Эпилог

Гермиона пришла в себя шестого июня две тысячи второго года. Первым, что она увидела, был грязно-зелёный потолок импровизированной больничной палаты. Позже Джинни сообщила, что они находятся в главном лазарете сопротивления (читай магической Британии), потому что Мунго был уничтожен террористами. Так, несколько часов кровопролитного сражения и сделка, унёсшая жизнь Драко Малфоя, сместили чашу весов в пользу Ордена, и представители древнейших благородных династий, ранее звавшиеся освободителями и спасителями угнетённых волшебников, превратились в отступников… монстров, террористов. Тайный совет при поддержке МАКУСА решил вверить власть в надёжные руки временного правительства, возглавить которое было поручено Кингсли. Однако полноценным руководством его деятельность назвать было тяжело: страна находилась в руинах, восстанавливать которые предстояло кирпичик за кирпичиком. И начать Бруствер решил с поиска уцелевших Пожирателей. Найденных тут же брали под стражу и отправляли на секретные суды, но чаще всего убивали на месте в ходе так называемых спецопераций. По сути, в стране поменялся лишь список нежелательных лиц, ведь полуразрушенная магическая Британия могла функционировать только в реалиях военной диктатуры. Волновал ли порядок дел Гермиону? Ни капельки. Очнувшись в первый раз, она кричала так громко и долго, что Динкинс, ставший главным целителем в области травм психиатрического спектра, велел ввести ей тройную дозу зелья Сна без сновидений. Когда действие эликсира иссякло, и Гермиона пробудилась во второй раз, осознание ударило её резкой взрывной волной, выбив весь воздух из лёгких, а за ним и возможность говорить. Она почувствовала, как желудок падает вниз, за ним следует и сердце, и с его последним ударом что-то в груди ломается… А возможно, в тот момент сломалась и сама Гермиона. Она не могла рыдать, даже слезинки выдавить из себя не получалось, хоть и от мерзкого щекочущего спазма хотелось вырвать себе глотку. А потом её пробуждение заметил колдомедик. Мужчина создал диаграмму и начал задавать будничные вопросы о её самочувствии, но Гермиона внезапно осознала, что у неё нет сил ему ответить. Она просто не может говорить. День за днём Гермиона лежала в постели, добровольно погрузив себя в сенсорную депривацию. Сначала она старалась всячески сохранить свою бодрость, ведь без флакончика зелья к ней неминуемо возвращались кошмары. Ей снился один и тот же сон. Падение, переворачивающее внутренности, нескончаемая тошнота, собирающаяся на кончике языка неприятной кислотой. Глаза слезились, не позволяя зрению фокусироваться, а воздух гудел в ушах, поэтому единственное чувство, на котором ей удавалось сосредоточиться — обоняние. Чем дольше она падала, тем отчётливей в ноздри бил запах серы, горелой плоти, можжевельника и полыни. Вязкий, но устойчивый аромат вступал в симбиоз с её рвотными позывами, делая их агрессивными и навязчивыми. И когда неприятный ком подкатывал к горлу, свист ветра прорывал хор истошно вопящих голосов. Женщины, дети и старики вопили на разных языках, но на одной частоте отчаянья, и от боли, которой были пропитаны эти крики, хотелось вспороть себе вены. Но Гермиона ничего не могла с этим сделать, просто летела, летела и летела… Пока твёрдая рука Драко, появившаяся откуда-то извне, не вытягивала её наружу. Облегчение и радость от долгожданной встречи наполняли её изнутри, заставляя плечи расправиться, а грудь содрогаться от рыданий. Она обнимала его так крепко и отчаянно, что полностью растворялась в этих ощущениях. В нём самом. Она видела, слышала и чувствовала только Малфоя. И была этому чертовски рада, ведь остальной мир ей не хотелось осязать. А потом она просыпалась в полном одиночестве. В один момент Гермиона поняла, что минуты, проведённые с мужем, пусть и во сне, стоят часов её самого жуткого и реалистичного кошмара. С тех пор она начала спать, спать и спать. А когда организм бунтовал, игнорируя её желания запасом бодрости, она просто закрывала глаза, представляя его. В тот момент, когда обезумевший маньяк объявил о гибели Гарри Поттера, Гермиона впервые задумалась о смерти. Ей стало любопытно, что именно ты забываешь в первую очередь, когда погибает кто-то близкий? Кто-то, кого мозг просто не может, не имеет права забыть. И лёжа в палате с грязно-зелёным потолком, она невольно нашла ответ на этот вопрос. В первую очередь её подвела тактильная память. Гермиона забыла, как кожа реагирует на прикосновения Драко. Она не помнила, как ощущается пульсация в набухших от поцелуя губах, не помнила, как ноют мышцы после ярких ночей, забыла, как холодеет позвоночник, когда по нему проносится табун мурашек. Её тело стало пустым и фригидным. После этого осознания такие долгожданные сны стали блёклыми, а вскоре и вовсе потеряли смысл. Как и её жизнь. Но и покончить с собой Гермиона не могла. Не после того, как Блейз, настырно навещавший её каждый драклов вечер, рассказывал одну и ту же историю о Малфое, который отдал всё, что у него было, ради того, чтобы жила она. Не после того, как Джинни впихивала в её рот суп, силой таскала на часовые прогулки по территории больницы, а когда Гермиона делала вид, что спит, тихо плакала и молила Мерлина дать её подруге силы на исцеление. И конечно, мозг некогда самой умной ведьмы своего поколения нашёл выход. Она решила жить. Лёжа в кровати и по возможности игнорируя базовые потребности. Гермиона решила влачить своё жалкое существование, каждую секунду прокручивая в голове воспоминания о муже, пока однажды, как она надеялась, ресурсы её организма не иссякнут, даря ей долгожданный покой. И, поскольку хитрая ведьма фактически совершала самоубийство, она верила, что в конечном итоге, её душа непременно попадёт в Ад. Ведь только там они смогут быть вместе. А когда смотреть на обеспокоенные лица друзей стало совсем невыносимо, Гермиона щёлкнула пальцами, позвала Миппи и, впервые заговорив, велела эльфийке вернуть её домой в Порто-Веккьо. В место, единожды подарившее ей помолвку и надежду на счастье.

***

Перемещение тяжело далось обессиленному организму, а потому Гермиона заснула, едва успев переступить порог собственной спальни. Проснулась она глубоко за полночь, но стоило ей протереть припухшие ото сна глаза и подняться с постели, как реальность со всего размаху ударила её чуть выше брюшной полости, выбивая из хрупкого женского тела любой намёк на сонливость. Реальность, в которой она была любимой женой и должна была стать счастливой домохозяйкой, сузилась до масштабов знакомой комнаты. Спальни, в которой девушка, несмотря на сумерки, могла рассмотреть каждый миллиметр. Могла узнать каждый элемент интерьера от створчатого окна до серебристого балдахина над двуспальной кроватью. Невыраженные эмоции забурлили под кожей, требуя выхода, и Гермиона, не в силах их обуздать, начала колупать кутикулу, превращая аккуратный эпителий в заусенец. Она рвала кожицу так безжалостно и интенсивно, словно пыталась избавиться от невыносимой душевной боли. Гермиона услышала тихий хлопок, и её пальцы на миг зависли над ранкой, а затем продолжили теребить повреждённую кожу. — Если миссис уже не спит, — тихим голоском протараторила мнущаяся у порога эльфийка, — то Тинки…Тинки должна кое-что передать. Гермиона протянула руку и мягко улыбнулась домовичке. Эльфийка застыла, сжимая пальцами знакомый синий блокнот и вдвое сложенный листок бумаги, но спустя мгновение пришла в себя и отдала их Гермионе. Она трижды поинтересовалась, точно ли миссис Малфой ничего не нужно, после чего удалилась. Оставшись в одиночестве, Гермиона раскрыла письмо и, едва взгляд напоролся на приметный аристократический почерк, она почувствовала, как где-то под горлом зарождается знакомая дрожь. Через пять минут и два перечитывания Гермиона, громко всхлипывая, упала на пол, прижимая к груди исписанный лист. Здравствуй, любимая жена. Моя милая жена. Если бы твой Бог позволил нам побыть вместе ещё хотя бы час, я бы называл тебя этим словом до того момента, пока язык не распухнет от усталости. Оно прекрасно. И так чертовски сильно тебе подходит. Мою любовь невозможно выразить никакими словами, но поскольку это письмо станет моей последней возможностью поговорить с тобой, я всё-таки попробую. Я люблю тебя, Гермиона Малфой. Люблю так сильно, что не могу провести и минуты, не думая о тебе. Была бы ты сейчас рядом, сказала бы что-нибудь умное о зависимости и нездоровой привязанности, но я бы не слушал, пытаясь унять зуд в штанах. Потому что твои мозги всегда возбуждали меня сильнее афродизиака. Я надеюсь, ты улыбнулась. И я хочу (требую на правах покойника, ага), чтобы ты улыбалась как можно чаще. Если вдруг станет грустно или тебе, не приведи Мерлин, захочется поплакать, вспомни о том, что я шутил во время нашего последнего разговора. Пусть последнее воспоминание обо мне будет приятным. Сейчас ты наверняка фыркнешь, но вытрешь с уголков глаз подступающие слёзы, потому что ты, Гермиона Малфой, обладаешь непостижимым состраданием к окочурившимся волшебникам. Снова улыбаешься? Будешь знать, как выходить замуж за манипулятора. А теперь серьёзно. Я бы хотел сказать тебе, что боль пройдёт, но врать я не буду. Дыра, которая появилась в моём сердце после твоего ухода, не заживала ни на миг. Я оказался слабым. Всегда был слабым, если быть честнее. Однако ты, Гермиона Малфой, намного сильнее меня. Ты справишься. Научишься с этим жить. Переболеешь, забудешь, сможешь обрести счастье и начнёшь радоваться каждому сраному дню. Ты сделаешь это, чтобы придать моей смерти смысл. Чтобы моя жертва оказалась не напрасной. Отпусти меня, Гермиона. Запри воспоминания обо мне в ментальный сейф и спрячь его под самую толстую стену, которую сможешь построить. Отпусти меня, моя храбрая девочка, ведь ты уже достаточно настрадалась. P.S: Когда ты ушла, я возненавидел это поместье, потому что оно напоминало мне о жизни, которой у меня больше нет. Если ты испытаешь что-то подобное, сделай ремонт. Ты заслужила спокойную жизнь в укромном месте. Наполни его новыми воспоминаниями с тем, кто сможет сделать тебя по-настоящему счастливой. PPS: Это прозвучит как бессмыслица, но тебе пригодится твой старый дневник. Передать его было предсмертной просьбой одной провидицы, которая помогла мне спасти тебя.

Я так сильно люблю тебя, Гермиона Малфой.

Пространство плыло перед глазами, а тело пронизывал тремор, пока она, свернувшись калачиком, до боли в ногтях цеплялась за старый деревянный паркет. Ей удалось успокоиться только через полтора часа. В то же время Гермиона вспомнила о дневнике и, даже не пытаясь унять остаточную дрожь в пальцах, открыла блокнот на заломанной странице и зацепилась глазами за послание, которого в дневнике раньше не было. Которое писала не она. Ровно в полдень подойди к тумбочке и достань из неё серебряную заколку, подаренную тебе полгода назад на Рождество. Это портключ. Он активируется в двенадцать пятнадцать. Это важно!

***

— Вы? — Гермиона обратилась к женщине, которая сидела во главе стола и медленно помешивала напиток. Даже несмотря на лёгкую муть в глазах, что появилась из-за перемещения, она могла разглядеть сдержанную улыбку миссис Забини. — Здравствуй, дорогая. — Элайза подняла взгляд и приветливо улыбнулась. — Что ж, раз ты прибыла ко мне, значит, время пришло. Никогда не перестаю удивляться тому, как быстро летят дни. — Я ничего не понимаю. — Гермиона, ты ужасно выглядишь. Когда ты ела в последний раз? Впрочем, не отвечай, я сейчас же позову Фрэнка и распоряжусь накормить тебя. – Элайза нарочито медленно подняла руку и щёлкнула пальцами. Спустя миг в комнате появился домовой эльф в идеально чистой и выглаженной наволочке. Пока миссис Забини раздавала указания своему домовику, Гермиона пыталась найти рациональное объяснение происходящему. Но логика заметно пробуксовывала в абсурдности и… усталости? Гермиона, мать его, совершенно точно была физически истощена. Запах выпечки ударил в ноздри, и желудок предательски заурчал, скручиваясь в узел. Она мысленно вскинула руки к потолку, проигрывая потребностям собственного организма, и села за стол. В конце концов, если она впихнёт в себя пару кусочков булочки, возможно, к ней вернётся способность анализировать информацию? Гермионе хотелось верить, что да. — Другое дело. — Элайза одобрительно кивнула, наблюдая за тем, как её гостья поглощает завтрак. — Теперь на твоём лице есть хотя бы намёк на румянец. Я успела подумать, что тебя ненароком обескровили. Медленно жуя пышную сдобу, Гермиона не могла избавиться от жгучего желания собрать все мысли в кучу и осознать происходящее. «Вдруг что-то случилось с Джинни?» «Бред. Блейз бы сообщил ей об этом самостоятельно, не привлекая мать». «Чем вообще Элайза Забини занималась во время войны?» По последним данным, она отреклась от дел сопротивления, ограничившись лишь регулярными и довольно солидными пожертвованиями. «Дело было в деньгах?» Правдоподобно и совершенно точно по-Малфоевски. Готовясь к смерти, Драко наверняка продумал бы дотошный план по созданию комфортного и безбедного будущего для своей супруги. И кого ещё он мог привлечь к финансовым вопросам, как ни богатейшую чистокровную ведьму, по совместительству являющуюся матерью его лучшего друга? Пусть катятся к чёрту со своими деньгами! — Миссис Забини. — Гермиона смерила женщину убийственным взглядом. — Всё очень вкусно, но я бы не хотела занимать ни своё, ни ваше время. Она пыталась, о Боги, как же сильно она пыталась быть дружелюбной, но после гибели Драко все её эмоции выжгли, вытравили из организма словно паразитов, оставив внутри лишь тупую, не унимающуюся злость. — Судя по выражению твоего лица, ты уже нашла все ответы у себя в голове и решила принять их за истину, — ответила Элайза, сдержанно улыбаясь, — у меня на родине говорят: «al cieco non si mostra la strada». Это значит, слепым не указывают путь. До сегодняшнего дня я считала тебя зрячей, Гермиона. Не разочаруй меня. Гермиона вздрогнула, услышав поговорку, к трактованию которой прибегал профессор Дамблдор. В школьные годы Гарри так часто находил в его бессмысленных на первый взгляд монологах множество ответов, которые, к слову, всегда его утешали. Но где сейчас Поттер? Где все её друзья? Большинство из них погибли, едва дожив до совершеннолетия, отдав свои тела и души войне, которую не смогли предотвратить мудрецы. А где те самые взрослые, отмахивающиеся от прямых вопросов философскими литературными метафорами? Ах да, лежат в соседних могилах. Нахрен всё это! Она не станет тратить последние силы, слушая поучающие высокопарные речи. — Спасибо за завтрак, — выдавила из себя Гермиона, поднимаясь со стула. — Ты напоминаешь мне мою дочь, такая же нетерпеливая. Думаю, именно поэтому Драко подружился с ней и находил утешение в её компании до самого конца. Она наверняка напоминала ему тебя. С момента своего пробуждения Гермиона не впервые услышала его имя, но сейчас оно произвело на неё магический эффект. Сперва Гермиона едва не запнулась, но быстро обрела контроль над телом и смогла удержаться на ногах. Она одёрнула футболку и отошла от стола, переводя выжидающий взгляд на Элайзу. — Вы видели его перед тем, как всё закончилось? — Пройдёмся? — Миссис Забини элегантно поправила платье, вытянула руку и непринуждённо улыбнулась. Они шли по саду, и с каждой секундой, проведённой на свежем воздухе, Гермиона чувствовала, как гнев отступает, тело расслабляется, а боль, сковавшая её голову невидимыми тисками, размеренно ослабляет хватку. И даже желание жить отчаянно пыталось просочиться в грудь несмотря на то, что обладательница второго размера ему упорно сопротивлялась. — Вы что-то подмешали мне в чай? — Немного ромашки и пару капель Релаксиниума. — Элайза невинно пожала плечами. — Не обижайся, но ты была слишком взвинчена и измотана, а нам с тобой предстоит долгий и очень серьёзный разговор. — Напомните мне проверять всё, что я ем и пью в вашем доме. — Гермиона нахально ухмыльнулась, всматриваясь в поля виноградников, окутанных мягким солнечным светом. — Не забывайся, сara mia. Ты всё-таки моя гостья. Гермиона по привычке повернула голову, надеясь увидеть Драко, закатывающего глаза. Он всегда невольно воспроизводил самую театральную мимику, когда Гермиона в своей фирменной откровенной манере умудрялась завести даже неформальный разговор в опасное русло. Но сбоку от неё никого не было. Малфоя больше не было. Вспомнив об этом, она заметно сникла. — Я попыталась пошутить, — призналась Гермиона, замедляя шаг. — Ничего. — Губы Элайзы растянулись в снисходительной улыбке. — Я семнадцать лет воспитывала сына. Поверь, я привыкла и к ехидным репликам, и к своеобразному юмору. — Кстати, о Блейзе. — Гермиона решила сменить тему. — Он никогда не рассказывал о сестре. — Не удивительно, ведь он ничего о ней не знал. Гермиона застыла на месте, и мысли, лениво скользящие внутри её головы, встрепенулись, словно стая потревоженных чаек. Теперь они метались сотней вопросов. Как миссис Забини удалось скрыть от Блейза наличие ещё одного ребёнка? Где всё это время была его сестра? При чём здесь Драко? Она ничего не понимала. — Я ничего не понимаю. — Вывод она произнесла вслух, надеясь, что женщина перестанет говорить загадками. — Я тебе расскажу. — Элайза села на лавочку и жестом пригласила Гермиону присоединиться. — Помнишь, мы с тобой говорили о силе чистокровных волшебников? — Разговоры с вами сложно забыть, — подтвердила Гермиона, располагаясь рядом с собеседницей. — Как я и говорила, эти слова не должны тебя обижать. Чистая магия, передающаяся из поколения в поколение в первозданном виде, невероятна в своём могуществе. И всю её мощь мне удалось испытать на собственном примере. — Что вы имеете в виду? Медленно, не отводя взгляда от миссис Забини, Гермиона достала из кармана волшебную палочку и наложила на себя согревающие чары. На улице холодало, но сейчас ей почему-то хотелось сохранить предельную концентрацию, не отвлекаясь на дискомфорт от смены температуры. — Я начала колдовать, едва мне исполнилось четыре, — пояснила Элайза, — это был не хаотичный всплеск магии, а левитация. Сама того не замечая, я научилась летать во сне. Магия стремительно пробудилась в моём теле и пустила очень мощные корни. К четырём годам я с лёгкостью справлялась с простейшими заклинаниями, а в пять лет начала предсказывать будущее. — Вы провидица? — Гермиона ошарашено посмотрела на женщину. — Но это же… — Невозможно, — продолжила миссис Забини, — я знаю. Ясновидящие не рождались в семьях чистокровных европейских волшебников уже сто лет. Кроме меня, как оказалось. Магия вольна самостоятельно выбирать, какими дарами наградить своего носителя. Но слишком долго радоваться мне, увы, не пришлось. Как оказалось, всё в этом мире имеет свою цену. — И какова ваша? — Возможность стать матерью и продолжить свой род. — Элайза протяжно выдохнула, но быстро пришла в себя. — Едва мне исполнилось шестнадцать, у меня нашли редкое генетическое заболевание, особенностью которого было неизлечимое бесплодие. Родители возили меня к лучшим колдомедикам Китая, Британии, Италии… всех стран и не упомнишь. Великие, талантливые целители посещали наше поместье практически каждый день, и каждый осмотр заканчивался единым вердиктом «ничего не выйдет». Релаксиниум делал своё дело, а потому спокойствие продолжало обволакивать Гермиону изнутри, заглушая шок, любопытство и желание самостоятельно искать ответы, игнорируя подробности от рассказчика. — Наверное, вам пришлось нелегко. — Гермиона понизила голос до шёпота. — Напротив. Несколько лет меня это практически не волновало, а единственной моей заботой было поскорее отвязаться от родителей. Я была подростком, который чувствовал себя Мерлином. Я знала ответы на тесты, предсказывала исход матчей по квиддичу и с лёгкостью осваивала любые чары от Патронуса до сложнейших трансмутаций. В моей голове было столько амбиций… они же меня и погубили. Моя болезнь не позволяла отцу организовать выгодную помолвку, объединив нашу семью с неприлично богатым чистокровным родом, и его попытки излечить меня становились всё изощрённее. А что до моих желаний? Невозможность что-то получить, когда тебе подвластен весь мир, начинала поедать меня изнутри. Я не то чтобы до безумия хотела детей. Я хотела самостоятельно решать, заводить их или нет. Я хотела выбора, потому что выбор — это привилегия, а у меня должны быть все привилегии этого мира. — Звучит довольно чистокровно, — заметила Гермиона, саркастически ухмыльнувшись. — А ты ждала от молодой чистокровной ведьмы чего-то другого? Я много лет искала способы избавиться от этой проблемы, и отсутствие решения делало меня одержимой. Я обращалась за ответами к летописям первых фейри, рунической магии, темнейшим фолиантам и египетским манускриптам. — Но где-то же вы нашли способ исцелиться? — Гермиона вспомнила, что к настоящему моменту у миссис Забини было как минимум двое детей, и с одной её дочерью явно была связана какая-то страшная семейная тайна. И что ещё подозрительнее, с этой тайно был связан Драко. Её Драко. Это было странно. — Я обратилась к демонологии. Гермиона хотела было ответить, что не верит в сказки о потустороннем мире, но запах серы и крики заживо горящих людей стояли в памяти слишком чётко, чтобы произносить это вслух. Потому что такие слова были бы откровенной ложью. — Что вы сделали? — затаив дыхание спросила Гермиона. — Заключила сделку с Гекатой. — Вы связались с богиней подземного мира, покровительницей магии и существом, которому подчиняются все демоны преисподней?! — Гермиона почувствовала, как от шока у неё опускается челюсть. — Это звучит страшнее, чем было на самом деле. К тому же мне не пришлось связываться с ней напрямую. На такой призыв не хватило бы даже моих сил. — Миссис Забини рассмеялась. — Я всего лишь провела ритуал, призвала Архидемона, озвучила свою просьбу, попросила назвать плату и стала ждать. — Что стало вашей платой? — спросила Гермиона куда тише обычного. — Моя душа. Я добровольно прокляла её, став суккубом. Ты, конечно, знаешь, кто такой суккуб? — Демон-искуситель, привлекающий мужчин обольстительным обликом, благодаря которому имеет над своими жертвами абсолютную власть. — Гермиона кивнула головой. — В более поздних религиозных преданиях говорится, что суккуб хладнокровно убивает своих жертв после секса, отбирая их души. — Не совсем верное трактование. Я не могу убить мужчину сразу после того, как мы займёмся любовью. У меня нет для этого специальных сил или чего-то подобного. Разве что я практически не старею и представители противоположного пола в самом деле находят меня достаточно привлекательной. — Элайза элегантным движением откинула прядь волос от лица. — В остальном, ты практически права. Я и в самом деле должна убивать своих избранников, передавая их души во власть обитателей подземного мира. Для этого я вольна выбирать любые методы. — А взамен вы получили возможность быть матерью, — задумчиво заключила Гермиона, — пара новорождённых душ в обмен на десятки. По мне, это не совсем справедливо. — Кто сказал, что меня должна волновать справедливость? — Миссис Забини изогнула бровь в вопросительном жесте. — Но и чудовищем я себя не считаю, даже по моральным меркам. Я избирательна в выборе мужчин, Гермиона. Выхожу замуж за аферистов, нарциссов, банкиров, свихнувшихся на размере своего состояния. Поверь, без моих покойных мужей мир стал только лучше. Гермиона моргнула и прочистила горло, собираясь с мыслями. — Но неужели за всё это время вы ни разу не полюбили по-настоящему? Разве материнство способно затмить потребность в верном партнёре? Вам в самом деле не хотелось нарушить договор с Гекатой и встретить старость с надёжным, любящим мужчиной? Извините за прямоту, но по мне вы просто изменили форму, а ваше одиночество никуда не исчезло. Несколько секунд миссис Забини смотрела на собеседницу, не произнося ни слова. — Материнство, дорогая моя, способно затмить всё. Однажды ты поймёшь меня, — наконец продолжила женщина. — Что до договора, я и в самом деле нарушила его. Лишь однажды, когда поняла, что мужчина, которого я выбрала в спутники, достоин жизни. Пусть и без меня. Миссис Забини щёлкнула пальцами, вызывая домового эльфа. — И кто это был? — Отец моей дочери, Оливии. — Откровения прервало появление домовика. Элайза приветливо улыбнулась своему эльфу, распорядилась принести две чашечки эрл грея, а затем продолжила рассказ. — Мы встретились в Британии, в разгар первой магической войны. Тогда я готовилась выполнить долг и преподнести Гекате первую жертву. Страна, что вот-вот потонет под натиском амбициозного тирана и его армии, состоящей из жадных до власти самодуров, идеально подходила для выбора потенциального кандидата. И я его довольно быстро нашла. Богач, директор школы, известный способностью заводить влиятельных и опасных друзей. У Альбуса были деньги и скелеты в шкафу, а этого мне было более чем достаточно. От шока Гермиона несколько раз открыла и закрыла рот, мысленно отмечая некомпетентность Скитер. Чёрт подери, самая настырная репортёрша Британии десятки лет переворачивала грязное бельё покойного директора, но ни разу не раскопала правду о его внебрачной дочери. Или брачной? — Вы были миссис Дамблдор? — спросила она, прочищая горло. — Нет, до брака дело так и не дошло. Но мы встречались четыре года. О, дорогая, какие это были прекрасные годы. — Элайза посмотрела в сторону и мечтательно улыбнулась. — Подпольное освободительное сообщество, разговоры о будущем, страсть на контрасте с мужской мудростью, которую так редко встретишь. А когда я забеременела и родила долгожданную и невероятно красивую дочь, моё сердце растаяло окончательно. — Настолько долгожданную, что вы решили её оставить? — Гермиона мысленно прокляла себя за неспособность держать язык за зубами. — У меня не было другого выхода. — Элайза резко замолчала и пристально посмотрела на девушку, словно оценивая её реакцию. Непонимающего, ошеломлённого взгляда Гермионы хватило, чтобы она продолжила: — Ты ведь знаешь, какими реалистичными бывают ночные кошмары. Знаешь, как холодеет постельное бельё, когда во сне погибают близкие тебе люди. Ужасное чувство, правда? Представь, что бы ты чувствовала, если бы знала, что твои кошмары вот-вот претворятся в жизнь. Благодаря своему дару, я это видела. Видела, что будет с миром, если Волдеморт доберётся до моего дитя. Видела пытки, которым её будут подвергать, пока она не сломается. Видела слёзы отчаянья на её глазах, когда Оливия поняла бы, что за ней никто не придёт. Каждый прожитый со мной день подвергал мою дочь огромному риску. И отец предложил спрятать её в маггловском мире. А потом мы с Альбусом расстались, и мы оба переживали боль от утраты в одиночку. Гермиона кивнула и сделала глоток принесённого домовиком чая. В словах миссис Забини была логика и кому, как ни девушке, собственноручно изменившей память своим родителям, понять и принять рациональность поступков Элайзы. Когда дело касается войны, даже самый болезненный разрыв может стать спасением для близких. Это было правильно, пусть и жестоко. Осуждать Элайзу она не хотела и не могла. — А теперь, когда всё закончилось, вы можете воссоединиться с дочерью? — спросила Гермиона. — Оливия погибла, помогая Драко спасти тебя. — Элайза глубоко вздохнула и опустила плечи. Гермиона украдкой посмотрела на миссис Забини и отвела взгляд в сторону. Она успела заметить, что выражение её лица было практически непроницаемым, но слегка опущенный подбородок и пальцы, что нервно сжимали изумрудный бархат парадной мантии, выдавали её настроение. Элайза скорбела, и даже ментальная магия и врождённая аристократическая склонность к сдерживанию эмоций не могли полностью замаскировать боль материнского сердца. — Вы ведь провидица, вам известны события, предопределяющие будущее. Неужели вы не могли предупредить её и спасти от гибели? Гермиона не могла не задать самый очевидный вопрос. — Ты наверняка ещё со школы помнишь о том, что наш мир имеет чёткую структуру и его части должны существовать отдельно друг от друга? Так, волшебникам запрещено транслировать свою силу перед магглами и вообще намекать им на своё существование. — Конечно, помню. — По этому принципу работает вообще весь мир. Демоны не имеют права влиять на исход магической войны и так получилось, что её исход напрямую зависел от моей дочери. Я не могла помогать сопротивлению, используя для этого свою силу. Всё, что мне оставалось — делать пожертвования и наблюдать за тем, как мой ребёнок выполняет своё предназначение, зная, чем это для неё закончится. И Оливия тоже знала об этом, но всё равно решила идти до конца. — А вы могли?.. — Я ничего не могла сделать, Гермиона, — сурово поправила её миссис Забини. — Но ты можешь. И для этого ты здесь. Гермиона почувствовала, как в груди зарокотало сердце, и чем быстрее ускорялся её пульс, тем сильнее становилась надежда. — Я могу воскресить мёртвых? — Ты можешь всё, дорогая. Как и любой другой человек. Вопрос только в цене. И в том, есть ли у тебя ресурсы, чтобы расплатиться. Прохладный июньский ветер, пахнущий лавандой и терпкими итальянскими травами, хлестал Гермиону по щекам, но предвкушение, опалившее её кожу пожаром, не позволяло насладиться его свежестью. — Я должна буду заключить сделку с Гекатой, стать суккубом и убивать мужчин? — спросила Гермиона, ощутив, как живот свело от страха. Миссис Забини снова рассмеялась. — Сделку, да. — Элайза кивнула головой. — Что касается мужчин… Ты уж не обижайся, но соблазнения и убийства во имя тёмных сил не то чтобы по твоей части. — Вы удивитесь, на что я способна, когда дело касается дорогих мне людей. Моя душа будет достаточной ценой? — Увы, но твоя душа и так принадлежит тьме. — Элайза мягко положила ладонь ей на плечи. — Ты сама завещала её преисподней, не сумев простить себя за прошлые ошибки. Возможно, спустя десятилетия, ты сможешь изменить это и исцелиться, но сегодня, сейчас, Геката не возьмёт то, что полагается ей по праву. Сердце Гермионы, что совсем недавно делало кульбиты от радости, с тихим стуком рухнуло куда-то в область желудка. — Значит, мне нечего ей предложить? — Кое-что ты пока ещё в состоянии ей предложить. Вопрос в том, готова ли ты? — Всегда, — тихо ответила Гермиона, — ради него я пойду на всё. Что нужно сделать? Острый, проницательный взгляд матери Блейза пробирал до костей, вторгался в самую суть её существа, прицениваясь к весу произнесённого обещания. — Отдать свою магию. Всю, до последней капли. Ты станешь обычным человеком, начнёшь стареть с маггловской скоростью и навсегда утратишь способность колдовать. Ты добровольно отречёшься от волшебного мира и привилегий, что он может тебе предоставить. Так что подумай хорошенько, Гермиона, потому что я спрошу тебя в самый последний раз. Готова ли ты пойти на это, ради Драко? Впервые в жизни Гермиона допустила мысль, что готова отказаться от всего, за что боролась и ради чего жила, ломая стереотипы о чистоте крови. Какое ей дело до собственной магии, если для Малфоя, она готова была умереть? — Как я уже сказала, — повторила Гермиона твёрдым и сухим голосом, — ради него я пойду на всё. — Отлично, — произнесла миссис Забини, поднявшись на ноги и тихо ступая в сторону поместья, — начнём ночью. А сейчас иди в дом и отдохни. Я уже велела эльфам подготовить гостевую комнату. — Миссис Забини, — окликнула её Гермиона, потирая вспотевшие ладони о джинсы, — если я могу вернуть его, почему вы не воскресили свою дочь? — Потому что Оливия самый светлый и добрый человек, которого я имела честь знать. Моей дочери не место в преисподней. Геката не властна над её душой и не может ей распоряжаться.

***

Когда Гермиона слепо следовала за Элайзой в направлении подвала, ночь над поместьем уже сжалась в суровый мужской кулак. Она сглотнула напряжение, чувствуя, как каждая ступень под ногами отдавалась в груди, словно по ней бьёт слабый метроном: тук, тук, тук. Низкая дверь хлопнула за ней звонким лязгом, и, позволив глазам привыкнуть к полутьме, Гермиона осмотрелась. Помещение оказалось почти правильной вытянутой трапецией с высоким потолком, удерживаемом тяжёлыми деревянными балками. Комнату освещали не столько свечи, сколько низкие масляные лампы, развешанные на кованых крюках через каждые три фута. Их пламя давало тусклые медово-оранжевые пятна, и чем дальше от лампы ползли блики, тем глубже и чернее ложились их тени. Переходы были резкие, почти графичные, и казалось, что свет и мрак рассекали подвал ровными полосами. Вдоль левой стены тянулся длинный рабочий стол из морёного дуба, а над ним висела деревянная полка, заставленная бутылками самых разных форм. Этикетки на некоторых из них были выцветшие, на других аккуратно надписаны мелом. На столе были ровно уложены связки высушенных трав, несколько свёртков с тканью разной плотности, стопка белых бинтов и пара баночек с прозрачной субстанцией, от которой струился лёгкий эфирный запах. В самом центре комнаты стоял ещё один стол, вымощенный из камня. Его поверхность была отполирована до блеска, но в глубине камня виднелись прожилки ржавого цвета. Края стола были драпированы чёрной тканью, а в его изголовье был вмонтирован тонкий железный обод для установки свечи. На дальней стене висел старый гобелен, изображающий Гекату в тройственном обличии. Её лица обращены к разным сторонам света, а глаза богини были закрыты, но Гермиона была готова поклясться, что могла уловить дрожь век периферическим зрением. Казалось, жрица тьмы вот-вот оживёт, одарив её смертоносным взглядом. И это ощущение заставляло колонну мурашек маршировать вдоль её позвоночника. Элайза молча наблюдала за ней, изредка шевеля плечами под тёмной стёганной мантией, отчего ткань едва заметно колыхалась. — Ложись, — тихо произнесла миссис Забини, указывая на стол в середине комнаты. Гермиона подошла ближе и, чувствуя, как желудок сжимается до размера мячика для пинг-понга, забралась на стол, тут же вытягивая тело. Она дёрнула головой, чувствуя, как холодный камень обжигает спину сквозь тонкую хлопковую футболку. Несмотря на то что в это время года тихий курортный городок Римини славился умеренным летним зноем, в подвале стояла такая прохлада, что девушка видела клубы пара от своего учащённого дыхания. — Я использую чары, понижающие температуру, — сказала Элайза, заметив её замешательство. — За пределами подвала намного комфортнее. — Вы охлаждаете воздух, чтобы было проще останавливать кровотечение? — Гермиона нервно сглотнула, но быстро взяла себя в руки. Она выдержала пытки Беллатрисы Лестрейндж, стойко перенесла натиск обезумевшего Тибериуса Нотта, даже зависимость от болеутоляющих зелий не смогла её сломить, неужели она будет трусить перед демоническим ритуалом? Видимо, будет, ведь самая умная ведьма своего поколения предпочитает противников, от которых вполне понятно, чего ожидать. — Нет, я просто очень люблю валлийское вино, а оно хранится только при низкой температуре, — с улыбкой объяснила Элайза. Гермиона ничего не ответила, неожиданно осознав, что её зубы звонко стучат, становясь единственным источником шума в тишине слабоосвещённой комнаты. Она надеялась, что звук является не чем иным, как реакцией тела на холод, ведь логика подсказывала, что бояться ей было нечего. Гермиона позволила себе поверхностно осмотреться, пытаясь убедить разум, что страх напрасен. Здесь всё выглядело слишком... упорядоченно, почти уютно. Ни рун, выжженных на камне, ни пентаграмм, ни капель запёкшейся крови на стенах, лишь строгая геометрия подогнанных друг к другу каменных плит. Ничего в этом месте не напоминало логово ведьмы, поедающей человеческие останки во славу Сатане. Скорее… заброшенную лабораторию средневекового алхимика, что безуспешно пытался разработать эликсир долголетия или найти подтверждение существования фейри, но канул в небытие, не сумев создать ни одного резонансного открытия. А теперь, волей судьбы не без участия собственного выбора и Гермиона готовилась к социальному забвению, отрекаясь от той части себя, что делала её легендарной. Золотой девочкой. Умнейшей ведьмой своего поколения. Но к чёрту славу. К чёрту амбиции и желания внести свой вклад в устройство обновлённого магического мира. Её мечты были похоронены под залпом Непростительных, от которых пал Гарри Поттер. И та крошечная часть её, которая выжила вопреки войне, сможет восстановиться лишь рядом с Драко. И ради Драко она готова пойти на всё. — Приступим? — мягко спросила Элайза, посмотрев на неё со странным выражением лица, но Гермионе слишком сильно недоставало веры в людей, чтобы принять её эмоции за беспокойство. Гермиона отрывисто кивнула в ответ. Элайза достала из набедренных ножен клинок, подошла к Гермионе и сделала на её левой руке глубокий продольный порез. Миссис Забини дождалась, пока тонкие бордовые нити, разбегающиеся по запястью, соберутся в единый ручеёк у выемки в ритуальном столе. Затем она проделала то же самое и с правой рукой Гермионы. Лишь когда ленты крови сформировали цельную каёмку, обрамляющую стол по всему периметру, Элайза подошла к высокому деревянному столику с покатым верхом и склонила голову к плечу, всматриваясь в текст обтянутого кожей ветхого фолианта. Гермиона помнила, какой устойчивый гипнотический эффект имел бархатный, обволакивающий голос миссис Забини, но когда Элайза начала читать заклинания на латыни, казалось, что её связки набухли от застывшего в них железа. У Гермионы возникло ощущение, будто звук был настолько высоким и плотным, что с лёгкостью отразил бы от себя церковный гонг. Гермиона старалась игнорировать жжение в запястьях, сосредоточив своё внимание на речи Элайзы. После того как миссис Забини набатом пропела «eu rezei por ti», язычки пламени восковых свечей задрожали, хотя в подвале не было сквозняка. А потом начало темнеть. Или зрение туманилось от россыпи танцующих чёрных точек. Определить причину потери фокуса было сложно, так как сознание Гермионы окутывало опьяняющее головокружение. Давление падало, тело становилось тяжёлым и ватным, а мысли, что мгновение назад шныряли по черепной коробке, словно стая изголодавшихся крыс, стали вязкими и тягучими, как медовые соты. Гермиона, прочитавшая за свою жизнь немало медицинской литературы, знала, что её самочувствие ухудшается из-за потери крови, но даже несмотря на тотальную дезориентирующую слабость, она не могла избавиться от чувства, что за ней кто-то наблюдает. Нечто незримое, скрывающееся в тёмном углу подвала, пожирает её глазами. Оно бездействует. Готовится. Поджидает. Гермиона сдвигает взгляд в сторону, но видит перед собой только голые серые камни. Тем не менее она знает, что в комнате есть кто-то ещё. Внезапно в голове проносится одна ясная мысль о приближающейся безболезненной смерти. И как только ей удаётся за неё зацепиться, она осознаёт, насколько сильно заблуждалась. Её пробил резкий, кратковременный спазм. Потом второй, а за ним ещё один. Боль била пронзающими разрядами, от которых распухали суставы, а тело скручивало судорогой. После пятой или шестой вспышки голова Гермионы дёрнулась, глаза закатились, а грудная клетка начала медленно подниматься и опускаться, в такт замедляющемуся пульсу. Когда агония отступила, Гермиона ощутила, как из её жил вытекает энергия. Это было похоже на поход в процедурный кабинет к неумелой медсестре, которая не может попасть иглой в вену и вместо этого расковыривает и поддевает её, заставляя руку дёргаться, а лицо морщиться от неприятного вмешательства. Казалось, что её венозные нити переплетаются между собой, сжимаясь в тугие узлы, чтобы удержать то, что из них выдирают живьём и с корнем. Но, несмотря на отчаянное сопротивление организма, что-то покидало его, устремляясь за кровью, вытекающей из запястий. Углубление в форме каёмки, наполненное багровой жидкостью, начало сиять. И тогда Гермиона поняла. Её покидает магия. Волшебство сопротивлялось, кипело в крови, а затем струилось по руке, напоследок щекотало пальцы и текло, заполняя специальное отверстие в ритуальном столе. Новый спазм полоснул грудную клетку, а корень языка обдало кислотой, отчего во рту начала скапливаться слюна. Гермиону затошнило. Она знала, что силы кончаются, ощущала это по собственным вдохам, каждый из которых давался ей тяжелее предыдущего. А потом всё закончилось. Ушла боль, развеялись страхи, померкла вялость, и даже булыжник, перекрывший дыхательные пути, вмиг исчез. И Гермиона отключилась, прыгая в объятия пустоты. Она пришла в сознание практически моментально, а её разум было настолько ясным, словно мгновение назад девушка не истекала кровью, лёжа на ритуальном столе. Не было боли, слабости и раздражающего тремора, не было вообще ничего, кроме… «Да нет, этого не может быть». Гермиона проморгалась и начала вертеть головой по сторонам. «Неужели миссис Забини оказалась злобной сукой, обманула и грохнула меня в своём подвале для жертвоприношений? Чем ещё можно объяснить то, что я очнулась на вокзале Кингс-Кросс». Воспалённый рассудок встрепенулся, позволяя мыслям перегонять друг друга. Худшие опасения, теории о реальности происходящего и не подкреплённые доказательствами обвинения сливались в бессвязную массу, не то помогая, не то мешая Гермионе найти ответ. И каша в её голове становилась всё более вязкой и тягучей, пока одна крошечная, неприметная догадка не проскользнула в мозг, практически сливаясь с общим потоком хаоса. «Если я нахожусь на вокзале, то значит, здесь должен быть и…» — Драко! — прокричала она, всматриваясь в приближающийся силуэт. Она вряд ли вспомнит, как, игнорируя ломоту в подкашивающихся коленках, рванула навстречу. Вряд ли вспомнит о трёх оглушительно громких ударах сердца, что ритмично били по грудной клетке, пока Гермиона стремительно быстро сокращала расстояние между собой и мужем. Вряд ли вспомнит, как слёзы застилали глаза, когда она утонула в осознании происходящего и разрыдалась. Но то, с какой силой они прижались к друг другу, позволяя скорби, горю и страданиям вытечь через гигантские дыры в душе, она запомнит на всю оставшуюся жизнь. — Драко! — вибрирующим от слёз голосом протянула Гермиона, — э… это правда ты? Это не сон? — Только если нам снится одно и то же, — всхлипывая ответил Малфой, сгребая её волосы в кучу, — что ты тут делаешь? — Спасаю нас, конечно. Кто-то же должен. Оглушённая собственным пульсом, Гермиона продолжала обнимать его и вжиматься в стальную мужскую хватку. Её не волновал заложенный нос, зрение, потускневшее под пеленою слёз, и гул в ушах, под мощью которого утонул ответ Малфоя, её тоже не беспокоил. Она трогала собственного мужа. Впивалась в крепкие мужские плечи. До боли. До пятен, которые непременно трансформируются в синяки. И это осязание было фантастическим. Оно заменяло всё. — И что мы теперь будем делать? — Драко успел проглотить сиплый вздох, который намеревался сорваться с губ. — Я планирую взять за руку мужчину, который сможет сделать меня по-настоящему счастливой и вернуть его домой. И Драко вновь услышал знакомый гул приближающегося поезда. Но он знал, что на этот раз внутри нет пассажиров. Сегодня никто не умрёт. Сегодня призрачный Хогвартс-экспресс увезёт их в обратном направлении.