Глава 2. Любопытство

      Уже заходит солнце, а матушки всё нет: заперты изнутри двери длинного дома, лишь ожесточённые споры из-за них доносятся.       Матушкиного голоса не слышно, но Сванхильда уже знает: та, хоть и не кричит никогда, умеет говорить… так, чтоб слушали.       К тому же… какой тинг без матушки?       Забравшись на скамью, Сванхильда еле достаёт до маленького окошка в стене; уцепившись пальцами за край, подтягивается выше.       Советниц, рассевшихся вокруг приземистого стола, еле видно — но этого хватает.       — …оправившись от покушения и родов, но теперь городу ничего не угрожает, — выхватывает Сванхильда обрывок чьих-то слов.       — Несомненно, — отвечает матушка, нахмурившись и вдруг задумавшись как-то по-особому крепко. — Пошли туда людей: с золотом на пополнение дружины… и с моим сердечным поздравленьем.       Она, расстелив на столе карту, будто не замечает подрисованный где-то у чужеземных берегов драккар и воительницу с воздетым над головою мечом.       Сванхильда хитровато улыбается: её работа.       — Вот вы где, кюн-флинна!       Всплеснув руками, подбегает к ней одна из безликих матушкиных служанок — будто не у длинного дома её обнаружив, а в медвежьей пасти. Уводит прочь, как корову, по дурости забредшую на чужой двор, — и возвращает обратно в богатый матушкин одаль.       Одним глазком взглянуть хотела — не дают; не дозволяют даже шагу ступить — будто не кюн-флинна она вовсе, а узница в остроге!       Набрав в кладовой яблок, она отправляется в конюшню, где средь матушкиных лошадей ждёт Бе́рси, выросший за пару зим в крепкого смышлёного коня. Не успевает она подойди — тот чует угощение и, поведя ухом, тянется к ладони.       Сванхильда, взгрустнувши, гладит его по пышной гриве.       — Ты один мне рад всегда, — вздыхает она. — Вот бы с матушкою так — а то ни дня вместе не проведём…       Позади доносятся знакомые шаги; Сванхильда на мгновение замолкает, испугавшись, что услышит матушка — хотя… пусть слышит!..       — Что ж, можно и провести.       Она, привязав лошадь — такую же темнокудрую да тяжеловесную, — кладёт Сванхильде ладонь на плечо.       — Да и вдобавок… ты не дитя уже, а любимец твой в деннике понапрасну простаивает: пора в седле уметь держаться. Выйдем поутру — научу уж.       Сванхильда едва на месте не подскакивает от нежданной радости. Неужто… не отдала её на откуп Сигмар, служанкам или учёным дамам! Сама захотела стать для неё… просто матушкой!..       От волненья Сванхильда всю ночь не смыкает глаз, однако наутро мигом оказывается на условленном месте, ведя Берси под уздцы.       Матушка уже ждёт — по обыкновению, в сопровождении двух дев щита.       — Оставьте нас, — коротко кивает она.       Те, с полуслова понимая, разворачиваются и уходят молча.       Сванхильда припоминает это с облегчением, когда не может достать до стремени даже с матушкиной помощью — а затем, когда, едва пройдя десять шагов, валится из седла.       — Ну что же ты, — укоряет матушка под возмущённое фырканье Берси. — Сперва свыкнись да ему дай, не подгоняй сразу: он, глядишь, не ожидал, что ему так пятками в бока…       — Ты… ведь не для этого меня позвала, да? — спрашивает Сванхильда, отряхиваясь и потирая ушибленный зад. — Не просто в седло посадить?       Матушка возвращает улыбку — будто предугадав её слова.       — Верно.       — Тогда… зачем?       Её взгляд — одновременно тёплый да укоризненный; Сванхильда виновато уводит свой.       — Это… из-за карты, да?       Та молчит, и Сванхильда понимает, что права.       — Всё в толк не возьму, кого ж ты там изобразила.       — Себя ведь! — она вмиг оживляется. — Неужто не узнала? На драккаре, в поисках чужих земель — как девы щита когда-то…       — А зачем, по-твоему, их искали?..       Сванхильда теряется.       Ей вдруг вспоминаются слова: непонятные, но отчего-то неизменно злые — их могла в сердцах бросить Сигмар или дочки советниц…       — Матушка, — разрывает она молчанье, — а что значит «эрлендская погань»?