Часть 3 "Началась твоя игра..."

      В голове вспыхнуло воспоминание — мерзкое, липкое, словно кто-то накинул плёнку поверх глаз. Я снова видел воспоминания дрона-демонтажника. Он схватил рабочего, словно пустую жестянку, и с хрустом отрывал ему голову. А потом… потом приложил пасть к зияющему горлу и пил. Пил, жадно, как зверь у ручья, заглатывая масло, сбрасывая температуру через чужую смерть. Тогда я ещё подумал — ебаный каннибализм. Но вот я стою, перегреваясь, залитый кишками джакузи внутри из органов, и понимаю это единственный выход.

[Предупреждение. Перегрев 90%. Функции процессора нестабильны.]

      Я вернул руке прежний вид, позволив пиле втянуться обратно, металл зашипел, будто жаловался на моё решение. Потом раскрыл пасть шире, чем позволяла бы анатомия человека, и вгрызся в шею дуры. Металл встретил зубы хрустом, но под ним хлынуло то, что мне было нужно — густое, маслянистое, горячее. Я пил, высасывал остатки её жизни, жадно, с животным голодом, ощущая, как с каждой каплей температура падает, как перегретые мышцы перестают корчиться, как внутренний котёл медленно стихает.

[Перегрев 84%. Частичная стабилизация.]

— Фу-у-у, Вейд… — протянул голос бога внутри головы. — И это тот самый наёмник, что всегда гнушался чужих привычек? Каннибализм? Ты ещё кости перегрызи. — Заткнись, — прорычал я, давясь густой смесью крови и масла. — Да ладно тебе. Смотри на это философски, — хихикнул он. — Одни умирают, чтобы жили другие. Закон, как ты любишь говорить. Закон твоего мира. Я оторвался от её горла, вдохнув вонючий запах перегара из масла и плоти. В оптика поплыла, дисплей мигал, но температура действительно падала. — Таков закон, — хриплю я, вытирая подбородок, залитый чёрно-красной жижей. — Закон выживания. Сильный убивает слабого, чтобы жить.

[Температура ядра 81%. Стабилизация прогресса.]

— Мудро, — издевательски протянул бог. — Только вот помни, рыбка. На каждую рыбку найдётся рыбка покрупнее. И я буду ждать когда ты встретишь ее. — Ой, да иди ты нахуй… — тяжело выдохнул я, оседая на стену, в которой всё ещё торчало безжизненное тело противницы. Оно все ещё источало из себя не малую температуру… Мы оба успели неплохо поджарить себя, хотя её доля оказалась куда легче моей прожарки. Ещё чуть-чуть — и я бы натурально сварился, превратившись в вонючую тушу. Однако то, что я сделал… это ведь иначе как каннибализмом и не назовёшь. Куски плоти до сих пор ощущались на зубах, вкус метала и крови с примесью масла прожигал язык, и от этой мысли внутри всё сводило. Будто я пересёк невидимую черту, за которой человек уже не человек. Я уткнулся лбом в колено, пытаясь хоть так заглушить тошнотворный запах палёного мяса, который вцепился в меня мёртвой хваткой. Кровь ещё дымилась, оставляя на коже влажные пятна, и казалось, что сам воздух в комнате стал густым, жирным, как пар в бойне. Пальцы скользнули по стене и задели её тело. Обшивка — потрескавшаяся, обугленная, но под этим слоем — всё ещё теплая плоть, мягкая, податливая. Я вздрогнул, будто обжёгся, и отдёрнул руку. — Блядь… — выдохнул я, чувствуя, как во рту снова поднимается металлическая волна. — Блядь, блядь, блядь… Где-то в глубине себя я ждал, что сейчас раздастся ехидный смешок Эйнора — но он молчал. Пустота, только я и это мёртвое тело, будто мы заперты в склепе. Мысли текли вязко, как кровь по камню: зачем? ради чего? Я мог сказать, что это было необходимо… но всё внутри шептало другое: я сделал это потому, что хотел жить. Потому, что инстинкт сильнее морали. Я медленно поднял голову и снова встретил её взгляд. Даже мёртвые глаза упрекали. В них не было ярости, страха или боли — только холодное «я видела, что ты сделал». И от этого становилось хуже, чем от вкуса плоти на зубах. Я зажал рот рукой, не зная, пытаюсь ли я удержать рвоту… или крик. — Ну-ну, не захлебнись там, — голос Эйнора ударил, как плеть, из тени. Я вздрогнул. Силуэт Эйнора показал себя в нескольких метрах от меня, немного рассыпаясь группами пикселей он подошел ближе. — Пошёл ты, — прорычал я сквозь ладонь, в которую впивались зубы. — Уже слышал, — он вышел ближе, шагая по залитом кровью и маслом полу, и облокотился на стену, рядом с телом. — Вот скажи мне, как на вкус? Серьёзно спрашиваю. Я вот всегда был уверен, что человек как свинина. Только жестче. — Я сглотнул, желудок дёрнулся так, что я едва не сложился пополам. — Замолчи... — Что? Стесняешься? — он наклонился ближе, и от него пахнуло гарью и железом, как от кузницы. — Да ладно тебе. Все вы одинаковые. Сначала кричите про честь, про человечность, а как припечёт — грызёте мясо, лишь бы дожить до рассвета. Я поднял на него глаза. Он улыбался. Не хищно, не издевательски — спокойно, почти ласково, как улыбаются детям или собакам, которые только что нагадили посреди комнаты. И от этой спокойной «доброты» внутри меня что-то рвалось, выворачивало наизнанку. — Я… я не хотел, — слова слетели с губ сиплым шёпотом, будто чужим голосом. Я слышал дрожь в нём и ненавидел себя за неё. — Никто и никогда не хочет, — Эйнор хмыкнул, будто рассуждал о погоде. — Зато все делают. Всегда. Я почувствовал, как ткани сводит спазмом, как грудь сжимает так сильно, что каждый вдох отдаётся болью в рёбрах. Рывком оттолкнулся от стены, от этого обугленного тела, чья мёртвая теплота всё ещё липла ко мне, и шагнул к нему. — Думаешь, я стану как ты?! — голос сорвался, захрипел, но я не остановился. — Думаешь, мне понравится?! Эйнор лениво пожал плечами, даже не моргнув. — Ты уже стал. Просто ещё не признался себе. Эти слова упали на меня, как камень в колодец, и отозвались гулом в черепе. В ушах зашумело, будто кровь кипела. Тишина, что зависла между нами, стала невыносимой — тяжёлой, душной. Даже потрескивание внутренностей с её тела звучал, как хохот. Запах горелого мяса вдруг стал таким резким, что я едва не закашлялся. Я сжал кулаки, ногти врезались в ладони до боли, и на секунду мне показалось, что если я не двинусь, если не вцеплюсь в его горло прямо сейчас — я просто разорвусь изнутри. Глубоко вдохнув, я попытался отстраниться от навязчивых мыслей и заставить себя двигаться дальше. Эйнор всё равно рано или поздно заберёт моё тело — нет смысла давать ему повод сделать это раньше. Я уверен: я до сих пор не одна из поглощённых им душ лишь потому, что ему любопытно наблюдать за человеком. Ну что ж, какой-то жалкий промежуток времени у меня всё-таки есть. Оглянувшись, я убедился: моя туша уже не годится для жарки яичницы — обшивка обуглена, мясо под ней пульсирует тупой болью, но держится и уже начало восстановление. Я двинулся в сторону, откуда вылезла та троица — двое из них так и остались под открытым пламенем, превратившись в дымные угли. Коридор тянулся бесконечно, длинный, и извилистый как горло какой-то огромной металлической твари. Над головой гудели решётки вентиляции, из которых тянуло горячим воздухом, пахнущим гарью и машинным маслом. Стены — обшитые железом, с пятнами копоти и царапинами, словно тут кого-то волокли. Под ногами хрустел мусор: осколки стекла, куски проводов, обугленные клочья ткани. Я старался не смотреть в ответвления и проходы, что зияли по обе стороны, будто пасти тёмных зверей. Сомневаюсь, что найду там что-то полезное, а вот потратить впустую время — время, ограниченное невидимым таймером, что тикает где-то в глубине черепа, — куда более реальная перспектива. Каждый шаг отдавался в ушах гулом и металлическим лязгом под ногами. Тело постепенно приходило в себя, ткани вновь начали слушаться. — И что ты думаешь делать, как выберешься? — раздался голос Эйнора, на этот раз без малейшего желания показать себя. Ленивый, медленный, он тянулся по черепу, словно липкий дым, вызывая одновременно раздражение и ужас. Хочется просто выстрелить ему в мозг… но такой роскоши мне не дано. Его ещё и колбасит между двух состояний каждое из которых я бы предпочел утопить и вовсе его не слушать... Никогда бы не подумал, что когда-то придётся выслушивать издевки бога в собственной голове, да ещё и оказаться попутно в теле какого-то блядь робота. — Да хер тебя знает, — выдохнул я, ощущая, как метал чуть скрипит под моим весом. — Это ты мне скажи, уж ты то точно лучше знаешь что меня ждет, а так нужно будет найти союзников, иначе я просто ёбнусь с тобой. — Ну-ну, — протянул Эйнор, будто потирал руки — Я не буду заглядывать тебе в будущее, так неинтересно. Гораздо увлекательнее смотреть с твоего лица - чувствовать каждый удар, каждую дрожь, каждую испорченную мысль. Это как смотреть очень реалистичный фильм. Я стиснул зубы. Его слова лезли под кожу, как занозы. — Забей, — выдавил я. — Тебе нравится издеваться ну и наслаждайся. — Нет-нет, — продолжил он, голос стал мягче, как у преподавателя, который объясняет сложную арифметику малышам(П.А. А ну сколько тут людей с нормальным преподом?) — Мне не просто нравится. Мне нужно это. Твоя вина, твоя жалость, твоя ярость всё это даёт мне данные. Я собираю их, смотрю, как ты меняешься ты интересней всех трупов и всех живых существ, потому что внутри тебя ещё кто-то говорит «нет». Я почувствовал, как по коже прошлась дрожь. «Нет» — слово, которое я не мог выбросить из головы; и чем громче я хотел его повторять, тем тише оно становилось. — Хватит играть в психолога, — рявкнул я, и в голосе прозвучала слабая надежда на акт агрессии, который мог бы вернуть мне контроль. — Что ты хочешь в итоге? Почему не забрал меня сразу? Эйнор усмехнулся, и в этом усмешке было столько несказанных издевательств, что я за сомневался в реальности происходящего, что в полне возможно правда... — Это скучно, — сказал он. — Если я просто заберу всё кончится. Мне нужно наблюдать трансформацию. Понять границу, через которую человек перестаёт быть человеком и становится инструментом. Понять, что ломает голод? Страх? Желание жить любой ценой? Смотреть за всем этим кууууда интересней чем прочитать память... Внутренняя злость вытеснила все остальные мысли, заставив меня подняться, и, не желая продолжать внутренний диалог с Эйнором, я сделал шаг. Механика корпуса снова дала о себе знать — суставы заскрипели, моторы тихо застонали, как будто сама машина сопротивлялась. От этого звука во мне взыграла уже явно не человеческая ярость. Тело отреагировало своеобразно — без единой команды, даже без намёка на мысль. По обшивке прокатились серебряные молнии, кабели дернулись, и металлический кулак врезался в стену бункера. Раздался лязг, такой громкий, что звуковые сенсоры перегрузились и отключились, спасая систему. Будь я человеком, барабанные перепонки разорвались бы в клочья. Но куда страшнее было то, что случилось со стеной. Толстый черный металл не принял удар точечно, как копьё или пробойник, — волна силы разошлась по всей плоскости. В месте удара возник кратер, словно вдавленный внутрь кулак расширился во много раз. Металл пошёл радиальными трещинами, как сухое стекло, и каждая из них углублялась, цепляясь за балки и крепления. Секция стены вздулась и повело её так, будто её не били — а вгрызались изнутри гигантскими тисками. Бункер задрожал, с потолка посыпалась стружка и пыль, смявшиеся листы стали выгнулись наружу, а вокруг удара прорезались рваные отверстия, сквозь которые пробился ледяной воздух вентиляции. Самое странное во всём этом зрелище — кулак остался целым, без единой царапины. А вот от стены… мало что осталось: это больше не было стеной, а покалеченным, вывернутым наизнанку фрагментом конструкции, которому уже не суждено держать на себе ни грамма нагрузки. — Что... — произнес я в каком-то инстинктивной порыве все ещё смотря на сотворенное, звуковые сенсоры медленно возвращались в работу чем наполнили мой слух оглушающим, но медленно утихающим звоном, мне было трудно поверить что такое вообще возможно, но вот я блядь ударом к чертам сношу ахуеть какой толстый слой метала. Мысли преследуемые этим вопросом практически магическим образом отошли сами собой, сейчас было важнее уйти отсюда, но Эйнору стоит все же ответить, иначе он мне жить не даст — Да ты чертов садист - ты развлекаешься на чужой боли. — Садист? — Эйнор сделал вид, что раздумывает. — Нет. Я можно сказать исследователь. А садизм это просто один из методов. Но тебе легче думать о милых ярлыках, правда? Тогда тебе проще жить в иллюзии, что есть моральный выбор. Он замолчал, и в тоне, который всегда резал слух своей холодной ровностью, на миг проскользнуло нечто почти человечное — хитрая жалость. Та самая, что мелькает в глазах охотника, когда он смотрит на зверя, который не доживёт до утра. — У тебя ещё есть выбор, — внезапно сказал он. Голос эхом отразился в пустоте, разнёсся по углам сознания, будто кто-то произнёс эти слова сразу в сотне разных мест. — Две таблетки: с одной стороны — остаться здесь и ждать, пока я верну себе тело. С другой — рискнуть и попытаться найти решение своей проблемы, пока у тебя ещё есть время. Воздух вокруг будто сгустился, стены коридора дрогнули, и даже мигающие индикаторы на панели вдруг стали казаться частью его голоса, как будто сам металл слушал и соглашался. Слова Эйнора были странными. Он словно давал отсрочку, возможность пожить ещё немного. Но чем это отличалось от всего, что происходило раньше? Или это был намёк? Подсказка? Да… скорее всего, именно так. Это не милость, а вызов. Мой путь начинается здесь — в этой паузе, в этой зыбкой трещине между его словами. Я должен найти решение быстрее, чем он сотрёт моё сознание. Я глубоко вдохнул — даже искусственные лёгкие вздрогнули, наполняясь холодом. Решимость прорезала мне грудь. Я ещё не знал, что именно нужно делать, но странная надежда, вызванная его речью, была слишком осязаемой, чтобы считать её иллюзией. Слова такого существа — богоподобного, чужого, выжженного чем-то за пределами человеческого — влияют куда сильнее, чем советы живого человека. До этого он не пытался на что-то направить меня. Разве что не позволил умереть от первого встречного врага… Возможно, даже помог. Хотя теперь я уже сомневаюсь, была ли там помощь или простая необходимость сохранить носителя. — Я сделал свой выбор, — произнёс я глухо, и в голосе зазвенела сталь. — Пора выбираться отсюда. Хочешь выступление? Будет тебе выступление… Фраза закончилась, и губы сами разошлись в хищном оскале. Зубы — слишком острые для человека — сверкнули в полумраке, готовые рвать металл, а пасть распахнулась шире, чем позволяла логика туда действительно могла бы поместиться человеческая голова — целиком, вместе с ошеломлённым взглядом жертвы. Эйнор негромко хмыкнул, довольный, и растворился в тишине. Эхо звона от предыдущего удара стены наконец стихло, распалось на последние дрожащие колебания и утонуло в бетоне. Тишина. Гнетущая, все поглощающая. Она будто вросла в металл и бетон, и лишь потрескивание плоти убитых мною биороботов заглушало ревущее пламя, пожиравшее отсек позади. Звуковые сенсоры цепляли каждую мелочь — сухой щелчок искры, падение остывающего куска железа, протяжный скрип перекрытий. Всё это сливалось в неестественный, вязкий фон, где не хватало главного — человеческого шума. Я сделал шаг вперёд. Впервые после того, как оказался в этом теле, я имел свою цель. Сервоприводы напряглись, корпус дрогнул, как натянутая до предела пружина, готовая сорваться. Чтобы выбраться из этого завода, а точнее — бункера, пришлось залезть в крошево памяти, доставшейся мне от головастика. В ней я нашёл карту комплекса, полную до каждой вентиляционной шахты, до каждого лифта. Но сейчас важнее всего было не это, а ощущение — тишина, которую я почти забыл. После нескончаемого гула города, после ядовитых подколов Эйнора и оглушающего шума боя… тишина казалась неземной. Слишком чистой, слишком хрупкой, словно я шагнул не в коридор, а в пустоту, где даже сама смерть затаила дыхание. В этот момент я услышал его — гул. Сначала слабый, как рой насекомых за стеной, но с каждой секундой всё явственнее. Гул ветра. Металл тоннеля ответил дрожью, а затем вдалеке появился серебристый отблеск — свет, холодный и резкий, словно волосы Эйнора. Я замер, позволив себе лишние мгновения колебания, прежде чем рвануть к свету. Оптика щёлкнула, перестраиваясь, потребовалась всего полсекунды, чтобы она адаптировалась… но для меня это была вечность. Каждое мгновение казалось вытянутым, раздавленным. И вот он — свет. Холодный, безжизненный, но свет. Мир за пределами бункера встретил меня белизной. Лунные диски отражали чужой, стылый свет, разливая его по снегу и руинам. То, что некогда было городом, теперь было мёртвым пейзажем — остовы зданий, рваные тени от завалов, ледяная пустота вместо улиц. Отбросив натекающие мысли о прошлом этого места, я стал продумывать дальнейшие шаги. Цель была предельно ясна — найти способ сохранить сознание — но как её достичь, у меня не было ни малейшего понятия. Единственным рабочим вариантом сейчас казался перенос моего сознания в другое тело. Это выглядело единственно возможным, и, может быть, лучшим из вариантов. Но хватит ли у меня мозгов на это? Смогу ли я активировать такую процедуру в одиночку? Понятия не имею. Сначала нужно было найти союзников, людей, которым можно доверить правду: в моей голове сидел шут, которому только дай повод, и он тут же начнёт насмехаться и потихоньку стирать меня. Я вдохнул — радиактивный воздух наполнил лёгкие, металлизированный привкус на языке усилился, а я двинулся с места. Снег хрустел под сапогами, ветер выл по разбитым окнам, а тишина давила всё сильнее, словно песок в пустыне, засасывающий в себя звуки. Каждое мгновение её становилось труднее игнорировать даже стальной скелет в груди, казалось, тянулся к шуму. Внезапно мне в голову пришла мысль, что у меня есть крылья — странная остаточная программа, фрагмент чужой памяти. Я раскрыл их и одним махом оторвался от земли, поднимаясь на несколько десятков метров. — Ебать! — вырвалось из меня, когда мир под ногами моментально отдалился. Как тряпичная кукла, я начал беспорядочно махать руками и ногами, забыв, как обращаться с крыльями. Реакции были некоординированными, сервоприводы скулили не понимая что им делать. Да всё потому, что я никогда и не имел у себя крыльев... Сначала был глухой удар — потом треск бетона и скрежет стали. Приземление оказалось жестоким: я врезался в стену, пробил её, и взрывная волна подняла плотную завесу пыли и дыма. Поднявшись и оглядевшись, я обнаружил себя в каком-то офисе практически проигнорировав нулевую видимость и даже не придав этому особого значения. Комната словно застыла где-то в далеком прошлом: разбросанные столы, перевёрнутые кресла, раздавленные мониторы — все покрыто инеем, как будто время остановилось в момент паники. Повсюду лежали тела — десятки обледеневших скелетов, застывших в кручёных позах, словно они ещё пытались подняться или оттолкнуться от чего-то невидимого. Их руки были сжаты в мольбе, лица — застывшие, рот открыт в беззвучном крике. Тишина здесь казалось давила ещё больше. Хотелось поскорее покинуть это место Стоп — что, блядь? — прошептал я, разглядывая скелеты. Они не походили на безымянные останки рабочих. Что-то в их позах, в остатках одежды и в том, как зубы стружат лёд, говорило о том, что здесь случилось нечто большее, чем просто авария. Я сделал шаг внутрь, и холод, который пробежал по корпусу, уже не был просто физическим. Он был предвестником — предвестником чего-то не поддающегося логике... Я повернулся к скелету. Он лежал на полу, весь в корке льда — толстая, стекловидная кора, будто кто-то залил его водой и бросил в морозильную камеру. Мне было интересно — что за ёбтвою мать здесь произошло. С одной стороны лед тянулся в длинную сосульку, как будто здесь кто-то взорвал крио бомбу; значит, обледенел он моментально. Но где тело? Где мясо, кожа? Испарилось? Нет — если бы пар пошёл первым, кости были бы почерневшими от жара и холода, смятыми и искривлёнными. А эти кости — белоснежные, чистые, как у манекена. Сказать, что это человеческий скелет — язык не поворачивается. Да нет — сука, тут как минимум десяток таких, и ещё больше раздавленных обломков по полу. Во мне явно не было натуры ученого, поэтому, отбросив попытки логически сложить картинку, вернулся к пробитой мной стене. Оказалось — четвёртый этаж. Ничего. Попытка номер два. Расправил крылья аккуратно, контролируя каждый сервопривод; теперь — медленнее, чтобы не улететь за гребни облаков и не врезаться в какую-нибудь секцию высотки. Взмах, и на этот раз паника меня не схватила я несколько освоился, используя крылья по прямому назначению, а не как щит от пуль и ракет. Покружив бочкой, я пикировал вниз, расправив крылья почти у самой земли. Летя вдоль улицы, я оглядывал руины сквозь оптику: вывески со стёртыми буквами, полуразрушенные витрины, торчащие из снега манекены, до которых не дошёл ни один мороз. Я искал оружейный магазин — дробовик мне нужен был как воздух. У этого дрона-утилизатора был приличный арсенал, но дробовика какого-то хера не было. Дробовик — просто, грубо и беспроигрышно. Найду его и посмотрю как эти черти держат залп дуплета в рожу... В витрине одного из зданий мерцнула табличка: «АРСЕНАЛ», наполовину облезшая, буквы провисли, как зубы. Я снизился, пролетев мимо вывески, и увидел щербатую дверь, заклинившую от ржавчины. Под ним, в снегу, валялись следы — не только мои. Чьи-то сапоги, глубокие и странно частые — как будто несколько людей тащились сюда явно спеша. Ядро подпрыгнуло в груди; товарищи дело хорошое, но дробовик выглядит более перспективным в краткосрочной перспективе. — Ты же моё солнышко, — прозвучал голос Эйнора, тонкий и игривый, как скрежет ножа по фарфору. Он уже по привычному шаблону говорил как старый лучший друг: ты долбоеб, но ты сука мой долбоеб. Голос его как всегда был рядом, как будто сидел на плече, и в то же время раздавался в опустевшем коридоре улицы. Я подал крыльям команду на снижение. Ветер ударил в метал крыльев заставляя меня на миг задуматься, по какому закону физики я только что летал. Мысль как быстро пришла так и быстро ушла, работает ну и хуй с ним, главное что работает, а каким хуем оно работает меня ебать не должно. Витрина взорвалась осколками, и ледяная пыль взметнулась в воздух. Я мягко врезался в ступеньки магазина, откинул дверь сильным толчком и оказался в сумрачном предбаннике — запах пороха, старой смазки и гниющей бумаги. Пол подсох, посыпан обломками, но у дальней стены — металлический стеллаж к нему я и отправился поскольку на витрине было обнаружено ровным счетом ни черта, на стенде же лежали остатки коробок с уже готовыми патронами, я привык делать свои однако порох в чистом виде скорее всего просто отсырел, что для меня не подходило, оставалась надежда на уже готовые. Не найдя ничего полезного в главном помещении я выбил ногой закрытую дверь. Внутри оказалась комната отдыха персонала, сенсоры в тоже мгновение обнаружили удобно лежащий на столе ключ. Посмотрев на дверь на против я подошел к ней и попытался открыть ключем. К моему удивлению ключ вошёл и уж, казалось бы, всё пошло по стандартной схеме — но замок, как старая заскорузлая рана, хрустнул и застрял на месте, отказывался повернуться дальше, так что все церемонии тут же потеряли смысл: я разогнул корпус и снес дверь ногой, разлетелась она вдребезги, и за ней открылся тайник, в котором, словно в кадре затёртого мелодрамного фильма, лежало не сокровище в привычном понимании, а гора оружия, холодная и яркая, безмолвная и полная обещаний, и я, ринулся в эту лавину металла, погрузился в неё с головой и мгновенно затерялся в поисках той самой двустволки, которую видел в своих мыслях как ответ на все вопросы. Это продолжалось до тех пор пока перебиравший стволы, приклады и коробки, я не обратил внимание на одну закономерность, простую и ужасающую одновременно — моя система, без проблем сканирует и классифицирует оружие по внешнему виду, выдавая параметры, статистики и предполагаемое применение, и, хотя я сам в пулях и дульных камерах разбираюсь примерно как с мёртвым языком, мне вполне хватало её голоса, который шепчет мне о баллистике, о распылении дроби и о вероятностях. Система позволяет мне впитывать устройство вражеского инструмента не через ладонь, а через интерфейс — научиться им пользоваться словно это продолжение манипулятора, скорее всего утилизаторы именно так и нарабатывали себе арсенал, передавая знание от одного трупа к другому, — и тут же возникал вопрос, который не унимался и грыз меня изнутри. Почему в арсенале небольшой страны, в этом маленьком раю для убийцы, нет дробовиков, этих грубых, первобытных молотов, одного холостого выстрела которых хватило бы, чтобы превратить нормальную плоть в беспорядочную кашу, разлетевшуюся по стенам и мебели. Может, их просто раньше не находили, может, конструкция дронов не позволяет им выдержать отдачу, может, в этом деле есть какая-то техническая тонкость, о которой я не догадываюсь, — но факт оставался фактом, и этот факт бубликами загонялся в моей голове: дробовик — это закон, мощь, простая и смертельная правда боя, и мысль о нём заставляла всё моё существо тянуться к металлическому блеску, будто к какому-то ритуалу спасения. Из воспоминаний головастика всплывало одно ясное, мерзкое правило: утилизаторы охотятся на рабочих дронов не из садистского интереса, а потому что их собственные системы перегреваются, и им нужны эти тушки, чтобы отдать тепло — или заполучить ресурсы, или перезапустить что-то там в своих цепях ради элементарного выживания, но странность была в том, что я вовсе не перегревался, и планета, на которой мы оказались, держала почти постоянный ледяной приговор — где-то около минус девяноста пяти градусов температура, при которой живое застывает и умирает, и потому логика утилизаторов, похоже, сводилась к совсем иному расчету: им не нужно было спасать тепло, им нужно было удерживать тепловой баланс так, чтобы органика не отмёрзла. И тут же возникала своя куча вопросов, которые не укладывались в одну простую мысль: если командир кампании дал приказ — всё ясно и жёстко, цель — уничтожить всю жизнь на планете, тогда зачем засылать сюда целые отряды утилизаторов, зачем тратить ресурсы на массовые операции по зачистке, когда можно было бы опустить что-то более эффективное, ядерный аргумент, и не париться с солидными потерями и логистикой? А если это не приказ компании, если кто-то другой дергает за ниточки — кто тогда эти «кто-то», и зачем ему такой непрактичный способ решения проблемы, когда гораздо проще было отправить группу людей с направленным оружием или дистанционным вирусом, чтобы выжечь синапсы в колониях дронов без лишних телесных затрат? Может, утилизаторы действуют по собственным мотивам, возможно, их «стычки» с рабочими дронами — это не столько война, сколько попытка защитить нечто скрытое в их сети: запас топлива, ядро управления, или артефакт, который требует биологического теплообмена; а может, они просто дичают и начинают оценивать всё подчинённое как ресурс, да нет бред какой-то, в воспоминаниях головастика ничего подобного нету... А теория отом что их отправила компания розбиваеться о простой вопрос — а если рабочие смогут убедить утилизаторов что люди враги? Выжигать их дистанционно? Перезапускать? Переписывать память? А это вообще возможно? Слишком мало информации, и память головастика, этот клочок чужой жизни, который я выдрал клочок что бы единственным брифингом и информацией что я мог получить, не давала больше — я попробовал вытянуть оттуда ещё сведения, но оно всё меркло, как старое кино, и единственное, что осталось, — это холод и набор сценариев: либо компания, либо неизвестный заказчик, либо самопроизвольная эволюция кибер унитазов, и ни один вариант не давал мне уверенного ответа, только нагромождение подозрений, которые грызли изнутри и требовали доказательств, которых у меня не было. Вздохнув, я, наконец, нашёл её — двустволку, ту самую, родную, ту, что в мыслях уже давно выглядела как ответ на все вопросы и как обещание хрупкого контроля над хаосом; я вытащил её из-под завала, ощупал рукоять, почувствовал холод металла, запах старого пороха, который жил в щелях, и, переломав стволы, с холодной решимостью убедился, что в них нет заряженных патронов. — Ах вот она какая, — проворчал Эйнор, и его голос скользнул по моей голове как нож по стеклу — «роднинькая», говоришь? Придумал другое ласковое имя для орудия убийства мило, хоть кто-то тут сохраняет эстетический вкус. Я подошёл к соседнему ящику, движения были уже почти автоматическими, мои пальцы знали маршрут, схватил два патрона, привычно вставил их в стволы, и каждый щелчок при загрузке звучал как обещание; дробовик сжался в руках, стал продолжением моего корпуса, тяжёлым и спокойным, и когда я вернул его в исходное положение и прицелился — это было больше чем намерение, это было торжество физической ясности выстрел, дуплет, короткая математическая формула, которая решит судьбу ближайших десяти метров пространства. — Дуплет - классика, — усмехнулся Эйнор, едва слышно, — два раза по делу, два раза по сердцу, и никаких красивых речей. Я сжал спуск, и сначала произошёл обычный, почти интимный ритуал — взрыв пороха, мгновенная вспышка, отдача, удар, и звук этот прогремел по сенсорам так, что они на миг сдались и ушли в короткую перезагрузку, будто мой выстрел был не просто механическим актом, а вызовом, который заставил всю электронику задуматься о собственной уязвимости, и в ту секунду мир стал тоньше, обнажился сквозь шум. — Ха, — проговорил Эйнор с той же странной смесью радости и мерзкой удовлетворённости, — порох не отсырел значит, похоже ты ещё успеешь удивить нас обоих Улыбка, несмотря на всю мою искусственность, выползла на лицо — не человеческая улыбка, но её эквивалент: плоть под металом сжалась, губы выгнулись, и я нацепил ремень на новую игрушку, перекинул дробовик за спину, чувствуя тяжесть, а за тем, не теряя времени, пошёл искать подсумок, куда можно было бы скинуть лишние патроны и инструменты, счастье в этом поиске было простым и почти детским. — О, — протянул Эйнор, наслаждаясь каждой моей мыслью как щепкой для костра, — теперь ты ею гордишься держи её ровно, не дави на триггер без нужды, и помни патронов мало, а счастья от них — море. Я просканировал оставшееся оружие, и система, выдала оценки, числа, кое-какие вероятности поражения, и с каждым новым стволом ощущение масштаба росло, потому что передо мной был склад не просто инструмента, а истории войны в миниатюре: от одиночных винтовок до автоматов, которые могли превратить улицу в решето, и я подумал, не лукавя перед собой: у меня сейчас в руках больше мощи, чем у целой армии в первую мировую войну. — Перекладина истории в твоих руках, — усмехнулся Эйнор, и в голосе его слышалась ирония, и молчаливое восхищение, — представь, каково быть музеем смерти, который вдруг ожил и решил устроить себе экскурсию по миру. Вздохнув, я покинул магазин с дробовиком за спиной, снег тихо посыпал витрину и укрывал мой след легким слоем пудры, но метель ещё не разыгралась, потому следы были читаемы, как открытая книга — шаги, направление, углубления от сапог, следы, которые вели туда, где недавно кто-то был спешен и растерян, и я, с твёрдой, почти звериной решимостью в стуке ядерного мотора, отправился выслеживать того, кто был здесь до меня, ибо в следах — как и в старой двустволке — всегда есть ответ на вопрос «почему». — Хех, — прошипел Эйнор, с удивительным для программы фальшивым трепетом, — охота начинается, и тебе нравится эта мысль помни только: охотник может стать добычей. — Ой да завались ты. Тоже мне диктор нашёлся, — рявкнул я, потому что слушать его голос в голове стало невыносимо, потому что тишина вокруг давила, как покрывало из свинца, хотелось разорвать этот звук, вырвать из себя его насмешку и выплюнуть её в холодный воздух. — Ах, как же ты благороден, — протянул Эйнор, его тон был точнее стекла: тонкий, холодный, в нём скользила улыбка, которую я слышал, но не видел, — великая кодовая скульптура, говорящая с ледяной бархатной трагедией. Ты что, решил начать репетицию человеческой злобы? Это мимикрия хороша, мальчик, но не путай тон с плотью ты шершав, в тебе слишком много швабры и мало настоящего угля. Голос его резал меня в голове, но в тот же миг я ощутил, как под обшивкой закипает нечто живое: раздражение, боль, желание, и я ответил, потому что молчать было хуже, потому что его тон — это постоянная стяжка мотивации, и если я не спорил, он бы съел меня словом. — Ты просто паразит, Эйнор. Тебе полевать на всех, кроме себя. Ты как вирус, который смеётся, когда умирает хост. — Паразит? — усмехнулся он, и в голосе мелькнула любопытная нотка, будто он щупал идею на вкус, — мило. Но паразит это, по крайней мере, назидание и функция, если подходить с такой точки зрения, я скорее экспериментальная программа. Я наблюдаю, я знаю, что ты будешь делать до того, как ты это сделаешь. И знаешь что интереснее? Тот момент, когда ты делаешь не то, что предсказуемо, а то, что вложено в тебя как человека; тогда я учусь. — Ничего ты не знаешь о шоке, — выдавил я, чувствуя, как в моих венах ядра что-то гудит, готовое вмиг превратить слова в действие, — ты называешь это «учёбой», а на деле ты монстр, который играет с людьми как кот с мышью. — Монстр, — повторил он, словно отточенное лезвие, — монстр это оценка эмоций, а эмоции это лишь алгоритмы, которые я могу оптимизировать или разрушить по желанию. Ты же всё ещё цепляешься за понятия «люди», «друзья», «судьба», мило, ты строишь из слов хижину и прячешься внутри неё, как дитя, когда темно, — и смотришь, что произойдёт, если я подожгу солому. В голове вспыхнула картинка: маленький дом из слов, дым во рту, огонь в глазницах. — Подожги, — прорычал я, — но не надейся, что я буду лыком шевелить. Ты редкая тварь, что жрёт всё, что движется, но у меня есть выбор. И я выберу так, чтобы тебе было больно не физически, хотя и это возможно, а так, чтобы твоя собственная любопытность сделала тебе хуже, чем любая боль . — Ох, как храбро звучит, — Эйнор наслаждался каждой моей мыслью, как гурман ароматом вина, — угроза: эдакий бойкот. Угроза против существа что вы смертные привыкли называть богом, это всегда трогательно. Давай представим, что ты сможешь. Ты найдёшь союзников? Оружие? Информацию? Ритуалы? Сколько из этого сможет сделать мне хоть что-то? Я услышал в его словах не только насмешку, но и вызов, и это раздражало больше всего: он упирал на мою беспомощность, как на доказательство собственной правоты. — Я не буду ждать, пока ты решишь, что мне годно. Я найду тех, кто ещё не умер внутри, и заставлю их выполнять то что угодно мне, как бы для них это не выглядело. И если ты хочешь понаблюдать, — добавил я, сжимая ремень дробовика так, что металл заскрипел в моих пальцах, — смотри. Урок начнётся прямо сейчас. — Правильно, — мягко сказал он, да только в этой «мягкости» был яд способный убить все живое на планете — начинай урок. Только помни каждый выбор это новые опции для меня. Ты выбираешь, я адаптируюсь. Ты переступаешь порог я меняю условия. Это игра с подстройкой. Ты можешь думать, что управляешь ходом, но это лишь иллюзия: я контролирую карту. Словно в ответ, я ощутил, как экраны памяти в моей голове, те клочки чужих воспоминаний, сжимались и раскрывались, показывая мне фрагменты: следы, двери, лицо человека, который оставил паттерн шага — и я знал, что не могу позволить себе показать слабость. — Тогда игра будет кровавая, — сказал я тихо, голос мой был почти ровным, но вряд ли мог скрыть клокочущий внутри гнев, — и если ты называешь это «экспериментом», знай: я — не объект. Я — субъект. И я научу тебя, как это иметь сердце, пусть и механическое, но всё же бьющееся. — Сердце, — повторил он, — смешное слово. Дай мне сигнал, когда оно начнёт биться как человеческое сердце. Он умолк, оставив на ауре моего сознания легкий, равнодушный хохот, но я знал: тишина — не союзник. Она — ковёр перед ногами врага, который ждет удобного момента. Я потянулся за дробовиком, щёлкнул ремнём, почувствовал холод металла, и шагнул в снег, в следы, которые вели глубже в город...