной женщины. Да и ростом Алиса была чуть выше. Физически справиться было бы с ней не так легко. Но Вествуд строго- настрого запретил любое физическое удержание. Да и укусы ей не особо и хотелось бы получить. Оставалось только наблюдать, убирать и молиться, чтобы ничего серьёзного не случилось до прихода хозяина. “Хорошо, что она хоть не убегает. Она же шустрая, как борзая. Я её в жизнь на улице не поймаю и не затащу обратно… “ – вздыхала она, вытирая в перчатках, наверное, пятое пятно мочи на стене. – "Повезло, что ещё говно по стенам не размазывает..." Когда вечером Адамс, уставший, переступал порог, он заставал не картину идиллии, а измученную, будто поседевшую Тамару Семёновну и дом, в котором царил лёгкий, но ощутимый беспорядок: сдвинутая мебель, мокрый след на стенах. Резкий запах белизны. – Она сегодня... очень активная была. – говорила Тамара, собирая вещи уже без прежней лёгкости. Адамс, выслушав краткий отчёт о подвигах, вздыхал, кивая. – Это... да. Скука. Накопившаяся энергия. Она так проявляет стресс от моего долгого отсутствия. Извините. Я поговорю с ней. – сказал он ей, чтоб та не отказывалась работать с Алисой. На самом деле он уже подозревал, что наверное, девочка не воспринимает Томару как старшего, того кого надо слушать, поэтому и ведёт себя так вызывающе. Уважает и проверяет границы. Точно так же как и его когда то, пока он её к полу не прижал и не показал, кто главный. Адамс, конечно, проводив вымотанную женщину, провёл с Алисой беседу. Хотя она её... почти не поняла. Ведь что значит на этом человеческом языке "Будь хорошей"? Что значит это расплывчатое слово "хороший"? Но она поняла ту часть беседы, когда Вествуд начал разжёвывать всё подробнее, на её языке запретов: нельзя кусаться, рвать подушки, валяться в грязи, раздеваться. Я эти правила приняла скрепя зубами... Знаю о них... Не впервой... Но слова "Слушаться Тамару” и “Она здесь главная" ввели меня в полнейший ступор, а затем в глухую, тлеющую обиду, которую из людей, казалось, никто не мог здесь понять. Ведь как это? Тамара... пришлая самка. Низкое место в иерархии. Я здесь дольше, я рядом с Вожаком! А тут – БАЦ! Вожак сам поднимает её место выше моего? Чтоб Я, его ближайшая, верная защитница слушалась пришлую? Я бы ещё поняла, если бы была маленьким-маленьким щенком, за которым должен смотреть кто-то старший. Но я не маленькая! Я взрослая! С чего это я должна подчиняться новенькой? Да как!? У неё же нет пока явного авторитета! Она его ещё не заработала!!! И она упрямится, оспаривает моë доминирование, вот метки мои моет! Я не посмела огрызнуться вслух. Закон Вожака был нерушим. Но я обиделась.. Как это так.. Почему? Почему тот, кто побыл в доме несколько дней сразу же стал выше меня? Я не понимаю.. Это не честно... Своë место в стае нужно заработать... У волков я тоже зарабатывала своë место вместе с возрастом и опытом... От щенка, до няньки. От няньки до полноценного взрослого участника в охоте и патрулировании земель. Да она угощала меня печеньем, но это мало! Как минимум я жду о оленя, косулю, ну на крайняк пару тушек свежеубитых зайцев и птиц! По дому поползла тяжёлая, обиженная тишина. Адамс вздохнул, увидев эту немую бурю. Он взял её руки в свои, большие пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать её костлявые запястья. – Ну-ну, Алиса... Не дуйся. Посмотри на меня. Она долго не поднимала глаз, но в конце концов удостоила его своим взглядом, тёмным, полным немого укора. – Алиса... – продолжал он мягко. – Скажи мне, почему ты злишься? – Чтобы сделать вопрос осязаемым, он тронул рукой её щёку, и скопировал обиженное выражение еë лица. Она замерла, потом выдохнула, и слова вырвались с трудом, но ясно – Тамара агррр... не главный. Ты главный. – Да, я главный, – согласился он, кивая – Но Тамара тоже главная, когда меня нет. – АГРР-Нет! – рыкнула она, но не на него, а в сторону. – Почему ты так думаешь? Скажи. Алиса заëрзала, её лицо исказилось от усилия выразить сложную мысль при крошечном словаре. – Она... Ходить... дом... наш... – она ткнула косьяшкой в пол. – Она... мало дней... я не слушать... Тамара... я главный... она – нет... она прийти... в дом... дни назад... Вествуд вздохнул, морщась. Собрать из этих корявых, вырванных с мясом фраз целостный смысл было достойно головоломки из какой нибудь игры. Но он всё понял, точнее только подтвердил свою теорию об иерархии. Он глянул в её глаза, пытаясь подступиться – Алиса, я понимаю. – сказал он тихо. – Я слышу. Ты права. Она пришла в наш дом недавно. По твоим... по волчьим правилам, ты выше. Ты думаешь, что в доме ты главная, когда меня нет.. А не она... Глаза Алисы вспыхнули надеждой. Он понял! – Но, – продолжил он, и её надежда померкла, – я сказал слушать Тамару. Потому что здесь, в нашем доме с людьми, есть другие правила. Мы не волки. Понимаешь? А люди. Она... старше тебя. Ей много-много-много лет. – Он широко развёл руки, показывая необъятность этого "много". – Мне не так много лет, понимаешь? – Он сделал сравнение жеста “много. – А ей очень, очень много. Она знает много о мире. Она умная. Она друг. И я, твой главный, сказал ей заботиться о тебе, когда меня нет. Значит, моя сила с ней. Моё слово с ней. Слушая её, ты слушаешь меня. Она друг. Поняла? Это был не сложный концепт. Делегирование власти. Алиса моргала, переваривая. Связь медленно прорастала в её сознании. Но слушаться её только потому, что та была старше, для неë было немножечко обидно. Всё таки она считала себя хотя бы выше по доверию к вожаку, раз не по опыту и знаниям об мире людей… опять она самая маленькая в иерархии… Она опустила голову, её сопротивление таяло, сменяясь тяжёлым, покорным принятием. – Слушай... слушать... Тамару, друг…– пробормотала она, словно проговаривая страшное заклинание. – Да, – подтвердил Адамс, облегчённо погладив её по голове. – И она будет добра к тебе. И будет защищать тебя. Как старшая... как старшая волчица в стае, которой поручили присмотреть за молодой. Да? Обида в её глазах сменилась на сосредоточенную серьезность. Несправедливость никуда не делась, но она была помещена в рамки некого, естественного в укладе еë природы, приказа. – Да…– выдохнула она. – Слушать... старшая волчица. – Умница. – Адамс прижал её к себе в короткое, крепкое объятие. – Ты ведь хорошая... Я понимаю, тебе трудно с новыми людьми. Но прошу тебя, если хочешь жить среди людей. Вместе. То не проказничай и следуй правилам... Скажи, какие у нас правила. Правила? – Мрф.. Грр...Не лизать…Не кусать.. Не драться... – Ещë? – р-р.. Одежда.. Дверь закрыть... Ложка… – Ага.. А кто сегодня писал на пол и стены? Ты же знаешь, что нельзя. Алиса виновато опустила взгляд. (мастерски притворяясь. Она не видела вины в том, что сделала свой запах в доме более замеченным в своëм доме. Что помечала границы, чтоб пришла не забывала, кто тут главный. Но знала, что Адамсу это не нравиться.) – Алис, Больше в доме не писаем. На пол не ходим в туалет. Ясно? Это нельзя. – Он потрепал её за ухо. – Ты писаешь на пол: Я становлюсь злым. Ясно? Лицезрев строгость на противоположном лице, Алиса, скуля, кивнула. – Скажи. Что я сказал? – Писать дома нельзя.. На пол нельзя.. Он сжал её крепче, хваля. – Молодец, Алиса… Так держать, ты ж моя хорошая... Видишь? Я улыбаюсь. Радуюсь. Когда ты делаешь эти правила, другие люди тоже радуются и улыбаются. Не злятся. Понимаешь? Я кивнула, прижавшись лбом к его плечу. Мир людей с их странными, запутанными правилами снова оказался сложнее, чем казалось. Но если так сказал Вожак... значит, так надо. Даже если это ранит моë волчье сердце. Я хочу быть среди людей, что бы приспособиться, чтобы выжить. Потому что другого выбора у меня нет. Я не хочу быть изгоем, на которого всё рычат и не принимают... И снова это слово – "Хорошая"... Девочка.. Да я девочка... Знаю это слово.. Но хорошая? ... Не понимаю...

***

Тамара Семёновна смогла, наконец, выдохнуть с облегчением. После того разговора, в доме воцарилось хрупкое, но настоящее перемирие. Алиса стала её слушаться. Неохотно, с явным недовольством, фыркая и отворачиваясь, как самый строптивый подросток, но слушалась. И, что важнее, прекращала свои самые дикие бедокурства. Хаос сменился управляемым, хотя и всё ещё очень своеобразным, порядком. Дни потекли тише. В один из таких спокойных Алиса спустилась по лестнице вниз, намереваясь попить воды и уставиться в мелькающие картинки телевизора. Странный звук... Цок-цок-цок... Я дёрнула ухом, пытаясь определить, откуда он исходит. Не похоже на привычные звуки дома. Цок-цок-цок... Ритмичный, негромкий. Осмотрела кухню... Прижалась ухом к полу, к шкафчикам... Нет, не мыши. Звук другой, металлический, не царапки. Цок-цок-цок... Пошла в гостиную. Похоже, звук идёт оттуда. А конкретнее, от Тамары, которая сидит на диване. Я обошла диван, стараясь быть бесшумной. Глаза быстро впитывают картину. А делает она... явно что-то непонятное. В её руках лежат какие-то длинные, тонкие, блестящие железные веточки. Они ловко, почти сами собой, копошатся в пёстрых, ярких нитках. Рядом на диване валяется пушистый, разноцветный шарик, из которого эти нитки и тянутся. Хм... Странное занятие... Зачем она это делает? Это не еда, не игрушка. Интересно... Тамара, краем глаза заметив тень, скользнувшую по комнате, слегка усмехнулась про себя: "Любопытная какая" Она не перестала вязать, лишь замедлила движения, делая их более плавными и наглядными. – Что, интересно? – спросила она спокойно, не повышая голоса. – Я вяжу... видишь? Шарф. – Гррмввф... – в ответ прозвучало негромкое, заинтересованное урчание. Алиса осторожно, как дикий зверь к незнакомому предмету, приблизилась и слегка наклонила голову, разглядывая мелькающие спицы и растущее на них цветное полотно. – Это спицы. – объяснила Тамара, поднимая одну из них, чтобы та блеснула на свету. – А это пряжа. Шерсть. А шерсть берут у овец. Из неё получается ткань. Тёплая и мягкая. Видишь? – Она потянула за конец уже связанного куска, показывая, как петли держатся вместе. Алиса протянула руку и очень осторожно, кончиками пальцев, потрогала мягкую шерсть клубка, потом уже связанную часть. Её брови слегка поползли вверх. Ох…они разные. Из одного получается другое. И еще к этому всему как то замешана овца? А как.. Они что убили овцу и содрали с неë шерсть? А как тогда из шерсти получились вот эти длинные-предлинные нитки? Нет…это невозможно сделать из шерсти, вот такую тоненькую ниточку. А тогда причëм тут овца? Вот люди… выдумщики… Хотя такие вещи очень тëплые. Знаю.. Эх.. Где то в волчьëм логове, возможно давно заброшенном, лежит мой верный свитер.. Он защищал меня от ветра и снега. В нём было потеплее. – Урррф....– мурлыкала она, довольная фактурой. – Да, – кивнула Тамара. – Для шеи. Чтобы не замёрзнуть, когда холодно. Хочешь попробовать подержать? – Она протянула ей клубок. Алиса взяла его, затем сжала. Потом её взгляд снова прилип к движению спиц. Ритм завораживал. Она села на пол у ног Тамары и уставилась на её руки, полностью поглощённая таинством превращения нитки в узор. В её глазах не было уже ни обиды, ни сопротивления, только чистое, детское любопытство к новому и непонятному. Тамара продолжила вязать, изредка бросая на неё взгляд. Тишина в комнате была уже не напряжённой, а мирной, наполненной только ритмичным постукиванием спиц и тихим дыханием девушки, которая впервые в жизни наблюдала, как рождается что-то новое не в природе, а в человеческих руках.

***

Утром, спускаясь на кухню, Адамс лицезрел, как Алиса сидела на полу в гостиной, а в её руках, прижатый к груди, мирно дремал большой, пушистый, огненно-рыжий кот. Зверь громко, на всю комнату, мурлыкал, а Алиса с серьёзным, сосредоточенным видом осторожно поглаживала его по голове. Адамс моргнул пару раз. Может, ему всё это снится? Нет, не снится. Картинка была слишком чёткой и сюрреалистичной. – Алиса, – произнёс он, стараясь звучать спокойно. – Откуда кот? – Он указал пальцем на мохнатую, довольную колбасу. Алиса подняла на него глаза, сияющие тихой радостью шерстяного бока рядом. – Двор... тут... – она указала в сторону двери. – На трава... сидеть... Мяу... Я взял. – Ага... – Адамс подошёл ближе. Кот, почуяв нового человека, лениво приоткрыл один глаз, оценил его как неопасного и снова закрыл. – А зачем ты его домой забрала? – Хотеть. – просто заявила Алиса. Потом, посмотрев на мурлыкающую громадину у себя на коленях, добавила с убеждённостью. – он хотеть.. Судя по блаженному выражению кошачьей морды, он и правда хотел. Хотел тёплых рук и почёсываний за ухом. Вествуд не смог сдержать смешка. – Алиса, извини, но это не наш кот. Он соседский. Он живёт в других домах. Его люди, его хозяева, наверное, уже ищут. Отпусти его. – постановил он, судя по упитанному и ухоженному виду котика. Алиса нахмурилась. Её брови сошлись в искреннем недоумении. Уже прощаться? – Не наш? – переспросила она, как будто это было самое нелогичное утверждение в мире. Раз он здесь, раз он не сопротивлялся, значит, он их друг по крайней мере. – Да – твёрдо, но мягко подтвердил Адамс. – Не наш. Он живёт у других людей, в другом доме. У него своя семья. Мы не можем просто брать чужих зверей. – Эх... – Она ещё раз нежно провела рукой по пушистой спине, будто прощаясь, потом осторожно разжала объятия. Рыжик, почувствовав свободу, с неохотным, грациозным потягиванием сполз с её колен, словно лужица, и мягко шлёпнулся на пол. Он обернулся, ткнулся мокрым носом в её голую лодыжку, сказав своеобразное кошачье спасибо и неспешной, важной походкой направился к двери, ведущей во двор. Видимо, он прекрасно знал дорогу и отправился по своим кошачьим делам, может, даже домой. Алиса смотрела ему вслед, провожая. Ну ладно.. Будет гостем так гостем… М Может ещё привет – Не грусти. – сказал Адамс, садясь рядом с ней на пол, думая что девушка расстроилась. – Он будет приходить в гости, если захочет. Но он не наш, чтобы оставлять. Так же, как ты не пойдёшь жить к другим людям навсегда, правда? – Нет… И.... я не грустно.. (чего грустить то, кот живой и здоровый. ) – Ахаха, вот и правильно! Лучше пойдём, делом займёмся. Листья сгребать. – Л.. Листья... Гр.. Ебать..? – повторила она, нахмурив брови. – Ну.. Ну да..хех – кивнул он, хихнув. После завтрака пойдем и оденемся и я тебе всё покажу и расскажу. Наконец-то опали все листья с посаженного перед домом ещё его дедом, величественного грецкого ореха. Ковёр из жёлто-коричневых листьев шуршал под ногами, а среди них, как сокровища, поблёскивали тёмные, морщинистые орехи. Адамс дал Алисе задание: собирать орехи с земли в плетёную корзинку. Она с радостью принялась за дело, превратив это в игру. Она скакала на четвереньках, с азартом разгребая листву руками, выискивая очередной плод и с торжествующим фырканьем отправляя его в корзину. Зверёк, счастливый и поглощённый в простую, но важную задачу – пополнение запасов. А сам Адамс, довольно подпевая себе под нос какую-то мелодию, быстро орудовал граблями там, где Алиса уже обработала участок, сгребая листья в аккуратные рыжие кучи. Работа спорилась. Было тихо, по-осеннему прохладно, пахло прелой листвой и землёй. На мгновение можно было позабыть обо всём. Но это мгновение длилось недолго. Вествуд кожей чувствовал, как из-за соседских заборов на них устремляются взгляды. Он не оборачивался, но знал, что там стоят Маргарита Петровна и, возможно, ещё пара блюстительниц морали. И шепчутся. Голоса доносились обрывками, тихие, но отчётливые в хрустящей тишине утра: – Господи, смотри-ка, опять своё шоу устраивают.... – И он ничего! Стоит, улыбается, будто так и надо. Ненормальный. Совсем мозги профукал на своих психушных. – Скачет собачкой. – От больной чего взять-то? Ему бы её лечить, а он с ней как с родной дочкой носится. Да ещё и на люди выводит. – У меня сын маленький спрашивает: “Мама, а почему тётя по-собачьи бегает?” Чё я ему скажу? Что она из лесу? Так он теперь сам в дикого играет, господи. Всё коленки и руки себе порасшибал бегая как Маугли. – Да уж... Раньше тут тихо было, а теперь цирк. И не поймёшь, кто из этих двоих более ненормальный... Девочку хоть понять можно.. А его... Вот зачем она ему. Это же лишняя головная боль. И в этот момент его взгляд намеренно скользнул в сторону шептуний. Он не злился. Он просто так, молча и железно повернулся, упрекнув их заткнуться. Поправил очки. Некоторые женщины отвели глаза, другие насупились и отвернулись, пошагали внутрь дома, продолжая обсуждать уже шёпотом. Он снова взялся за грабли. Пусть шепчутся. Его "зверёк" сейчас собирала орехи, его дом был в порядке, и в её глазах, полных сосредоточенности на простой задаче, не было ни капли того злого безумия, в котором её обвиняли. Да и в его тоже, в общем-то… Была только жизнь. Немного дикая, очень неудобная для чужих, но жизнь. И ради этих спокойных моментов совместной работы под шёпот кленовых листьев он был готов терпеть многое. Даже этот тяжёлый, неодобрительный взгляд целого мира, уставившийся в спину его маленькой, хрупкой стае. … .. После работы, когда корзина с орехами стояла на кухне, а грабли были убраны в сарай, Адамс вытер пот со лба и посмотрел на Алису. Она сидела на крыльце, с наслаждением грызя один из только что собранных орехов, раскалывая его зубами с характерным хрустом ( Алиса не глупая. Зубы бережëт. Грызëт орехи с пожухлой, тонкой кожурой. А Вествуду ещё предстояло отучить её от этой привычки, объяснив про старый добрый молоток). – Алиса – позвал он. — Пойдём прогуляемся. И в магазин зайдём. Хочешь? Она насторожилась. "Магазин" было для неё пока что абстрактным словом, связанным с пакетами, которые он приносил домой. Но "гулять" это всегда хорошо. Она кивнула, быстро доживая орех, и потянулась к нему, ожидая, что он, как обычно, возьмёт её за руку. Он взял. Его твёрдая, тёплая ладонь сомкнулась вокруг её узкой, прохладной и грязной от копания среди листвы, кисти. Их основной посëлковый магазин был не старым частным ларьком, а современной яркой, светлой коробкой из популярной сети с автоматическими дверями, белыми стеллажами, полными ярких упаковок, и мерцающими холодильниками. Дорога туда была уже испытанием. Они шли по главной улице, и Адамс снова чувствовал на себе взгляды. Но Алиса вела себя относительно спокойно, лишь изредка оборачивалась от звука проезжающей машины или замирая, чтобы понюхать воздух, тянущийся от чьей-то печи. Он мягко, но настойчиво направлял её движение вперёд. Автоматические двери магазина со шипящим звуком разъехались перед ними. Алиса отпрянула, тихо зарычав. Нет нет Авам! Я туда не пойду! Там опасно! Меня в таких местах не любят. Меня там побьют! А может и тебя тоже. Скуля и лая, я потянула его назад, от неприятностей подальше. Но он, как упрямый олень, даже с места не сдвинулся. – Тихо- тихо, всё хорошо. Алиса пойдëм. Не нервничай. Это просто автоматическая дверь. Она тебя не сожмëт. Не бойся, глупенькая, пошли. – сказал он, вводя её внутрь. – Это магазин. Здесь берут еду. Смотри. Я тихо тихо скулю, пока глаза бегают по богатому, яркому убранству. Смотрю, нет ли кого, который собрался бы нас прогнать… – Алиса..тшш- шш~. Не нервничай. Идëм. – он взял корзинку, специально улыбнувшись для дикарки. Он медленно пошёл вдоль первого ряда. Алиса, не отпуская его руки, шла за ним, но её голова беспрерывно поворачивалась, глаза метались, пытаясь охватить всё сразу: полки различных консерв и банок, мерцающие бутылки, яркие, ароматные фрукты с овощями, целлофановые пакеты, шевелящиеся на сквозняке. Она фыркала, улавливая каждый новый аромат. Порой, Алиса так сильно засматривалась, увлечённая маняще яркой дизайнерской упоковкой, что чуть ли не врезалась в проходящих мимо еë покупателей. Хорошо, что Адамс вовремя поправлял её на правильный рейс, так сказать. Вествуд действовал методично, как на терапевтическом сеансе. Останавливался у полок, называл предметы: “Это хлеб. Это молоко. Это мыло”. Брал что-то в руки, давал ей понюхать и повторить слово, потом клал в корзину или обратно на полку. Проблемы начались у прилавка с сырой мясной продукцией. Еë зоркий глаз быстро распознал в одной из упаковок, аппетитно ввглядищий, куриный фарш. Она потянулась к нему, но Адамс быстро перехватил её руку. – Нельзя, Алиса. Это пока не наше. Потом, когда заплатим, будет нашим. Сначала нужно дать деньги. Я беру еду руками. Тебе ещё нельзя. Поняла? Нельзя. Я смотрела на него с немым вопросом: Почему мне нельзя взять еду, которая прямо здесь, пахнет и доступна? Почему ему можно? Опять эти странные правила...гррр! Чем мои руки от его отличаются?! Я наоборот, могу схватить ещё и ещё кучу набрать. Мы же так больше утащим? Соответственно больше поедим! Почему бы и нет...? Я протëрла лицо руками, вздохнув: Ох, мать моя волчица, я уже не могу с этими людьми!! Затем кивнула, с трудом отводя взгляд от заветных лотков. Мы и так тут задержались, на холодном, мясном месте... Надо держать в ухо в остро. Мало ли щас из-за полок набегут люди и как крикнут, схватят!! Пока Авам искал что-то нужное с полок, я заметила, очень, очень знакомую упаковку. Чипсы! Хочу хочу хочу! Это вкусная еда!! Я схватила еë, не раздумывая, пачка громко захрустела под моими пальцами. Адамс, обернулся, услышав громкий хруст под ухом. – Алиса нельзя. Положи. Я же сказал ничего не брать. Фу. – приказывает он, отбирая у ребëнка вкусняшку. Девушка заскулила, смотря прямо на него своими невинными глазами. Вествуд сдался... Опять Алиса использует против него свои щенячьи глазки... Его слабость. – Ох~... ладно. Хорошо. Возьмëм. Давай-ка лучше пока положим это в нашу корзинку. А дома ты это съешь? Хорошо? Еë лицо тут же изменилось, приняв выражение довольной ухмылки. Попа едва заметно вильнула. – грр.. Да! Потом самым большим испытанием здесь стали не полки с соблазнительной едой, а другие покупатели. Женщина с ребёнком в тележке, который указал на Алису пальцем и громко спросил: – Мама, а почему девочка, как собачка, носиком нюх-нюх? Алиса обнюхивая, предложенный Адамсом, апельсин, замерла, уставившись на ребёнка, разглядывая большую шоколадку, которая выглядела ещё более крупной в его маленьких ручках. А мать, смущённо шикнув на сына, быстро увезла тележку в другой конец зала. Да, на них снова смотрели. Продавщица, видавшая некоторые виды, лишь подняла бровь, увидев, как девушка принюхивается к упаковке с макаронами, которые выкладывал Адамс. Пожилая женщина в очереди сзади откровенно пялилась, качая головой. Но сегодня Вествуд был к этому готов. Он платил, спокойно отвечая на вопросы продавщицы – Да, всё хорошо… Скидочной карты нет. Спасибо – особо не вступая в контакт с осуждающими взглядами. По крайней мере, не сегодня. Может позже он объяснит, что его девочка такая и секая... Я смотрю как женщина зачем-то берёт выбранную еду и пикает.. Причём каждый. Ни одного не пропускает… Зачем? В чëм смысл этого пик-пик? Потом наблюдаю, как Авам достаёт из сумочки разноцветные бумажки и.. Эти... Блестящие плоские кружочки... Руки женщины быстро забрали их, не задумываясь, пока Авам разлаживал продукты по пакетам. Она даже не тявкнула, не порычала.. А отпустила... Что за бред тут твориться!? – Молодец.– сказал Адамс, выходя на улицу с погрузтвшеяся в мысли, Алисой. – Выдержала. Домой пойдём, и ты съешь свои чипсы с после того как я пожарю куриные котлетки. Заслужила. Она посмотрела на свой пакет, в котором угадывался лоток с мясом и чипсы, и снова тихо заурчала, на этот раз от предвкушения вкусного ужина. Дорога домой была уже более лёгкой, как показалось Адамсу. Но на самом деле в дикой головке происходили те ещë бурные умозаключения. Значит, когда я взяла кусочек мяса, один кусочек!!! то на меня все набросились и стали бить! А тут.. Мы.. Мы много всего взяли.. а.. А.. Никто даже не оскалился? Да как так то!? Неужели у него тут настолько большой авторитет о котором я не знаю, раз он может столько еды забирать, а ему никто и гавкнуть в лицо не посмеет? Ладно.. Допустим, он тут свой.. На своей территории, где давно живëт... Может эти люди его знают и делятся с ним едой и мясом. Я тогда, давно, была чужая для всех в городе.. И естественно, за один кусочек мяса меня тогда чуть не разорвали в клочья... Но а тогда зачем Адам вывалил эти бумажки с железками? Почему их приняли? Это же не еда … Да я сама видела не раз их в его руках… А-а-а-а... Я ничего не понимаю... Как же всё это сложно... С каждым днём я вижу вокруг и узнаю от него что-то поистине необычное и странное. Нет у людей тут явные проблемы. То наглых щенков на место не поставить, то теперь не кусайся и слушайся всех глупых правил, то пришлая оказалась выше моего места. То вообще тут Адаму просто так еду дают! Какие-то листочки и кружочки люди берут! Агрррхх!!! В этом людском мире сплошная беспорядица!!! Неправильно они живут!