Связаны

Тело Радхи покоилось на широкой низкой ложке, её кожа, некогда сиявшая теплым светом жизни, теперь была бледной и застывшей. Лишь золото масел и меда придавало ей иллюзию живого тепла. Белоснежные ткани укрывали её, словно струившийся свет луны, а молоко, которым её омывали, текло по плечам, животу и рукам, сливаясь с мраморным оттенком мертвой плоти.   В комнате царила тишина. Густая, давящая, словно удушливый туман, она заполняла каждую щель, каждый уголок, поглощая звуки, оставляя лишь дрожащий свет свечей и слабый аромат сандала, куркумы и ладана. Женщины семьи Басу стояли вокруг, их лица были застывшими, почти каменными. Они боялись даже вздохнуть слишком глубоко, чтобы не потревожить покой Радхи, не нарушить хрупкую грань между живыми и мертвыми.   Видия шагнула вперед первой. Её пальцы, когда-то сильные, ловкие, теперь дрожали, когда она опустила их в смесь куркумы и эфирного масла. Она медленно провела рукой по волосам Радхи, оставляя за собой тонкие оранжевые линии. Линии прощания. Её губы сжались, лицо оставалось суровым, но в глазах... В глазах плескалась пустота. Не осталось ни гнева, ни боли. Только тьма. Казалось, за эти несколько часов седины в её волосах стало больше, как будто время сразу украло у неё годы жизни.   Следующей подошла Сарасвати. Её лицо было бледным, губы посинели, а в глазах застыла вина. Она склонилась, сложила холодные руки сестры в жест молитвы, а затем связала большие пальцы ног. Её пальцы дрожали, и с каждым узлом, что она завязывала, её сердце разрывалось все сильнее. Она сама вплетала нити, связывая Радху с загробным миром. Словно собственноручно отправляла её туда, откуда не будет возврата.   Раннвика стояла чуть дальше. Она почти не знала Радху, но видела, как её любил муж. Видела, как с каждым ударом времени Доран угасал, как будто его душа уходила вместе с племянницей. Но никто не плакал.   Гроб вынесли ногами вперед, как того требовали традиции, чтобы душа не нашла пути обратно.   Его пронесли через узкие, тесные улочки города, мимо домов, лавок, храмов. Люди выходили, склоняли головы, осыпали путь лепестками белых цветов. Мужчины держали руки сложенными в молитве, женщины прижимали ладони к губам, но никто не произносил ни слова. Даже дети, обычно наполненные шумом жизни, теперь стояли в тишине, цепляясь за матерей.   Они все видели, как семья Басу потеряла свою кровь.   Они все горевали вместе с ними.   Впереди шли Видия и Сарасвати, держась за руки. Одна – сломленная мать, потерявшая дочь. Другая – сестра, в чьих руках остался ребенок.   Позади них шел Доран. Мужчина, который всегда казался непоколебимым, теперь едва держался на ногах. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он потерял часть себя. И только Сарасвати оставалась, единственная связующая нить с тем, что у него когда-то было.   Камал и Диана шли следом.   Камал смотрел на гроб, и мир вокруг становился чужим.   Его пальцы холодели.   Что-то незримое, черное, накатывало на него, сдавливало грудь.   Он моргнул.   И увидел себя.   Стоящим в этой же процессии.   Но не за гробом Радхи.   А за гробом Дианы.   Гроб стал другим.   Больше. Темнее.   На нем — её имя.   Ветер доносил до него запах крови и гниения.   Он моргнул снова — и мир вспыхнул ужасающей реальностью.   Он слышал её крики.   Они рвали его на части.   В его голове раздавался жуткий плач, детский смех, звуки, которые не должны были существовать вместе.   Он видел её.   Видел, как её тело разорвано.   Как она лежит в собственной крови.   Как из её разрезанной утробы, цепляясь крошечными пальцами за мясо, выползают дети.   Они кричат.   Они смеются.   Они дергают её за руки, за волосы, тянут её губы в уродливую улыбку.   Камал срывается вперед.   Он хочет оттолкнуть их, схватить её, спасти.   Но дети не дети.   Их тела становятся длиннее.   Руки превращаются в когти.   Они смеются, пляшут на трупе Дианы, их глаза пылают огнем.   Он пытается закричать, но не может.   Тьма сжимает его, холод пронизывает до костей.   Он задыхается.   Камал резко взмахнул головой, пытаясь прогнать морок. Тьма отступала медленно, как липкая грязь, неохотно покидающая кожу. И тогда он почувствовал прикосновение. Теплую ладонь на своей руке. Он поднял глаза и встретился с Дианой.   Её лицо не улыбалось.   Но в глазах было понимание.   Она здесь.   Рядом.   Живая.   Камал сжал её руку, удерживаясь за реальность, возвращая себя в этот мир.  Только тогда он осознал, что остановился.  Толпа шла дальше, не замечая его короткой остановки, погруженная в свою скорбь. Но Кристиан, который шел позади, уловил это.   Он смотрел на Камала с любопытством, изучая его. Для него эти похороны были первыми. Он никогда не носил белое в знак траура.  В его мире белый — это цвет радости, праздника, торжества. Но разве смерть не является в каком-то смысле торжеством? Разве не обретает человек свободу? Разве не уходит туда, где нет боли, нет страха, нет страданий? Может быть, смерть — это не конец, а начало?   Кристиан шел молча, но внутри себя он размышлял. И пока он думал о смерти, Камал впервые в жизни боялся её.   Не своей.   А той, что может однажды отнять у него Диану. Пламя поглотило тело Радхи, оставляя после себя лишь прах в сосуде. Казалось, даже небо скорбело вместе с ними — тяжелые, темные облака нависли над городом, укрывая его в холодной тени. Последний путь Радхи был полон безмолвной печали, и даже когда огонь потух, никто не сдвинулся с места. Женщины опустили головы, мужчины стояли, сложив руки на груди, и лишь легкий ветер шевелил их белые одежды.   Когда все было закончено, семья Басу вошла в храм, оставляя позади лишь черный прах и раскаленные угли. Это место, с высокими резными колоннами, массивными золотыми куполами и мраморными плитами пола, казалось, хранило в себе тишину столетий. Воздух был наполнен дымом сандала, а свечи отбрасывали дрожащие тени на стены, украшенные изображениями богов. Внутри было прохладно, и этот холод пробирал до костей, заставляя ощущать пустоту внутри еще острее.   Люди разбрелись, каждый находил свой угол для тишины, для личного прощания. Сарасвати стояла перед статуей Дурги, её руки были сложены в молитве, но губы не шевелились. Раннвика сжала плечо Дорана, давая ему понять, что он не один. Видия просто сидела на ступенях, устремив взгляд в пол, её лицо было бесстрастным, но глаза, покрасневшие от бессонной ночи, говорили о боли, которую она скрывала.   Камал вышел в храмовый двор, где в тени раскидистого дерева дул прохладный ветер. Его длинный светлый курта был расстегнут у горла, волосы чуть трепал ветер, а взгляд, направленный вдаль, был тяжелым и отстраненным. Здесь, в этой тени, среди запахов сандала и ладана, ему вдруг стало не по себе. Воздух был холодным, слишком холодным для этих мест, и этот холод пробрал его насквозь, напоминая о другом месте, о другой жизни.   Англия.   Страна, которую он когда-то возненавидел всей душой.   Он ненавидел её за то, что она заставила его усомниться в себе, в своих желаниях, в своих решениях. Он ненавидел тот период своей жизни, когда эмоции брали верх, когда разум отключался, когда он не мог понять, что же он чувствует к Диане. Тогда он бросил её. Оставил её одну, посреди этого серого, чужого мира, заставил её страдать. Но она выжила. Более того, она стала сильнее, нашла способ повернуть ситуацию в свою пользу, нашла способ взять контроль. Она думала, что именно она сплела сеть, в которую он попался. Она верила, что именно она стала пауком, охотником, который поймал добычу.   Но она ошибалась.   Он всегда был пауком.   А она — лишь росинка, застывшая на его паутине.   Он позволил ей думать, что она главная. Он позволил ей играть в эту игру, позволил ей верить, что она контролирует ситуацию. Но в конце концов, победителем вышел он. Он переиграл всех. Не только её, но и своего друга.   Они покинули Англию, оставив за собой смерть.   Диана убила всех. Нет, не убила — умертвила, окутала их ароматы ядовитых масел, превратила клуб в могильник. А теперь его люди сжигали те стены, освобождая тех, кого привезли сюда в цепях. Они вернут их домой. Вернут туда, где их место, туда, где они больше не будут чужаками.   Камал снова смотрел вдаль, но теперь его мысли были направлены дальше.   Он был прав.   Видия и Дубеи пытались удержать власть, заботясь только о своих семьях, о своих именах. Но это было ошибкой. Они думали слишком мелко. Они не видели всей картины. Но он видел. Он знал, что Индия нуждается в правителе, который не будет думать только о кланах. Индия нуждалась в том, кто принесет конец несчастным бракам, кто положит конец рабству, кто изменит ход истории.   Этим правителем должен был стать он.   — Спасибо.   Голос выдернул его из мыслей. Камал моргнул, возвращаясь в реальность, и повернулся на звук. Перед ним стоял Кристиан. Высокий, в белом одеянии, он выглядел чужаком в этом храме, в этой стране, в этом трауре. Но в его глазах было что-то… не чуждое. Что-то, что Камал мог понять.   Он слегка склонил голову, вопросительно подняв брови.   — Я хотел сказать тебе спасибо за твой план, — Кристиан горько усмехнулся. — Вы с женой натворили столько всего, что мне теперь придется разгребать последствия. Хотя… нет, не мне. Я оставляю свой пост.   Камал чуть заметно наклонил голову, заинтересованно следя за ним.   — Я останусь здесь, — продолжил Кристиан. — Только ради неё. Я видел, как Англия стала для Дивии настоящим испытанием. Я видел, как она пыталась стать частью моего мира. Как она пыталась принять британскую культуру, но я также видел, как тяжело ей это давалось. И тогда я понял: мы женимся не для того, чтобы наши жены страдали. Мы женимся для того, чтобы найти свой уголок, свой дом, свою точку покоя.   Он вздохнул, посмотрел на храм, потом снова на Камала.   — И ты… ты стал примером. Не самым хорошим, конечно, но все же примером. Ты побудил меня сделать этот шаг. За это я тебе говорю спасибо.   Он сделал паузу.   — Спасибо, господин Рай.   Камал слегка улыбнулся.   — Камал. Просто Камал.   Он протянул руку, и Кристиан пожал её.   Они оба знали, что их судьбы переплелись окончательно. Теперь Кристиан был частью этой семьи. Пусть и не самой дружной. Семья Рай вернулась домой в полной тишине. Все слова остались в храме, сгорели вместе с телом Радхи, рассыпались в уголь и пепел. Тишина поселилась между ними, но не та, что угнетает и давит, а та, что говорит больше, чем любые слова. Камал закрыл за ними дверь, и только тогда их спины опустились, плечи провалились под тяжестью усталости и боли, только тогда они позволили себе выдохнуть.   Диана прошла к кровати, провела пальцами по мягким простыням, будто проверяя, настоящие ли они, и вспомнила ту ночь, которая так и не случилась. Их первую брачную ночь. Тогда, вместо того чтобы забрать её невинность, Камал разрезал себе ладонь, проливая кровь за неё. Она не понимала его тогда. Не понимала его игры, его холодной решимости и скрытых эмоций. Но сейчас понимала.   Камал стоял у балкона, расстегивая пуговицы своего одеяния, когда она подошла. Её тонкие пальцы коснулись его рук, остановили движение. Он посмотрел на неё сверху вниз, встретился с её взглядом. В глазах Дианы было что-то необъяснимое — смесь нерешительности, желания и тихой печали.   — Позволь сделать это мне, — прошептала она.   И он позволил.   Она не торопилась. Ловкие пальцы медленно поддевали пуговицы, одна за другой, каждая как ещё один шаг к неизбежному. Камал чувствовал её дыхание, слышал, как оно иногда сбивается, ощущал её тепло. Когда верхний слой его одежды оказался на кровати, Диана не остановилась — её руки потянулись к пуговицам рубашки, продолжая неспешный ритуал.   Она замерла. Губы её дрогнули, и тогда он мягко перехватил её руки, поднеся одну к своим губам. Поцеловал запястье. Она вздрогнула.   — Ты боишься, — сказал он.   — Нет.   — Боишься, — повторил Камал, пристально вглядываясь в её лицо.   — Не тебя, — прошептала она.   — Боли?   Она молчала.   — Я боюсь… что не смогу стать той, — наконец призналась она.   Камал не дал ей договорить. Его губы накрыли её, и этот поцелуй не был лёгким, не был нежным. В нём была боль. В нём была тоска. В нём были сожаления, обиды, недосказанность — всё, что накопилось между ними за это время. Он не давил на неё, не торопил. Диана могла остановиться в любую секунду, но она не остановилась.   Наоборот.   Она скинула рубашку с его плеч, обнажая загорелую кожу, пальцы жадно изучали контуры его тела, будто впервые. Она впилась в его губы, настойчиво, порывисто, и Камал тихо замычал от неожиданности. Он чувствовал её дрожь, чувствовал, как кровь пульсирует в её венах, как быстро бьётся сердце.   Она отстранилась, её лицо пылало.   — Я сделала что-то не так?   Камал усмехнулся.   — Нет. Иди сюда.   Она села к нему на колени. Камал скользнул ладонью по её шее, подцепил лямку сари, медленно спустил её вниз, обнажая бледное плечо. Он заметил, как она дрожит.   — Смотри на меня, — тихо сказал он.   Она смотрела.   Он прижался губами к её шее, затем ниже, к ключицам, и наконец к груди. Поцелуи были мягкими, почти воздушными, но каждая его ласка заставляла её терять разум. Она прижалась к нему ближе, выгнулась, давая понять, что она готова.   Но Камал не торопился.   Он позволил себе насладиться ею. Позволил себе увидеть её всю. Её страх. Её желание. Её смятение.   Когда он снял с неё всю одежду, оставив её полностью нагой, он впервые увидел её такой. Он любовался ею, проводя руками по её коже, словно изучая самое ценное сокровище. Диана прерывисто дышала, её глаза уже были затуманены, но она не отвела взгляд.   Камал разделся сам.   Они не говорили. Только смотрели друг на друга. Восхищались. Исследовали.   — Будет больно, — предупредил он.   Она кивнула.   Он медленно вошёл в неё.   Диана вскрикнула, её тело сжалось от боли. Камал почувствовал, как её ногти впились в его плечи, как по щекам покатились слёзы.   Он вытер их губами. Поцеловал её глаза, сначала один, потом другой. Щёку.   — Я здесь, — прошептал он.   Он ждал.   Ждал, пока она привыкнет. Ждал, пока её тело примет его. И когда она, наконец, расслабилась, он начал двигаться.   Диана застонала. Тихо, едва слышно.   Дыхание слилось с дыханием. Движение с движением. Они растворялись друг в друге, погружаясь всё глубже в бездонную пропасть желания, страсти, необузданной тяги, которая заставляла сердце биться быстрее, кровь кипеть в венах, а разум терять чёткие границы реальности.   Камал был нежен. Он входил и выходил, позволяя ей привыкнуть, давая ей то, что она хотела, но не то, что хотел он. Он хотел взять её полностью, жадно, властно, показать, что она принадлежит ему, что её тело, её мысли, её душа — всё это теперь его. Но он сдерживал себя. Сжимал пальцы в простынях, контролировал дыхание, замедлял движения, пока его возбуждение не достигало критической точки, пока мышцы не напрягались до боли.   Она выгибалась под ним, стоны вырывались из её губ, словно сладчайшая мелодия, отзывающаяся в его разгорячённой крови. Она умоляла, шептала что-то бессвязное, её ногти царапали его спину, оставляя тонкие полосы, каждая из которых горела огнём. Камал наблюдал за ней, за её реакцией, за тем, как она дрожит, как хнычет, когда он останавливается, не давая ей того, чего она так жаждет.   А потом он снова резко входил, и её голос, наполненный страстью, выкрикивал его имя.   Боже…   Как же он мог безумно напиваться этим звуком.   С каждым разом оно звучало всё звонче, слаще, обволакивая его сознание, затмевая всё вокруг. Камал тянул этот момент, наслаждался каждой секундой, каждым вздохом, каждым конвульсивным движением её тела, сжимающегося вокруг него.   И когда они оба уже были на грани, слишком близко к этому последнему шагу, он внезапно остановился.   Его тело напряглось, дыхание сбилось, в груди бушевало пламя, но он не мог позволить себе перейти эту грань.   Нет.   Не сейчас.   Потому что, если он сделает это, процесс запустится. Она забеременеет. А значит, она умрёт.   Эта мысль пронзила его, как лезвие ножа. Всё его тело задрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть. Он сжал веки, глубоко вдыхая, пытаясь успокоить себя, остановить этот пожар внутри, но Диана почувствовала его смену эмоций.   Она не просто почувствовала — она поняла.   И в этот момент её руки скользнули по его телу, обвили его торс, притянули ближе.   — Я хочу этого… — прошептала она, её голос был мягким, тёплым, но в то же время наполненным непоколебимой уверенностью.   — Ты не понимаешь… — его голос был хриплым, сдавленным.   — Я хочу от тебя детей, Камал Рай. Хочу выносить тебе не одного, а двух, может, даже трёх. Дай мне эту возможность, пожалуйста. Подари мне частичку себя.   Он прикусил губу, сдерживая бурю внутри себя.  — Но если…   — Я не умру, — она накрыла его губы поцелуем, а затем посмотрела в его глаза. — Ты сам говорил это. Мы будем жить долго и счастливо…   Камал закрыл глаза. Сжал веки так сильно, что перед глазами вспыхнули золотые искры. В груди бушевало море эмоций, слишком много, чтобы их выразить.   А потом он уткнулся носом в её волосы.   Вдыхал её запах.   Ощущал тепло её кожи.   И почувствовал, как её пальцы мягко скользят по его голове, затем по плечам, словно успокаивая его.   — Пожалуйста… — прошептала она.   И тогда он сдался.   Сделал толчок.   И они сплелись воедино.