Она отплатит яростью

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь размеренным потрескиванием свечей, оставленных гореть в массивных бронзовых канделябрах. Воздух был густым, наполненным ароматами пряных благовоний, смешанных с тяжёлым запахом мужского пота. Камал лежал на широкой кровати, покрытой тёмными, почти чёрными простынями из тончайшего шёлка. Его тело было напряжено, даже во сне. Испарина покрывала лоб, пропитывала ключицы, тонкой дорожкой стекала по обнажённой груди. Губы плотно сжались в узкую полоску, а густые брови нахмурились, будто даже в забытьи он не мог найти покоя. Руки, крепкие, с натянутыми жилами, сжимали простыню, как будто он боролся с чем-то невидимым.   Он шёл босыми ногами по мягкой, тёплой траве, ещё влажной от утренней росы. Яркое солнце стояло высоко, слепило глаза, заливая поле золотым светом. Ветерок тёплый, но не душный — лёгкий, ласковый, он качал высокие стебли цветов, наполняя воздух ароматами свежести и жизни.   И тут он услышал её.   Звонкий смех, такой родной, такой ясный, словно серебряные колокольчики звенели в утреннем воздухе. Камал замер, а потом, медленно обернувшись, увидел её.   Диана.   Она сидела на мягком белоснежном одеяле, расстеленном прямо посреди луга. Её тёмные волосы свободно спадали на плечи, а кожа сияла в солнечном свете, будто была сделана из чистого золота. На ней было простое белое сари, лёгкое, почти невесомое, под ним угадывались нежные изгибы тела. Но взгляд Камала не задержался на ней. В её руках, прижатый к груди, мирно спал младенец.   Камал шагнул ближе, сердце забилось быстрее.   — Подойди, — Диана улыбнулась ему, а её глаза светились мягкостью.   Камал опустился на колени рядом с ней, и она чуть приподняла ребёнка, давая ему возможность рассмотреть. Это была девочка. Крошечная, с тонкими чертами лица, с кудрявыми волосами, напоминающими его собственные. Но что-то в ней… Он не мог понять.   — Она твоя, Камал, — прошептала Диана.   Он посмотрел на неё, в её глаза, пытаясь осознать смысл этих слов. В груди разлилось странное тепло, но где-то на самом дне души таилась тревога.   И тут он почувствовал, как кто-то тянет его за штанину.   Он резко обернулся.   Перед ним стоял маленький мальчик. Лет четырёх, не больше. Чёрные, как ночь, волосы, светлая кожа с лёгким золотистым отливом. Глаза… Нет. Эти глаза не могли принадлежать ребёнку.   — Ты меня не помнишь, отец? — мальчик склонил голову набок, улыбаясь странной, слишком взрослой улыбкой.   Слова пронзили Камала, холодной стрелой ударили прямо в сердце.   И тут раздался крик.   Женский, резкий, как удар грома.   Камал снова повернулся к Диане…   И его сердце остановилось.   Она лежала на одеяле, бездыханная. Её губы посинели, глаза были открыты, но в них уже не было жизни. На её груди всё ещё покоился младенец — и он тоже не дышал.  Камал вскрикнул, кинулся к ней, схватил её лицо в ладони, тряс, пытаясь разбудить.   — Диана! Нет… нет… — его голос дрожал, срывался, превращался в звериный рёв.   Небо над ним вдруг потемнело, солнце исчезло, и холодный ветер ударил в лицо.   А потом он увидел её.   За маленьким мальчиком, неподвижно стоящим среди увядающих цветов, выросла огромная тень. Она поднялась над полем, расправляя бесчисленные руки, её волосы, как змеи, извивались в воздухе. Глаза горели красным, и её лицо исказилось жуткой усмешкой.   Махакали.   — Всё предначертано, Камал, — прошептал мальчик, прежде чем его тело рухнуло на землю, бездыханное, как и тела Дианы и младенца.   А затем всё вокруг заполнилось густым, красным дымом…   Камал резко открыл глаза, хватая воздух ртом, будто только что вынырнул из глубокой воды. Грудь тяжело вздымалась, сердце бешено колотилось, грозясь вырваться наружу. Тонкие капли пота стекали по вискам, спине, груди. В горле стоял металлический привкус страха.   Он обвёл глазами комнату, наполовину ожидая, что вот-вот увидит перед собой её — в белом сари, с мёртвым младенцем на руках. Но вокруг была лишь привычная темнота, освещённая парой мерцающих свечей.   — Это был всего лишь сон… — прохрипел он, но даже сам себе не поверил.   Потому что слишком многое в этом сне было настоящим. Пока все жители поместья спали сладким сном, только две души не спали. В кабинете губернатора Кристиана Де Клера царила идеальная, выверенная до мелочей строгость. Всё здесь говорило о педантичности хозяина: документы были сложены ровно, аккуратными стопками на массивном столе из красного дерева, чернильница стояла точно по центру, а письменное перо лежало под идеально прямым углом. Даже книги на полках, пестревших золотым тиснением, выстроились будто по военному приказу. Камин едва тлел, но света от него хватало, чтобы отбрасывать длинные тени на стены, украшенные массивными картинами в позолоченных рамах.   Кристиан сидел в своём тяжёлом кресле, спинка которого возвышалась за его плечами, словно трон. В его руках был кусочек ткани — тонкий, синий платок с золотой вышивкой. Пальцы нервно сжимали его, гладили по краям, будто желая впитать тепло, которого давно уже не было. Его взгляд был прикован к одной из картин на стене, но он не видел её — перед глазами стояла совсем другая картина.   Музыка звучала громко, наполняя бальную залу мерцающими нотами. Лакеи сновали между парами, разливая вино, дамы в пышных платьях смеясь прятали лица за веерами, мужчины беседовали в стороне, но взгляд Кристиана был прикован лишь к одной фигуре.   Дивия Шарма.   Она была в платье цвета ночи, расшитом серебряными нитями, которые сверкали при каждом движении, будто звёзды в бездонном небе. Её волосы собраны, но несколько прядей выбились и свободно касались загорелых щёк. На шее сверкало золотое украшение, а браслеты на руках тихо звенели в такт движениям. Она улыбалась — нежно, чуть игриво, и её тёмные глаза искрились.   Кристиан не мог отвести от неё взгляда.        Когда он протянул ей руку, приглашая на танец, она лишь на мгновение замешкалась, но всё же вложила свою ладонь в его.   Музыка изменилась, и они двинулись в танце.   Кристиан чувствовал тепло её тела даже сквозь тонкую ткань платья, когда его ладонь легла на её талию. Он вёл её уверенно, легко, а она следовала за ним, словно танец был их естественным состоянием. Они двигались в такт музыке, но между ними звучала совсем другая мелодия — напряжение, что-то невыраженное, скрытое между взглядами, лёгкими касаниями пальцев.   — Вы удивительно грациозны, мисс Шарма, — прошептал он, наклоняясь ближе.   Она лишь тихо рассмеялась, но не ответила.   А потом он почувствовал на себе взгляд.   Рам Дубей стоял у стены, держа в руках бокал с вином, но так и не делая глотка. Его губы сжались в тонкую линию, а в тёмных глазах полыхал огонь. Он пытался выглядеть равнодушным, но Кристиан видел, как его пальцы с силой сжали ножку бокала, как чуть дрожала жилка на его виске.   В этом танце Рам не участвовал, но его взгляд говорил больше, чем любые слова.   Кристиан резко моргнул, возвращаясь в реальность.   Он по-прежнему сидел в своём кабинете, в руках синий платок, а чай с бергамотом давно остыл.  Он вздохнул, откинувшись на спинку кресла, и прикрыл глаза.   Он, человек, который решал судьбы других, сейчас чувствовал, что его собственная судьба уже предрешена. Без борьбы. Без сопротивления.   Он смирился.   Смирился с тем, что Дивия не будет его. Смирился с тем, что его брак — лишь формальность, лишённая любви. Смирился с тем, что Рам Дубей будет гореть от ревности, но всё равно в итоге заберёт её.   Но если он действительно смирился…   Почему тогда эта борьба внутри него продолжалась?   Почему, вместо того чтобы разбирать очередные отчёты, он думал о её руках на его плечах, о её улыбке, о мягком звоне её браслетов?   Кристиан сжал челюсти и, не глядя, бросил платок на стол.   Сегодня он не мог заставить себя работать. В дверь громко постучали.   Кристиан поднял взгляд от бумаг, скользнул пальцами по краю синего платка и медленно выпрямился. Он знал, кто стоит за дверью, ещё до того, как слуга распахнул её, пропуская незваного гостя.   Камал Рай.   Мужчина шагнул в кабинет, не тратя времени на любезности. Его тёмные глаза горели, а во всей фигуре чувствовалось напряжение — словно зверь, загнанный в угол. Камал был в безупречно сидящем тёмном костюме, но выглядел так, будто едва сдерживает бурю внутри себя.   — Я уезжаю, — бросил он, глядя прямо в глаза губернатору.   Голос его был жёстким, без намёка на привычную вежливость.   Кристиан не шелохнулся. Он спокойно взял со стола перо и прокрутил его в пальцах, прежде чем заговорить:   — Пока идёт следствие, никто не может покинуть страну. Если вы уедете, вас сочтут виновным.   Камал усмехнулся. Это была холодная, почти опасная улыбка.   — Думаете, меня это волнует?   Кристиан впервые увидел в нём не просто человека, привыкшего держать всё под контролем, а того, кто готов был сломать любые правила, если потребуется.   — Вы можете считать меня виновным, можете арестовать меня, но я всё равно уеду. — Камал шагнул ближе, и его голос изменился — стал ниже, опаснее. — Я зашёл не советоваться. Я зашёл предупредить. Просто чтобы показать хоть каплю уважения.   Воздух в комнате стал тяжёлым, словно перед грозой.   Кристиан отложил перо, сжав пальцы в кулак.   Но прежде чем он успел ответить, в дверь постучали снова, и слуга вошёл, держа в руках конверт.   — Господин Рай, это срочное письмо.   Камал даже не кивнул, просто выхватил конверт из рук слуги, разорвал его и развернул лист. Глаза быстро пробежались по строчкам.   Тонкие пальцы сжались, бумага смялась в кулаке.   Он знал.   Ему не нужен был этот лист, чтобы понять, что случилось. Всё уже было сказано в его сне, в тех ужасных видениях, что терзали его разум.   Но теперь это была реальность.   Он глубоко вдохнул.   Боль сжала сердце железным кулаком, но он не позволил себе поддаться ей. Не сейчас.   Камал медленно выпрямился, не глядя на губернатора, а затем протянул ему письмо.   — Надеюсь, это достаточно веская причина, чтобы покинуть страну, — произнёс он глухо.   Кристиан взял лист и пробежал глазами по строчкам.   Каждое слово било, как удар хлыста.  Он не любил Камала Рая. Скорее, терпел его, потому что так было нужно. Но сейчас, читая это письмо, он увидел его иначе.   Камал Рай, человек, чей брак с Дианой Шармой считался фиктивным, готов был оставить всё и броситься к ней. Он нарушал закон, рисковал своей свободой, своим именем — и всё ради неё.   Кристиан медленно отложил письмо.   Внутри него что-то заскрежетало.   Он уже смирился со своей судьбой. Смирился с тем, что его брак — просто сделка. Смирился с тем, что Дивия будет с другим. Но в этот момент посмотрев на мужчину перед ним, он понял: просто так свою невесту не отпустит. Ведь перед  ним стоял пример, что фиктивный брак можно изменить, а значит можно изменить и судьбу. Он встал, подошёл к Камалу, встретился с ним взглядом и тихо, почти насмешливо произнёс:   — Я сам провожу тебя к порту.   Кристиан удивился своему своевольному обращению. Но наверное их стены начали таять, ведь что-то у них общее есть. Обязанность защищать одну семью. Камал не ответил.   Он только кивнул, соглашаясь. Карета катилась по вымощенной булыжником дороге, и каждый стук колёс отдавался в напряжённой тишине. Внутри царил гнетущий холод, хотя весенний воздух был свеж и наполнен лёгкой дымкой морского бриза.   Кристиан сидел напротив Камала, сложив руки на трости, но не говорил ни слова. Его взгляд был устремлён в окно, но мысли витали далеко. Он знал, что Камал тоже молчит не просто так. Они оба понимали, что это не прощание, и ни один из них не собирался произносить лишние слова. Камал держался прямо, но его челюсть была напряжена, а пальцы сжаты в кулаки. Он привык всегда контролировать свои эмоции, но сейчас, когда он был так близко к отъезду, буря внутри него становилась невыносимой. Он думал о ней. О Диане. О той, которую он должен был защищать, но не смог.   Карета остановилась у порта.   Ветер пропитан солью и дымом. Пахло влажной древесиной причала, рыбой, углём, горелым маслом и потом рабочих, перегружающих ящики с грузами. Фонари бросали мерцающий свет на мокрые доски, а где-то вдалеке слышались глухие удары молотов и скрип канатов.   Корабль возвышался над пристанью, его паруса, хоть и сложены, все ещё несли на себе отсвет восходящего солнца. Он был огромен, и на его борту уже шли последние приготовления.   Камал сделал шаг, но его окликнули.   — Господин Рай?   Перед ним стоял человек в форме лондонской полиции. Лейтенант, с пистолетом на поясе, с непроницаемым лицом.   — Ваши документы.   Камал медленно достал бумаги и протянул их, но лейтенант даже не взглянул.   — Всех, кто присутствовал на балу в Суинфорде, обязали явиться к главному шерифу перед отъездом. Это распоряжение.   Кристиан выступил вперёд.   — Полковник Фарли уже одобрил его отъезд. Я лично подтвердил это.   Лейтенант даже не моргнул.   — Мне плевать на Фарли. Приказ есть приказ.   Скрип канатов, глухие крики моряков.   — Поднять трап! — донеслось с корабля.   Камал почувствовал, как что-то внутри него сломалось.   Всю жизнь он следовал разуму. Всю жизнь он сохранял хладнокровие. Но сейчас, когда между ним и дорогой домой встала очередная бюрократическая стена, в нём вскипел гнев.   Годы унижения, годы борьбы, годы, когда он вынужден был сдерживаться — всё это прорвалось наружу.   Одним движением он вытащил кинжал.   Блеск клинка отразил свет фонарей и восходящего солнца. — Ты задерживаешь меня, — Камал произнёс это почти шёпотом, но голос его прозвучал, как гром.   Он шагнул вперёд, прижимая холодную сталь к горлу лейтенанта.   Тот замер.   Камал видел, как капли пота выступили на его виске.   Англия знала эту историю.   Историю Камала Рая и Дорана Басу.  Историю людей, которым не было равных в бою.   — Пропусти меня, — сказал он спокойно.   Лейтенант сглотнул. Он видел, как напряжены мускулы Камала, как пульс бьётся у него на шее.   — Поднять якорь! — снова раздалось с корабля.   Лейтенант опустил взгляд и медленно отступил.   Камал убрал кинжал и, не сказав больше ни слова, повернулся и пошёл по трапу.  Кристиан наблюдал за этим молча.   Он видел его спину, его напряжённую походку.   Видел, как тот ступил на палубу.   И тогда, когда корабль начал отходить, он понял: это не конец. Это только начало. Пока кто-то спешил попрощаться, кто-то задумывался о другом исходе. В тусклом полумраке комнаты витал запах розовой воды, сандала и горьких трав. Громоздкая кровать с резными колоннами из чёрного дерева возвышалась посреди комнаты, её полог был раздвинут, и на смятых шёлковых простынях лежала девушка. Бледная, кожа отливала лёгким золотистым свечением, будто и в бессознательном состоянии она оставалась частью чего-то божественного. Густые ресницы отбрасывали тени на осунувшееся лицо, а губы, пересохшие и потрескавшиеся, были приоткрыты, словно во сне она пыталась что-то сказать.   Над ней склонилась женщина с необычной внешностью — длинные, огненно-рыжие волосы ниспадали густыми волнами, обрамляя тёмное лицо с острыми скулами и бездонными чёрными глазами, в которых отражалась древняя мудрость. Она была высокой, стройной, и её осанка говорила о силе, способной как даровать жизнь, так и отнять её одним движением руки. На ней было простое, но изысканное сари цвета угольного пепла, на запястьях поблескивали браслеты из золотых нитей, а на пальцах переливались кольца с тёмными камнями.   — Какая ты хрупкая, — прошептала женщина, пальцами касаясь лба девушки. Её голос был низким, мелодичным, словно тихий шелест листвы в ночи.   Она задумалась.   Если бы эта девушка родилась в другой стране, в другой семье… Быть может, её жизнь сложилась бы иначе? Она была слишком чиста, слишком светла для этого мира, где правили жадность, алчность и предательство. Если бы её не коснулась тень богов, она бы жила простой жизнью, любила, растила детей, была счастлива. Но судьба распорядилась иначе.   Женщина перевела взгляд в самый тёмный угол комнаты, туда, где не касался свет лампад.   Там, затаившись, сидела она.   Махакали.   Богиня тьмы, разрушения и возмездия.   Её кожа была синей, как беззвёздная ночь, а чёрные волосы спадали густым потоком, растворяясь в тенях. На губах играла ленивая улыбка, а в руках она подбрасывала маленький кинжал, легко ловя его на кончиках пальцев. Глаза её были полны насмешки, и она терпеливо ждала.   Секунды текли медленно.   — Скажи мне… — наконец произнесла рыжеволосая женщина, обернувшись к богине. — Почему именно эта девушка?   Махакали хищно ухмыльнулась, её острые зубы блеснули в полумраке.   — Потому что только пробудив злость, она пробудит часть матери внутри себя… — богиня говорила нараспев, словно смакуя каждое слово. — И направит свою сестру на верный путь.   Женщина молча слушала.   Она понимала.   Диана должна была проснуться другой. И тогда в мире начнётся нечто, что уже невозможно будет остановить.   В комнате повисла тишина.   Лишь дыхание спящей девушки и мерное подбрасывание кинжала разрезали её, создавая странный ритм, словно отсчитывая последние мгновения перед чем-то неизбежным. Рыжеволосая женщина выпрямилась, скрестив руки на груди, её золотые браслеты тихо зазвенели в тишине. Лампы бросали тёплый свет на её лицо, подчёркивая бездонную тьму глаз. Она смотрела на богиню, не выказывая ни страха, ни трепета, только холодное понимание, словно давно уже приняла свою судьбу.   — Ты хочешь, чтобы она разозлилась, — тихо сказала она.   Махакали усмехнулась, наклонив голову набок.   — Нет, Ранвикка, — богиня прошептала её имя, и от этого звука по комнате пробежала дрожь, словно даже стены чувствовали её силу. — Я хочу, чтобы она познала такую ярость, которая заставит её сердце пылать огнём. Чтобы она испытала боль, сравнимую с утратой самой себя.   Ранвикка не дрогнула.   Она знала цену таким словам.   Она сама когда-то стояла на краю бездны, умоляя богов не забирать его. И богиня ответила.         Ты хочешь, чтобы он жил? Хорошо. Но взамен ты отдашь мне себя. Ранвикка согласилась, не раздумывая.   С тех пор её душа принадлежала Махакали.   Теперь она видела, как судьба сплетается в новый узор.   — Только любящая женщина, которая дважды, стоя на краю смерти, не видела того, за кого была готова умереть… — богиня наклонилась ближе, её глаза сверкнули в темноте. — Только она познает ярость, достаточную, чтобы пробудить часть Матери.   Ранвикка вновь посмотрела на спящую девушку.   Она не знала, готова ли Диана к этому.   Но выбора у неё не было.