Часть 1 "Раз, два, три, четыре, пять..."

      Сознание врезалось в тело резко, как удар тока — внезапный, жгучий, вырывающий из пустоты одним рывком, будто кто-то схватил за волосы и дёрнул вверх, в реальность, где каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв оказались наполнены свинцовой тяжестью, неподъёмной, вязкой, словно плоть внезапно превратилась в камень, в раскалённый камень, который не просто давил, но и жёг изнутри, плавил кости, выжигал дыхание, заставляя каждый вдох давиться пеплом собственного тела.       — Блядь… — вырвалось сквозь стиснутые зубы, голос хриплый, чуждый, будто не его, а кого-то другого, кто теперь жил в этой оболочке, в этом теле, которое не слушалось, не повиновалось, а лишь огнём и свинцом кричало о своём существовании.       Он перекатился на спину, и над ним разверзлось небо — чёрное, бездонное, усеянное звёздами, такими яркими, такими близкими, будто кто-то рассыпал алмазы по бархатной тьме, и они теперь сверлили глаза, впивались в зрачки, напоминая, что мир вокруг — не сон, не бред, а реальность, жестокая и неумолимая. И тут — голос в голове.       Не мысль, не отголосок сознания, а голос, чужой, металлический, лишённый тепла, словно склёпанный из кусков ржавого железа и цифровых искажений, голос, который прозвучал не в голове, а за ней, будто кто-то встал сзади и прошептал прямо в основание черепа — Человек. Поднимайся и осмотрись.       Он не ответил сразу. Он замер, будто боясь, что даже дыхание нарушит хрупкое равновесие этого места, этого момента, где время, кажется, остановилось, застыло, как лёд на разбитых витринах, как снег, похоронивший улицы. — Че за хрень?..       Голова поднялась медленно, с трудом, словно шея была не из плоти, а из ржавых шарниров, и перед ним открылся город. Мёртвый город.       Он лежал под снегом — не пушистым, не мягким, а спрессованным в ледяные пласты, в многолетние наслоения, в гробницу из инея, где крыши домов провалились под тяжестью вековой зимы, где окна зияли чёрными провалами, словно глазницы черепов, где машины, трамваи, автобусы — всё, что когда-то двигалось, жило, гудело, — теперь стояло, замороженное, вмурованное в сугробы, с вывороченными дверями, с разбитыми стёклами, из которых свисали сосульки, как клыки ледяных чудовищ.       А над этим царством холода висело небо — не просто тёмное, а пустотное, бездонное, как провал в иную вселенную, где плыли две луны: одна — бледная, потускневшая, будто её выбелили космические ветра; другая — огромная, опоясанная кольцом, как древний страж, взирающий на мёртвую землю с холодным безразличием.       Их свет падал на руины, рисовал тени — длинные, острые, как ножи, — и всё это выглядело бы красиво, если бы не мороз, впивающийся в кожу, не тишина, давящая на барабанные перепонки, не осознание, что это — не картина.       — Ну что? Налюбовался? А теперь поднимайся — повторился голос, на этот раз отчётливей, резче, будто кто-то провёл лезвием по стеклу, и звук, холодный, безэмоциональный, впился в сознание, заставив тело, скованное свинцовой тяжестью, всё же дрогнуть, напрячься, медленно, с усилием, словно разрывая невидимые цепи, подняться с заснеженной земли, где отпечатался его силуэт, словно могильный оттиск на белой плите.       Он огляделся — глаза, ещё не привыкшие к этому миру, скользили по руинам, по застывшим теням, по разбитым улицам, выискивая в них хоть намёк на того, кто говорил, но вокруг была лишь тишина, густая, как смола, и холод, пробирающий до костей, до самой сердцевины, где когда-то билось человеческое сердце.       — Ты, блядь, где? И кто? — вырвалось у него, голос хриплый, словно пропущенный через металлический фильтр, и в нём уже не было прежней силы, прежней ярости — лишь усталость, растерянность, осознание того, что последние несколько часов были настолько ебнутыми, что даже память отказывалась складывать их в логичную цепочку.       Заказ, который пошёл наперекосяк с самого начала — камеры включились раньше, чем должны были, охраны оказалось втрое больше, чем предполагалось, информация, ради которой всё затевалось, исчезла, словно её и не было, а потом — погоня, вертолёты, колонна грузовиков с солдатами, стрельба, взрывы, крики, кровь и рокенрон…       — Хм… Не могу вспомнить, чем всё кончилось… — пробормотал он, и в этот момент перед ним — не перед глазами, а прямо в сознании, будто кто-то влез в голову и проецировал изображение на внутреннюю сторону черепа — промелькнули помехи, цифровой шум, полосы статики, и из этого хаоса возникла фигура, человека?       Чёрное пальто с меховым воротником, чёрные штаны, чёрные ботинки на ремнях, чёрные перчатки без пальцев — всё сливалось с окружающей тьмой, делая его похожим на тень, на призрака, вылезшего из-под земли. Лицо — бледное, почти серебристое, будто отлитое из металла, серые глаза, лишённые блеска, и причёска, напоминающая Майкла Джексона, только волосы — пепельные, словно припорошенные пеплом сгоревшего мира.       Так и хотелось назвать его — могильщиком, стражем этого ледяного ада, где даже воздух казался мёртвым. Парень попытался протереть глаза, но руки — не его руки. Нет. Они были его, он чувствовал их, но... Кожа? Где кожа? Где плоть, где кровь?       Вместо этого — металл, полированный, холодный, сочленения, слегка поскрипывающие при движении, внутренние механизмы, издающие тихое гулкое жужжание, словно внутри него поселился рой механических пчёл.       — Какого черта?! — его голос, теперь искусственный, лишённый прежней органики, прозвучал как сигнал тревоги, и он впервые увидел себя — не человека, а дрона, механическую оболочку, в которую его заточили.       — Твою же мать… — выдохнул он, и в этот момент осознание ударило — не волной, а кувалдой, разбивающей последние иллюзии на то что он выжил тогда. — Я теперь ебучая железка…       Могильщик, всё это время молча наблюдавший, наконец пошевелился, скрестил руки и, не меняя выражения лица, произнёс — Вейд, я всё ещё здесь.       Парень — Вейд, как его теперь назвали, — медленно повернул к нему голову, и новый вопрос, уже готов был сорваться с губ, но незнакомец опередил       — Ладно, Вейд. Не буду томить тебя вопросами. Ты в жопе.       — Это я и без тебя понял, капитан очевидность — процедил Вейд, закатывая глаза, и какого чёрта они щёлкали при этом? а затем, с механической плавностью, подошёл ближе, разглядывая того, кто, казалось, знал больше, чем говорил.       Лицо могильщика оставалось непроницаемым — ни напряжения, ни расслабленности, лишь холодная маска, за которой скрывалось нечто, что Вейд пока не мог разглядеть.       — А дружище, объясни-ка на милость, кто ты такой, и где мы, блядь, вообще находимся? — с этими словами Вейд широко раскинул руки, демонстрируя всей своей металлической оболочкой, напряженной гидравликой и мерцающей в сумеречном свете оптикой глаз весь тот немыслимый, бессвязный пиздец, что раскинулся вокруг них: развороченные бетонные плиты, ржавые остовы машин, уткнувшиеся в землю носовыми секциями, как павшие звери, и далекие, словно призрачные, очертания разрушенных небоскребов, теряющихся в ядовито-лиловой дымке.       — Точно, вы ведь всё еще именами пользуетесь… — голос ответившего ему звучал так, будто доносился сквозь толщу воды, мерцая неестественными обертонами, — Хм. Можешь назвать меня Эйнор.       Вейд молча кивнул, ощущая, как его новое тело — это странное, чуждое скопление полимеров и металла — с легким гудением оседает на капот полуразобранного ретро-седана, отчего проржавевший лист железа жалобно вздохнул, будто не в силах вынести даже эту каплю веса.       — Раз уж ты здесь… и, как я полагаю, либо в моей голове, либо уже в программе… — он снова бросил взгляд на свою руку, эту искусную имитацию плоти, где под матовым покрытием угадывалась сложная сеть сервоприводов, — …то объясни, почему мы здесь, и почему я не могу вспомнить, чем в итоге закончился тот чёртов заказ?       Эйнор — если это действительно было его имя — слегка усмехнулся, и в этом движении губ, в едва заметном наклоне головы, в том, как его голографическая форма дрожала на грани распада, угадывалось что-то намеренно человеческое, словно он копировал манеры живых исключительно из вежливости. Его глаза — такие же серые, как оптика Вейда, но лишенные того механического блеска — на мгновение задержались на лице дрона. — Ты удивительно спокоен для того, кто только что успел умереть и перенестись в тело так называемого дрона.       Вейд метнул в него взгляд, полный немого раздражения, но Эйнор лишь снова усмехнулся — на этот раз ещё тише, словно где-то в глубине его кода сработал триггер, заставляющий симулировать снисходительность.       — А тебе, похоже, пиздец как весело, цифровой ты наш. — осознав, что внятных ответов от этой голограммы он не дождется, Вейд поднялся с капота, и его тело — это новое, незнакомое скопление сил и ограничений — отозвалось едва уловимым гулом сервоприводов, будто пробуждаясь от долгого сна. Он размял плечи, проверяя пределы возможного, и каждый его шаг оставлял на снеге четкий, слишком уж правильный след, лишенный хаоса живой походки.       — Ну, ты только подумай… Мгновение назад я выполнял крупный заказ, а теперь - на тебе, в теле какой-то железки, у чёрта на куличках. — он вздохнул, и этот звук, искусственно сгенерированный вокодером, прозвучал неестественно ровно, без дрожи, без той хрипоты, что всегда сопровождала его при жизни. Его взгляд скользнул к двум спутникам, замершим в отдалении, и он мысленно повторил: Да уж… Точно у чёрта на куличках.       — Учитывая обстоятельства, всё могло сложиться для тебя куда хуже. — Эйнор снова возник в поле его зрения, устроившись теперь на раме разбитого окна, и его фигура, мерцая, отражалась в осколках стекла, словно дробясь на десятки копий. — Хотя кто его знает… Чувствуют ли что-нибудь поглощённые души?       Вейд лишь выгнул цифровую бровь - этот жест, запрограммированный, но всё ещё намертво вшитый в подкорку его прежних человеческих рефлексов, - и его дисплей дрогнул, исказившись на долю секунды, выдав нечто, что балансировало на самой грани между холодной яростью и животным, первобытным страхом.       — Ты сейчас вообще про что?       И прежде чем его сознание успело оформить этот вопрос в нечто более чёткое, Эйнор переместился прямо к нему — не шагом, не прыжком, а каким-то противоестественным скольжением, будто реальность на мгновение пропустила кадр, и единственное, что успел зафиксировать Вейд, это два Эйнора: один уже перед ним, а второй — его размытый послеобраз, всё ещё сидящий в раме разбитого окна, как призрак, не желающий покидать насиженное место. И когда их взгляды встретились, Вейд увидел...       В серых глазах Эйнора плясали чёрные огоньки — не отражения, не блики, а нечто живое, пульсирующее, как угли в пепле, как звёзды в бездне. И что-то внутри него — не тело, не сознание, а нечто глубже, древнее, та часть, что дрожит в темноте перед непостижимым, — сжалось, задрожало, забилось в истерике, словно тварь в клетке, почуявшая приближение палача. Это души.       Мысль пронзила его, как лезвие, и он едва успел сделать шаг назад — тело, это новое, чужое тело, вдруг отказалось слушаться, сервоприводы предательски ослабли, суставы заклинило, и он рухнул в сугроб, ощущая, как снег, холодный и безжизненный, обволакивает его, словно саван. А в голове… В голове начал раздаваться шёпот.       Сначала тихий, едва различимый, как шорох крыс в стенах. Потом громче. Громче. Голоса — тысячи, миллионы, — нарастающие, сливающиеся в рёв, в вой, в безумный хор существ, разорванных на клочки, но всё ещё цепляющихся за последние обрывки себя, а за шепотом, бесконечный поток информации в месте с воспоминаниями что разрывали сознание не желая оставлять даже единичного целого клачка. — ОСТАНОВИСЬ! Я НЕ ВЫНЕСУ ЭТОГО!       Его крик, хриплый, отчаянный, разорвал кошмар — голоса стихли, отхлынули, словно испугавшись собственного буйства. Сердце или то, что теперь выполняло его функцию бешено колотилось, а оптика, перегруженная выбросом энергии, светилась неестественно ярко, заливая всё вокруг ядовито-жёлтым сиянием. Эйнор стоял над ним, наблюдая.       — Кратко опишу твою ситуацию, — его голос звучал почти ласково, если бы не та ледяная, бездушная интонация, что пряталась за каждым словом. — Я должен был поглотить твою душу и взять твоё тело. Но в тот самый момент, когда я пытался слиться с тобой, тебя убили. Что повлек за собой всплеск энергии душ… тебя он не затронул. А вот меня…       Он сделал паузу, и в его глазах снова мелькнули те самые чёрные огни — на этот раз с оттенком чего-то, что могло бы быть яростью, если бы существо вроде него вообще способно было на что-то человеческое. — У тебя есть несколько месяцев, пока я не восстановлюсь. А пока… Эйнор улыбнулся — ядовито, словно лис. — Радуйся новой жизни.       Тело Вейда дрожало — не от холода, не от боли, а от чего-то куда более глубокого, от осознания того, что даже металл и пластик, даже эта искусственная оболочка, не могли защитить его от того, что теперь жило внутри. Немного придя в себя Вейд с надрывом рассмеявшись — смехом, в котором не было ни капли веселья, всё же поднялся. — Вот так блядь обрадовал…       Встав на ноги — металлические, но оттого не менее хрупкие — он поднял взгляд, уловив где-то в вышине резкий, пронзительный свист. — К слову. Тебе не обязательно говорить вслух, чтобы я тебя слышал. — Голос Эйнора прозвучал прямо в его сознании, и в тот же миг — Жёлтая вспышка.       Металлическая птица, размером с человека, пронеслась в сантиметрах от него, врезаясь в землю с такой силой, что ударная волна подняла тучи снега и отбросила Вейда на добрый десяток метров, пока его спину не встретила бетонная стена с глухим, костоломным хрустом. — Да блядь…       Трещины поползли по стене, а интерфейс тут же выдал сводку повреждений — ничего критичного, но достаточно, чтобы понять: повторять подобное не стоит. Он оттолкнулся от стены, поднимая взгляд — и тут же замер.       Из снежной завесы, медленно, словно выплывая из другого измерения, на него смотрел жёлтый крест — яркий, как солнце, как предупреждение, как знак чего-то неминуемого. — Смотри, ты уже себе и друга нашёл.       Голос Эйнора прозвучал в голове, а Вейд лишь успел охнуть, как из белой пелены вырвалась угроза — быстрая, безжалостная, уже несущаяся прямо на него и Вейд, едва успев осознать угрозу, рванулся в сторону, ощущая, как воздух за его спиной содрогнулся от удара, как стена, в которую впилась ракета, разверзлась, выпустив в пространство рой цементной шрапнели, острые осколки которой, жужжа, впились в пол, в стены, в его спину, оставляя на обшивке колючие отметины, будто град, падающий на голую землю.       Бежать. Это единственное, что оставалось, ибо драться — значило подписать себе смертный приговор, и не только потому, что тело его было чужим, не до конца покоренным, не только потому, что в руках не было ничего, кроме собственных кулаков, но и потому, что даже если бы он схватил арматуру, если бы попытался вонзить ее в этот проклятый желтый крест, мерцающий на дисплее твари, — у него не было шансов, ибо противник не стал бы церемониться, не стал бы фехтовать, а просто расстрелял бы его очередью ракет, которых, судя по всему, у него было предостаточно, раз уж он тратил их на случайных прохожих без тени сожаления... Бежать. По снегу — следы, в здании — шум, но выбора не было, и потому Вейд, сжав зубы, рванулся внутрь полуразрушенного магазина, металлический каркас двери звякнул под его весом, ударившись о бетонный пол, и он знал, знал наверняка, что этот звук, этот лязг, уже привлек внимание охотника, уже направил его сюда, но остановиться было нельзя, и он мчался вперед, вглубь, туда, где в полумраке угадывалась лестница, ведущая наверх.       Он не думал, не рассчитывал — только бежал, ноги сами несли его вверх по шатким ступеням, и в тот миг, когда за спиной раздался скрежет металла, когда он обернулся и увидел его — гуманоидного дрона с абсурдно округлой и большой головой, на экране которого горел тот самый желтый крест, крест, который не имел ничего общего с божественным, крест, который был лишь мишенью для уничтожения, — он понял, что убежать не получится.       — Ты от него не убежишь, — раздался спокойный голос Эйна, и Вейд, даже не глядя, знал, что тот сидит где-то рядом, на поваленном шкафу, может быть, наблюдая за этой погоней с холодным любопытством, — он быстрее.       — Да, блядь, знаю! — выдохнул Вейд, уже влетая в следующую комнату, уже видя окно, уже хватаясь за раму и выпрыгивая наружу, чувствуя, как дерево трещит под его пальцами, как вся конструкция грозит вырваться из стены и рухнуть вниз вместе с ним, но держится, скрипит, но держится, а он уже карабкается обратно, уже слышит, как охотник врывается внутрь, уже понимает, что тот пронесся мимо, не заметив его, и теперь, затаив дыхание, он крадется к следующей комнате, стараясь не издавать ни звука, но под ногой — предательский скрип доски.       — Да ты издеваешься! — не успел он закончить мысль, как в спину врезался удар, сравнимый разве что с лобовым столкновением на полном ходу с многотонным грузовиком, несущимся под откос, — и тело Вейда снова взмыло в воздух, отлетая назад с такой силой, что стена, встретившая его, не выдержала, не просто треснула, а разверзлась, выпустив наружу клубы пыли, осколки бетона и скрученную арматуру, которая, лопнув, звякнула, как разорванные струны гигантской арфы, и вот он уже летит сквозь дыру, выбитую собственным телом, чувствуя, как холодный ветер хлещет в лицо, а в голове, сквозь звон в ушах, раздается монотонный, как похоронный марш, доклад системы о повреждениях, на этот раз куда более серьезных, куда более опасных, и он даже не успевает осознать весь их список, как земля встречает его падение с жестокостью бетонного блока, впиваясь в спину осколками кирпича и бетона, и перед глазами, сквозь пелену боли, снова возникает Эйн, стоящий на обломке стены, как ворона на погибшем дереве.       — Вставай, самурай — произносит он, и тело Вейда пронзает электрический разряд, не просто заставляя его подняться, а вырывая из объятий боли, как крюк, вонзенный в плоть, и Вейд, стиснув зубы, принимает факт неизбежного боя...       — Эйн прав. Какого черта я вообще убегал? Если умирать так с оружием в руках, если биться так до последнего, я ведь не жалкий беглец, я наемник, черт возьми, и передо мной всего лишь тупая железка, пусть и вооруженная до зубов.       Вейд отпрыгивает в сторону, рука хватает кусок гнутой арматуры, холодный, шершавый, но прочный, он уже видит перед собой врага, только врага, но не угрозу, тварь с желтым крестом на дисплее, который теперь меняется, искажается, превращаясь в нечто, напоминающее то ли шок, то ли недоумение, то ли просто сбой системы, но Вейду уже все равно — он делает рывок вперед, и в тот же миг руки противника трансформируются, лезвия циркулярных пил вырываются наружу с шипящим звуком, будто змеи, готовые к атаке, и первый удар обрушивается на него с такой силой, что арматура в его руках казалось едва не переломилась на две части, но все же держит удар, а второй рукой, он хватает руку врага, цепляется, впивается пальцами в холодный металл и помогает пиле отсечь саму себя, дисплей противника на мгновение застывает в немом крике, но Вейд не дает ему опомниться, он хватает отрубленную конечность, вонзает ее в единственное уязвимое место — в голову, дисплей, бензопила с ревом вгрызается в экран, рвет его, крошит, пробивает насквозь, вырываясь с другой стороны головы тупой железки, обливая его лицо струями масла, пахнущего гарью и смертью.       — Похоже, на что-то ты все же годишься, — раздается голос Эйна, и Вейд, тяжело дыша, поднимает голову, видя его стоящим над поверженным дроном, над этой грудой металла, которая еще секунду назад пыталась его убить.       — Да иди ты нахуй — бросает он устало, не потому что тело устало, нет, оно все еще послушно, все еще готово биться, но вот голова гудит, как перегруженный процессор, Вейд закрывает глаза на секунду, но тут же открывает их, в голове, как искра, вспыхивает идея, настолько безумная, что даже Эйнор присвистывает.       — Ну ты подумай — произносит Эйн, глядя на то, как Вейд уже прикидывает, как приладить к себе конечности этого головастика. — Это ж надо было до такого додуматься...       Эйнор, с тем пристальным, почти звериным вниманием, которое свойственно лишь тем, кто привык выискивать в мире неочевидные закономерности, наблюдал за роботой Вейда — за тем, как отрубленная рука убийцы, лишенная тела, но не лишенная слепого инстинкта функционирования, продолжала шевелиться, сжимать пальцы, словно пытаясь ухватиться за давно утраченную оболочку, а затем, словно слепая змея, ползла по снегу, отыскивая место, откуда была насильственно отделена.       Именно тогда, в этот миг — между всплеском масла, треском разорванных проводов и тихим гудением систем, протестующих против самоуничтожения, — в сознании Вейда и зародилась эта идея, безумная настолько, что даже его процессор на мгновение заколебался, прежде чем принять ее как единственно возможный эксперимент.       Пока тело убийцы, какого-то хрена подчиняясь биологическим алгоритмам регенерации, медленно затягивало раны, Вейд начал действовать вторая рука отлетела с тем же металлическим хрустом, что и первая, а затем, не колеблясь, он обратил лезвие на себя.       Боль резкая, электрическая, вопреки всем встроенным ограничителям пронзила его системы, но что такое боль для дрона? Не более чем сигнал, предупреждение, которое можно проигнорировать. Человеческое тело сопротивляется саморазрушению, цепляется за жизнь даже тогда, когда разум уже смирился, но у машин нет инстинктов — только команды. И если команда гласит отрезать, то лезвие опустится без колебаний.       Старая рука упала, гидравлика захрипела, выплескивая масло, Вейд поднял чужую конечность — еще теплую, еще живую — и прижал к оголенному плечу. На мгновение ничего не произошло, будто обе стороны не решались на этот противоестественный союз, но затем, с резким щелчком, провода взметнулись, как щупальца, впиваясь в тело, перестраиваясь. Чужая рука дернулась, пальцы сжались подключаясь к моторной системе нового тела.       — Хм? Вот как. Интересно. — Эйнор не отводил взгляда, следя за тем, как Вейд словно нейрохирург приживлял себе новую руку в замен старой, слабой, как биометал сливаеться с новым телом. Вейд же, в свою очередь, наблюдал за интерфейсом новые драйверы, новые протоколы, окно загрузки обновленного ПО и в месте с ним смена администратора, что уже готовилась передать контроль над системой тому, кто создал создание лежащие сейчас у его ног.       Но прежде чем процесс завершился, раздался голос Эйнора — спокойный, почти ленивый, но с той неоспоримой интонацией, которая не терпела возражений       — Увы, я это отменяю. Позже, возможно, поймешь почему. И система замерла. Строки кода оборвались, прогресс-бар остановился, а в графе "Администратор" навсегда застыло одно-единственное имя: ЭЙНОР.       — Ты серьёзно установил себя как моего администратора? — спросил Вейд, и его лицо, на миг исказилось чем-то, что у живых людей назвали бы отвращением, но у дрона могло быть лишь сбоем в системе распознавания эмоций.       Эйнор в ответ лишь хмыкнул— коротко, сухо, словно перегруженный процессор, выдающий ошибку, — и кивнул, будто речь шла о чём-то столь же незначительном, как смена цвета интерфейса. — А что, нравится?       Вейд промолчал, потому что ответ был очевиден, а спорить с администратором — бессмысленно. Вместо этого он вернулся к своему занятию методичному, почти хирургическому препарированию тела — своего и того, что когда-то принадлежало убийце.       К тому моменту все конечности уже были заменены, встроенные в новое тело, под новые параметры даже рост увеличился на двадцать сантиметров, теперь Вейд ощущал мир чуть выше, чуть иначе, но оттого и привычней.       — Осталось понять, как это работает — пробормотал он, разглядывая ладони — свои, но уже не совсем свои. Обшивка была плотнее, толще, а под ней пряталась около магическая механика, готовая в любой момент трансформировать манипулятор в нечто более смертоносное. Оставался вопрос о том, как его противник управлял этой метаморфозой?       Эйнор, наблюдавший за этим с тем же интересом, с каким ребёнок следит за разборкой игрушки, лениво бросил       — Так скачай его память. Или чип памяти. По идее, вы уже дошли до такого уровня развития.       Вейд замер на мгновение, процессоры перебирая возможные варианты, взвешивая риски, и в конце концов — кивнул. Подойдя к телу дрона-демонтажника, он не мог не отметить, что оно всё ещё функционировало сервоприводы подрагивали, раны медленно, но затягивались, будто где-то внутри ещё теплился аварийный протокол самовосстановления.       Перевернув тело на живот, Вейд начал поиск — не вслепую, нет, его пальцы скользили по пластинам брони, по швам между сегментами, выискивая едва заметные защёлки, скрытые панели. Где-то здесь должна была быть дверца. Доступ к блоку памяти. К системе роботы. К тому, чем люди управляли этой штуковиной и обслуживали ее работу.       Не обнаружив искомого после тщательного осмотра, Вейд с почти механическим раздражением перевернул тело обратно на спину, его пальцы, уже привыкшие ломать этот гибрид плоти и машины, без церемоний впились в лицевую панель, отрывая дисплей с характерным хрустом разрывающихся соединительных кабелей, обнажая внутренности, где среди пучков проводов и мигающих микросхем он начал методичный поиск заветного чипа или хотя бы намека на блок памяти, сверяясь время от времени с системной базой данных дрона, которая, которая хоть и не содержала точных указаний, но хотя бы подсказывала, где подобные модули обычно располагаются.       — Да ты прямо-таки прожжённый мусорщик — голос Эйнора, густой, как смола, прорвался сквозь тишину, заставив Вейда замереть в самом разгаре его кровавого промысла, когда его пальцы, лихорадочно цепляющиеся за останки поверженного дрона, уже почти вырвали из его искорёженного тела очередную схему, надеясь, что под слоями плоти и оплавленного металла скрывается вожделенный чип памяти, полуживой, как и всё остальное в этом изувеченном корпусе.       — А что, у тебя есть другая идея, как его найти? — Вейд бросил взгляд в сторону Эйнора, но тот лишь молча покачал головой, его палец, обтянутый фарфоровой слегка синеватой кожей, медленно указал на спину дрона-убийцы, где под слоями искусственной шкуры и рваной меховой куртки скрывалось нечто, напоминающее скорее внутренности живого существа, чем холодную начинку машины.       — Если он действительно там — прошипел Вейд, его пальцы уже впивались в мягкую, пульсирующую массу — то ни фига себе, у него внутренности, кочевники из головы прямиком в тело печень перекочевали.       — То есть то, что у дрона, по сути робота, добрую половину начинки составляют какие-то мясные запчасти, тебя ни капли не смущает? — Эйнор склонил голову набок, его глаза, узкие, как лезвия, впились в Вейда, но тот лишь фыркнул, не находя достойного ответа, и продолжил копошиться в тушке, пока, наконец, не сорвал с неё потрёпанную меховую куртку, обнажив под ней небольшую дверцу.       Он дёрнул её на себя — и перед ним распахнулся мясистый пейзаж, влажный, переливающийся под тусклым светом, среди которого угадывался контур чего-то отдалённо напоминающего чип. Его пальцы сомкнулись вокруг этого нечто — оно было тёплым, живым, извивалось, как червь, и сочилось тёмной, почти что кровью, по форме напоминая неестественно тонкую флешку.       Вейд замер, сжимая в руке эту пульсирующую штуковину, размышляя, насколько безумной была идея вставлять её себе в голову затем он поднял глаза, встретив взгляд Эйнора — молчаливый, но красноречивый.       Сравнивая с собственным устройством, Вейд не мог не отметить разницу: его конструкция не предполагала таких ухищрений, каждый его модуль, каждый разъем был на виду, доступен для быстрого ремонта или замены — он знал себя до последнего винтика, и мысль о том, что кто-то намеренно скрывает критически важные компоненты, вызывала у него что-то вроде недоумения.       Тем не менее, база данных этого тела оказалась полезной — она давала подсказки, намекала на логику, по которой были спроектированы эти дроны, и в конечном итоге именно это помогло ему извлечь чип памяти, аккуратно вытащив его из гнезда, которое на мгновение вспыхнуло слабым красным светом, будто протестуя против вторжения, но тут же погасло, смирившись с неизбежным.       И когда Вейд, наконец, вставил эту пульсирующую, теплую плоть в разъём своей нейросистемы, ощутив, как её щупальцевидные контакты впиваются в порты, сливаясь с его сознанием в противоестественном симбиозе, голос Эйнора прозвучал снова — на этот раз тихий, словно шелест пепла на ветру, почти убаюкивающий своей монотонностью, но в то же время не оставляющий ни капли пространства для возражений, будто сама неизбежность обрела звук и прошептала ему на изношенную, пропахшую гарью и машинным маслом обшивку — Мотель «Cooper-9» желает вам приятных сновидений.       Это были последние слова, которые Вейд услышал перед тем, как его сознание поглотила волна принудительной перезагрузки, системы одна за другой отключались, оставляя лишь темноту и тишину, в которой уже не было ни вопросов, ни ответов — только ожидание. Я не могу... Я хочу покончить со всем этим... Пожалуйста... Убейте меня...