Часть 4 "Но попытка лишь одна..."

Идя по пустым, вычищенным от жизни, улицам незнакомого города, я не мог избавиться от навязчивой мысли, которая то и дело крутилась в голове, словно червь под корой: что же здесь, блядь, произошло? Здания, выстроенные в строгих, почти механических рядах, сразу бросались в глаза — их было слишком много, и почти каждое хранило следы прошлого, связанного с наукой, с какой-то странной, почти религиозной одержимостью знанием: огромные корпуса, покосившиеся лаборатории, облезлые вывески, на которых полублеклыми буквами ещё угадывались слова вроде «Научно-исследовательский центр» или «Университет прикладных дисциплин». Когда-то это место, казалось, было настоящим муравейником, живым организмом, где день и ночь кипела работа, шуршали бумаги, вспыхивали лампы и звенели приборы, наполняя воздух электрическим трепетом идей, а теперь от всей той жизни остались лишь пустые коробки, тишина и холод, который словно впился в каменные стены. Я шел, сначала почти не думая, просто переставляя ноги, но с каждой минутой картина становилась всё более явной, и в голове стучался один и тот же вопрос — как такое могло случиться? То тут, то там угадывались следы людей, точнее — их жалкие остатки, белесые кости, торчащие из-под снега и льда, скелеты, застывшие в нелепых позах, будто до сих пор пытались смотреть в окна своих лабораторий, словно надеясь, что кто-то услышит их молчаливый крик, что-то поймет или вспомнит. Они выглядывали наружу с такой же странной надеждой, с какой когда-то смотрели в свои приборы и записи, это было ужасающе и одновременно трагично. Грустная картина, от которой не отвести глаз, и, если честно, я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу к ней привыкнуть, ведь каждая деталь, каждый обломок, каждый отблеск света на обледенелых поверхностях кричит о том, что здесь когда-то жили, работали и верили в что-то большее, чем сами могли понять. — Не знал, что ты способен на такие эмоции. Неужто что-то человеческое, наконец, проснулось? — голос Эйнора прозвучал с ленивой насмешкой, растянулся в холодном воздухе, как тонкая проволока. Я лишь тяжело выдохнул, чувствуя, как ещё до конца не остывшие угли от прежней перепалки, произошедшей всего несколько минут назад, снова пытаются возгореться, но тонут в вязкой как клей усталости. — Приходится смотреть на вещи иначе, — произнёс я, не столько отвечая, сколько размышляя. — Это не привычный мне город, полный людей, полиции, наёмников, бандитов, психов и всех тех, кто живёт на грани; это место, в котором сама тишина заставляет задуматься о многом: о решениях, которые я принял, о шагах, которых не сделал, о последствиях, что остались за моей спиной и теперь следуют за мной, как призраки. — Я снова выдохнул, возвращаясь к собственным мыслям. Вряд ли сейчас есть смысл открываться, рассказывать больше, чем нужно, но что остаётся? Либо постепенно сходить с ума, уткнувшись в собственную голову, либо пытаться вытащить Эйнора в разговор, как спасательный круг, хотя и это может быть бессмысленно. О предстоящей встрече я всё равно не могу думать — не знаю, кто этот человек, агрессивен ли он, где друг, а где враг; гадать сейчас — всё равно что смотреть в болото, где отражения меняются каждую секунду. — Действительно занятное наблюдение, Вейд. — Эйнор хмыкнул, словно отмахиваясь от всего сказанного, но при этом не скрывая лёгкого интереса. — Поэтому я и дал тебе время. Хочу увидеть, как ты меняешься. Не заставляй меня разочаровываться в тебе, наёмник. Я лишь мысленно выдохнул, словно выдавливая из себя остатки усталости, и устремил взгляд в глубину улицы, туда, где следы уходили в развороченное здание, намекая, что тот, кто их оставил, ещё здесь, дышит тем же мёртвым воздухом. Я не успел даже толком продумать, что делать, когда встречу его, как знакомый, до дрожи неприятный свист пронзил тишину. очередной живой утюг. И судя по звуку причем явно не один. Мгновенно рванув к зданию, я скользнул взглядом в мутное, треснувшее стекло окна, надеясь уловить тень угрозы, но там было пусто; значит, они заходят с другой стороны, а это почти наверняка значит, что заметили не меня. Куда вероятнее, что на прицеле у них тот, кто оставил следы. Хорошая ли это новость? Скорее наоборот. Слева что-то рухнуло, загрохотало тяжёлым ударом, за ним последовал металлический лязг со скрежетом, а ещё через миг — сухая очередь выстрелов, сливающаяся с эхом коридоров. — Так и будешь слушать, или всё же пойдёшь помочь? — голос Эйнора, хриплый и насмешливый, выдернул меня из оцепенения. Старая привычка — ждать, выжидать, слушать, чем закончится — соскользнула, как рваная кожа, и я рванул вперёд, на помощь возможному союзнику, если он, конечно, ещё жив. Лестница пролетела под ногами, будто я не бежал, а падал вверх. Второй этаж. Без секунды на размышления я выскочил в разбитое окно, перед глазами открылась сцена, будто вырезанная из старого боевика: какой-то мужик, напоминающий наёмника, в сером плаще, с волосами того же цвета, забитыми пылью и грязью, с револьвером размером с болтер Астартес, танцевал против троих дибилоботов. Один, пригнувшись, пытался зайти ему в спину; второй несся с когтями, вытянув их вперёд, как тигр в прыжке; третий превратил руку в длинный ствол, явно собираясь выдать снайперский выстрел прямо в голову. Ситуация, казалось бы, складывалась не в пользу мужика — но в следующее же мгновение всё перевернулась. Снайпер выстрелил, воздух дрогнул, и мужик, с грацией зверя, нырнул в сторону, попутно подставив на траекторию берсерка; тут же он, почти не глядя, швырнул гранату в сторону крысы в спине, а выстрелом подорвал её прямо в полёте. Взрыв, разорвал воздух, разметав масло, осколки и куски железа. Один из дибилов осел на месте, превращённый в груду хлама, а мужик остался невредимым, будто весь этот хаос был заранее разложен им по секундам. Всё это произошло за какие-то несчастные три секунды — ровно столько, сколько длилось мое падение. Приземлившись, я ощутил, как ноги частично ушли под снег, и в тот же миг поймал на себе взгляд наёмника — быстрый, раздражённый, будто он не столько увидел меня, сколько сразу просчитал как переменную в уравнении боя. Он, не теряя ритма, отпрыгнул в сторону, выстраивая линию обзора, чтобы видеть и меня, и снайпера одновременно; жест осторожный, но выверенный, как у охотника, которому всё равно, кто перед ним — добыча или угроза. Он меня опасается, это читается в каждом движении, и я прекрасно понимаю, почему: он не знает, какой у меня паттерн атак, какой тип у меня заложен, кто я на самом деле. Пока он этого не знает, изучаю уже я его. — Пресвятая мать заступница… да в нём от человека только сознание и осталось, — протянул Эйнор с характерным свистом, и спорить тут было действительно сложно. Я видел эти сочленения на его лице, эти суставы и линии, что тянутся под кожей, пальцы, торчащие из-под перчаток — всё это импланты, холодный металл, встроенный в плоть. Судя по тому, как он двигается, с лёгкостью, на скорости, явно превышающей мою прежнюю, ещё «живую» версию, — этот наёмник не просто из высшей лиги. Он что-то вроде вершины пищевой цепи. Честно говоря, я бы не хотел с ним сражаться. Два дебилобота уже начали подниматься, и по коротким, почти невольным взглядам мужика было видно, что ему это явно не нравится — слишком живучие враги всегда портят планы, и я знал это не понаслышке. Переключив манипулятор на ракетницу, я выстрелил в сторону снайпера, а сам сорвался с места в сторону дрона‑крысы; мужик моргнул, явно удивлённый таким ходом, но у него не было времени на жалобы — он рванулся в атаку на берсерка, пока снайпер в панике пытался сорвать мою ракету с курса ему в лицо. Я сменил ракетницу на двухстволку и пальнул дуплетом в поднявшуюся крысу, оторвав ей левую руку и оторвал кусок туловища, а сам он отлетел в стену. Обожаю ружье. Не тратя времени на перезарядку, я закинул ружьё на плечо и понёсся как паровоз прямо на врага; тот, пока его рука пыталась восстановиться, сменил манипулятор на когти и рванул на меня, на что я без проблем схватил его за запястье и, перекинув через себя, свалил на пол. Где‑то на фоне глухо прогремел взрыв, а я лицезрел последний шок в жизни этого утюга на ножках, моя нога поднялась и опустилась ему на голову с далеко не той силой которую можно выдержать. Голова врага лопнула как спелый арбуз забрасывая меня маслом, кровью, кусками метала и плоти. Сменив манипулятор на огнемёт, я начал жарить врага, чтобы тот больше не встал; опыт подсказывал — пламя для как они или я, почти смертельная аксиома: под прямым огнём регенерация замирает, видимо, из‑за температуры — ядро сваривается внутри корпуса, и дрон тихо умирает, шипя и капая маслом, словно свеча, что долго держала чужой воск. — Почему он такой спокойный, — перебил Эйнор, и голос его звучал удивительно ровно: странно, что он молчит в разгар боя, но мне только на руку. — А все просто! Его новый друг уже выебал своих врагов — Голос Эйнора в этот момент казался даже несколько горделиво словно тот наемник был его сыном что показал отличный результат. — С кем вообще ты говоришь? — отозвался я, не отрывая взгляда от горящего трупа машины, от того, как чёрный дым ложится полосой и уносит с собой последние искры жизни. — Да так, не обращай внимания, — отмахнулся Эйнор. Я цокнул и машинально повернул голову в сторону, где стоял мой, пока что, новый знакомый; сказать что‑то конкретное о нём было сложно: лицо в следах масла и крови, движения точные, без лишних тиков — нейтральный хищник, которого не хотелось звать в союзники и ещё страшнее было делать врагом. Оставалось лишь надеяться на то что он будет ко мне нейтрален и не пристрелит через секунду. Пока я возился с одним врагом, наёмник практически телепортировался к берсерку. Из верхней части его руки, от локтя до запястья, выскочило что-то, напоминающее коготь богомона, острое и хищное, и одним движением он разрубил врага так, будто тот был не из металла, плоти, проводов и прочих неизвестных материалов, а из бумаги. Тело мгновенно развалилось на две части, и в обеих пульсировало жёлтое ядро… Поправка: оно пульсировало лишь мгновение, потому что уже через секунду погасло, унося жизнь несчастного берсерка. Снайпер, сумевший сбить мою ракету, ещё несколько секунд не видел ничего из‑за всполоха пламени. А потом — выстрел в голову. Пуля, выпущенная с точностью до атома, мгновенно нашла свою цель. С моей точки зрения всё происходящее было идеально видно. У наёмника, похоже, тоже, только с перспективы собственной памяти он точно просчитал, где должен быть снайпер, и сделал бум — такой, что голову развернуло не хуже выстрела из барретта. Затем он кинул гранату, добив снайпера, а я тем временем закончил с крысой, последним оставшимся дроном. — Итак… — мужик сел на капот машины, почти полностью зарытой под снегом, словно это была его трибуна. — Объясни мне, неведающему, что только что произошло, и с такого перепугу ведро с болтами и мясом, созданное Син, сражается против таких же дебилоидов? Я моргнул. В голове возник один вопрос, которым теперь невозможно было не заняться: кто такая Син, и откуда он её знает? В его спокойной, уверенной позе и манере говорить было что-то странно знакомое — словно он понимал больше, чем готов делиться, а я только начинал соображать масштаб всего происходящего. — А ты сам не допёр? — хмыкнул сожитель в голове, голос короткий и скользкий, как масляная пленка по металлу. — Допёр к чему? — медленно ответил мой голос в мозговой коробке, его голос имел привычную для него раздражённую нотку. — Помнишь смену хоста? — раздражённокинул Эйнор. — Если с памятью у тебя порядок, то должен помнить: там был некто — Абсолютный Вычислитель, или Абсолютный Решатель не суть важно. Слова ложились в процессор, и в моих внутренних шестерёнках вдруг начали вставать элементы на свои места: выходит, эта Син каким‑то образом скрестила механику и биологию, а в центре всей этой мешанины сидел Вычислитель — вероятно, именно через него Син и конструировала гибридов, кем бы она ни была. Только вот оставался вопрос - почему на месте хоста оказался он, а не сама Син? Мысленно вздохнув, я вернулся к мужику на капоте и начал рассказывать, потому что молчать была явно не лучшая идея. — Если честно, до того как я с тобой встретился, я и не знал о существовании какой‑то Син, — говорил я, медленно и ровно, как монах читающий молитву. — Почему я рублюсь с её «пёсиками»… думаю, ты сам уже понял отчасти. Но я всё равно объясню. Раньше я был более обычным дроном, не боевым, так сказать. Потом я вальнул одного как мне тогда казалось опасного противника как позднее выяснилось, я просто вывел его из строя. Не довольный своим боевым потенцевалом, я присобачил себе его руки и ноги, и пошёл, куда глаза глядят, в надежде найти кого‑то умнее пары утюгов с крыльями и фаршем внутри. По мере того как я говорил, бровь наёмника, несмотря на его каменное выражение, едва заметно тянулась вверх; в конце я замолчал, и он, вздохнув, посмотрел на меня с каким‑то странным сочувствием, будто видел во мне родную душу попавшую в крупную такую жопу — И как ты вообще попал в это ведро с болтами? — спросил он наконец, в его голосе не было ни упрёка, ни удивления.