На грани безумия

В комнату ворвались слуги. Не робкий стук в дверь, не осторожное покашливание у порога — они вломились бесцеремонно, грубо, разрывая зыбкую нить уединённости, разрушая ту атмосферу, что витала в воздухе между Камалом и Дианой. Их тяжёлое дыхание, скомканные оправдания, робкие поклоны — всё это лишь больше злило мужчину. Он не терпел вторжения в своё личное пространство. И пусть он был здесь гостем, пусть этот дом принадлежал не ему, но его боялись. Боялись так, как боятся человека, о котором ходят мрачные слухи. О его жестокости, о его влиянии, о его руках, запятнанных кровью.   Слуги не смели поднять глаз. Их взгляды были опущены вниз, голоса дрожали, когда один из них, почти шёпотом, выдавил из себя:   — Кристиан Де Клер прибыл… Он ранен… Дивия Шарма…   Не успели слова обрести смысл, как Диана уже понеслась вниз.   Платье путалось в ногах, тонкие руки сжимали ткань юбки, чтобы не споткнуться, но скорость всё равно была безумной. Она спускалась по лестнице так быстро, как только могла, не заботясь о приличиях, о благопристойности, о гневе, который наверняка плескался в глазах её мужа. Камал шагал за ней — его уверенный, широкий шаг разносился глухим эхом по дому.   Сквозь огромные окна виднелась улица, затянутая густой темнотой. Гроза не собиралась разразиться, но небо казалось тяжёлым, давящим, в воздухе стоял аромат дождя, смешанный с сыростью камня и земли. Когда они выбежали наружу, первое, что бросилось в глаза — это Дивия.   Она стояла, будто потерянная, её платье было измято, в пятнах грязи и крови. Кожа бледная, как фарфор, а на щеках застыли дорожки слёз. Губы дрожали, руки тряслись. В этот момент она не была той сильной, гордой девушкой, что могла дать отпор. Она выглядела маленькой, разбитой, сломленной тем, что пережила.   Диана кинулась к сестре. Её пальцы крепко обвили хрупкое тело Дивии, заключая её в тёплые, надёжные объятия.   — Тише, — шептала она, нежно, успокаивающе, проводя ладонью по спутанным волосам. — Всё хорошо… Ты в безопасности… Я здесь…   Дивия слабо зажмурилась, прижимаясь к сестре, вдыхая её знакомый, родной аромат — аромат сандала, лаванды, чего-то неизменно тёплого.   Но тишина длилась недолго.   Глухой шум колес, тяжёлое дыхание, чьи-то шаги, полные напряжённости — и вот он.   Кристиан.   Его тело было почти безжизненным, лицо покрыто пылью, тонкие струйки крови запеклись на виске. Дыхание едва заметное, губы потрескались. Глаза не открывались, но даже в бессознательном состоянии в его облике оставалось что-то благородное, что-то несломленное.   — Принесите носилки, — голос Камала прозвучал твёрдо, приказным тоном, который не терпел возражений.   Но слуги только виновато переглянулись.   — Их нет, господин…   Гнев мужчины был почти осязаемым, но он не стал терять времени. Закатав рукава, он вместе с Дораном — высоким, сильным человеком с мрачными глазами — схватился за плотную ткань, на которой лежал Кристиан. Без лишних слов они подняли его, бережно, но уверенно, словно вес не имел значения.   — Врач… — голос Кэтрин Де Клер прорезал напряжённую тишину, тонкий, почти умоляющий. — Позовите врача!   Слуги замялись, снова опуская взгляды.   — Он прибудет только утром…   Дивия сжала воротник Дианы, как будто это была единственная соломинка, за которую она могла держаться.   Диана не стала тратить времени. Её взгляд нашёл Раннвику. Рыжие волосы девушки, в свете фонарей, отливали пламенем, а глаза светились пониманием.   Кивок.   И та, без лишних слов, скрылась в поместье.   Воздух был пропитан кровью, отчаянием и несказанным страхом. И над всем этим стояло одно осознание: времени мало. Рам Дубай стоял в тени, наблюдая за Дивией. В холодном свете ночи её фигура казалась призрачной – тонкой, хрупкой, будто ветром могло унести. Её слёзы цеплялись за кожу, застывая алмазными каплями, а плечи вздрагивали в подавленных рыданиях. Она прижималась к Диане, цепляясь за неё, словно за единственное, что держит её в этом мире.   Рам невольно сжал кулаки.   Остались ли у неё чувства к нему? Были ли они вообще? Вопрос жёг, как раскалённый уголь, но ответа не было. Только воспоминания.   Он закрыл глаза и позволил себе утонуть в них.   Индия. Лёгкий аромат сандала и розовой воды. Шёпот листвы за окнами. Тихие ночи в библиотеке, куда они сбегали, прикрываясь поисками истины, но находя лишь друг друга. Вначале это были только разговоры, глубокие, завораживающие, затем — медитация, дыхание в унисон, прикосновения, которые начинались так осторожно, а потом…   Шорох её юбок, смятых в спешке. Глухие стоны, которые она пыталась сдержать, но не могла. Её ресницы дрожали, когда она смотрела на него снизу вверх, губы алели от его поцелуев. В её глазах было что-то большее, чем страсть. Или ему так казалось?   Он вспоминал, как они гуляли по берегу реки — в тени ветвистых деревьев, босиком по тёплому песку, когда солнце клонилось к закату, и вода отражала его золотые лучи. Вспоминал их взгляды во время служений, полные невысказанного.   И тогда он предложил ей тайную связь.   Он знал, что не сможет сделать её своей женой, знал, что для семьи это будет предательством. Но он хотел её, и тогда это было достаточно.   А теперь?   Теперь он страдал от своего же решения.   Теперь он понимал, что не сможет её удержать.   Что её судьба сплелась с этим проклятым англичанином.   Рам не хотел прощать её.   Не хотел знать, что между ними было правдой, а что — всего лишь иллюзией.   Он провёл рукой по густым волосам, тяжело выдохнул и, развернувшись, скрылся в поместье.   Пусть она сама ему расскажет.   Может быть, ещё не всё потеряно. Кристиан Де Клео лежал на массивной кровати с резными стойками, и его дыхание было таким слабым, что казалось — вот-вот исчезнет, растворится в воздухе. Простыни под ним пропитались кровью, а тело, некогда сильное и гордое, теперь выглядело бледным и измождённым. Поток лунного света, пробиваясь сквозь тяжёлые бархатные шторы, освещал его лицо, делая его черты ещё резче. Волосы липли ко лбу, а на скулах темнели тени усталости и боли. Грудь, покрытая потом, едва заметно поднималась и опускалась, а губы, пересохшие и потрескавшиеся, едва шевельнулись в беззвучном стоне. Запах крови был повсюду — густой, тягучий, металлический. Он смешивался с терпкими благовониями, разложенными по углам комнаты, создавая странный, почти мистический аромат. Лёгкий дымок от них извивался в воздухе, словно призрачные змеи, окутывая постель раненого. Куда-то в углу потрескивали свечи, отбрасывая дрожащие блики на каменные стены. Диана стояла рядом, неподвижная, словно изваяние. Она смотрела на Кристиана, но на самом деле боролась с чем-то внутри себя. Девушка чувствовала, как что-то извивается внутри неё.   Голос Махакали.   Она шептала, настойчиво, зловеще, соблазнительно.   — Оставь его. Позволь ему умирать в муках. Он — ничто. Он всего лишь человек. А ты — больше. Диана стиснула зубы, отгоняя чужеродные мысли. Но богиня не отступала. Господа Рай сжала кулаки, чувствуя, как холодная дрожь пробежала по её позвоночнику. Голос Махакали становился всё настойчивее, темнее, опаснее. —Ты позволяешь ему жить? Ты слабая. Ты ничтожна без меня. И вдруг — резкая, обжигающая боль.   Будто чьи-то невидимые руки сжали её внутренности, душили её изнутри, выкручивали рёбра и заполняли лёгкие огнём. Диана зажмурилась, глотая всхлип, но не издала ни звука.   Она видела, как Ранвикка осторожно разрывает окровавленную рубашку Кристиана, обнажая рану. Как её тонкие, ловкие пальцы набирают мазь из глиняного сосуда, растирая её по коже. Запах сандала, мускуса и трав заполнил комнату, смешавшись с ароматом крови.   — Помоги мне держать его чакры открытыми, — шепнула Ранвикка, не отрываясь от раненого.   Диана едва слышала её слова — слишком громким был рёв внутри.   — Ты предаёшь меня. Ты слаба! Махакали бесновалась, металась, вгрызалась в её сознание.   Но Диана сопротивлялась.   Она чувствовала, как Ранвикка начинает покачиваться, закатывая глаза. Словно её тело становилось сосудом, проводником чего-то древнего. Магия окутала воздух. Она вибрировала, создавая напряжение, от которого шевелились волосы и покалывало кожу. Завитки её волос рассыпались по плечам, а дыхание стало частым. Она больше не принадлежала себе. Она была лишь сосудом, проводником чего-то древнего, что сейчас пронизывало её тело. И вдруг, где-то далеко, в Индии, Рейтан Вайш, аватар Шивы, нежно коснулся лепестков белой лилии.   Он улыбнулся.   Он знал.   Знал, что Махакали в ярости.   Знал, что она тщетно пытается проникнуть в разум Дианы, но её сил недостаточно.   Знал, что она бесится от невозможности сломить её.   И он гордился этим.   Рейтан стоял у храма, и ветер лениво играл полами его свободного белого курты. Тонкая вышивка на ткани отражала лунный свет, делая его похожим на божество, спустившееся на землю. Его длинные волосы были аккуратно собраны, но несколько тёмных прядей всё же выбились, обрамляя высокие скулы. На пальцах поблёскивали кольца с выгравированными мантрами, защищающими его от тёмных сущностей. Он вдохнул прохладный воздух. Вокруг него ночной Кхаджурахо жил своей жизнью. Тени древних храмов тянулись по земле, а резные каменные божества, казалось, наблюдали за ним, оценивая, испытывая. Воздух был наполнен ароматом цветов, которые распускались только ночью, и далёкими звуками флейт, доносившимися с другого конца города. Но Махакали была не той, кто проигрывает.   Она не отступала.   Она просто искала другую дверь.   И она нашла её.   Она хищно улыбнулась и развернула своё пылающее сознание в другом направлении.   В сторону Сарасвати.   В сторону той, чья душа принадлежала львице Басу.   В сторону той, кто могла убивать без сожалений.   В сторону той, кто могла одним ударом уничтожить англичанина.   Кристиан Де Клер не должен был выжить. Сарасвати сидела на широкой кровати с резными стойками, её дыхание было прерывистым, а руки дрожали, вцепившись в пепельно-серые простыни. Её глаза налились кровавым сиянием, словно внутренний огонь разгорался в зрачках, но зрачков уже не было видно — лишь алый туман, заполняющий взгляд пустотой. Она резко схватилась за голову, пальцы впились в виски, ногти оставляли тонкие царапины на коже.   — Нет… Нет… Радха… Голос Махакали становился всё громче, всё настойчивее. Он заполнял её разум, бился в черепной коробке, разливался тёмной, удушающей волной.   — Ты не хочешь его убивать? Значит, умрёт она. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Твой выбор уже сделан. Голос гремел, сотрясал кости, ломал волю. Сарасвати вскрикнула, выгибаясь, словно кто-то выкручивал её позвоночник изнутри.   И тогда в комнату ворвалась Дивия.   Она ещё не успела переодеться после кошмара, который пережила, её платье было измазано грязью и кровью, длинные рукава облепили руки, тяжёлый шёлк прилип к телу, мешая движению. Волосы растрепались, щёки горели лихорадочным румянцем, а на коже поблёскивали капли воды — она не успела даже умыться после бури, что бушевала снаружи.   Она остановилась на пороге, хватая ртом воздух, и увидела её — Сарасвати. Та сидела, ссутулившись, дрожа от внутренней борьбы. Лицо её было искажено ужасом, губы шевелились в беззвучной молитве, а глаза… Кровавые глаза. Дивию бросило в холод.  Она не дышала.   Её сердце застыло в груди, но руки двигались сами.   Она бросилась к подруге, схватила её за руки, пытаясь разжать пальцы, убрать их от её лица.   — Сарасвати! — воскликнула она, её голос дрожал, но был полон решимости.   Та медленно подняла голову.   Безумный взгляд прожёг Дивию насквозь, и девушка содрогнулась от пробежавшего по коже ужаса.   — Убей меня, Дивия. Слова прозвучали тихо, но с такой глубиной отчаяния, что кровь в жилах застыла.   — Я не хочу его убивать… Я знаю, что это ранит тебя… Пожалуйста… Помоги… Я не могу… слышать… эти голоса… И прежде чем Дивия успела ответить, Сарасвати резко вскочила, её длинное серебристо-белое сари, отделанное золотыми нитями, взметнулось в воздухе. Она бросилась к туалетному столику, тяжёлая парча её одежды зашуршала, когда она резко наклонилась, смахнув всё содержимое на пол.   Флаконы с благовониями, фиалы с маслами, тонкие браслеты, жемчужные гребни — всё разлетелось по тёмному деревянному полу с глухим звоном.   Дивия кинулась следом, но Сарасвати лишь грубо оттолкнула её.   Где-то в глубине сознания вспыхнула мысль, что это была не она. Не Сарасвати. Это была Темная Мать. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Доран Басу. Мужчина выглядел ошеломлённым, его взгляд мгновенно метнулся от Дивии, лежащей на полу, к его племяннице, стоящей перед открытым ящиком, судорожно роясь в поисках чего-то.   Он был одет в строгий, но изрядно помятый тёмно-бордовый анаркали с вышивкой в виде змей, оплетающих лотосы. Верхние пуговицы были расстёгнуты, обнажая загорелую кожу, а длинные волосы растрепались после долгого дня.   Глаза его сузились, оценив ситуацию за мгновение.   — Сарасвати! — его голос был твёрдым, властным, как удар камня о камень.   Девушка не услышала.   Она продолжала искать.   И вот — холодный блеск металла. Нож.   Она схватила его и развернулась, задыхаясь. Грудь тяжело вздымалась, пепельные пряди спадали на лицо, тень от свечей делала её черты ещё резче, ещё пугающе прекраснее. Доран сделал шаг вперёд.   Дивия вскочила, её сердце колотилось как безумное, но она не отступала.   — Сарасвати, послушай меня!— её голос сорвался на крик.   Но Сарасвати уже не принадлежала себе.   Голоса сливались в дикий гул в её голове.   — Выбери. Его жизнь. Или Радха. Она подняла нож. В комнате пахло раскалённым железом, благовониями и кровью. Воздух был густым, тяжёлым, наполненным едва уловимой пылью, что поднималась от беспорядка на полу. Разбитые флаконы, разлитые масла, осколки стекла — всё это отражало свет свечей, дробя его на хаотичные блики, пляшущие по стенам.   В этой комнате теперь не было ни времени, ни границ. Только боль. Сарасвати рванулась вперёд. Голоса в её голове слились в дикий крик, гулкий, давящий, выжигающий сознание.   —Радха умрёт. Радха умрёт. Радха умрёт. Клинок в её руках сверкнул в полумраке.   Она бросилась вперёд, но перед ней вырос Доран Басу.   Преграда. Она замахнулась — широкая, размашистая дуга, но он резко отшатнулся в сторону, едва ли не насмехаясь над её порывистостью.   Она снова ударила. И снова промах.   Он двигался с холодной грацией змеи, скользя между её ударами, словно испытывая её терпение.   Сарасвати дышала прерывисто, её грудь судорожно вздымалась. В груди бурлила ярость, пальцы сжимались сильнее, лезвие холодило кожу.   Ещё удар. Доран увернулся.   Она сжала зубы, снова и снова бросаясь на него, но он даже не пытался атаковать в ответ, не давил, не подавлял, лишь ждал.   Ждал, когда она устанет. Но она не уставала. Она никогда не уставала. Голоса в голове разрывали сознание, сердце бешено колотилось в груди, мысли спутались в единый узел, и она уже не понимала, кто она — Сарасвати Басу или воплощение Махакали?   Доран вздохнул.   Потеряв терпение, он перехватил её запястье. Железная хватка.   Рывок — и её тело завертелось в воздухе.   Он выбил кинжал, и лезвие с лязгом упало на пол.   Заломленные за спину руки жгло болью, но её воля была сильнее.   — Отпусти меня! — Сарасвати рыдала, её голос был полон боли, страха и безысходности. —  Ты не понимаешь! Если я этого не сделаю, Радха… Радха… На мгновение хватка Дорана ослабла.   Он замер.   Его сердце сжалось.   Он смотрел в её глаза, в эти безумные, полные ужаса и отчаяния глаза, и впервые за долгие годы в его душе мелькнуло сомнение. — А что, если она права? А что, если её крики — это не просто безумие? А что, если он сейчас действительно губит свою вторую племянницу? Но он знал, что если сейчас отпустит Сарасвати, то никогда себе этого не простит.   Ещё один рывок — и он перемотал её руки плотным шарфом, затягивая узел на запястьях.   Сарасвати кричала. Она извивалась. Она билась, как раненная львица, отчаянно, в попытках освободиться. Но Доран держал её крепко.   Его челюсти были сжаты, мышцы напряглись, жилы на руках вздулись. Он боролся не с ней. Он боролся с собой. С каждой секундой этот бой становился всё тяжелее. Он не мог помочь. Не мог освободить её разум.   Не мог заглушить эти голоса.   Не мог разделить её боль. Единственное, что он мог сделать — быть рядом. Его руки крепче сжались вокруг её хрупкого тела, удерживая от падения.   И она рыдала. Рыдала так, будто умирала.   Будто её душу выдирали из тела, растаптывали, сжигали.   Доран чувствовал, как её горячие слёзы пропитывают ткань его курты.   И впервые за долгие годы он чувствовал боль. Не физическую.   Душевную.