Глава 16. Игра в судьбу

      Золотистые солнечные лучи, пробиваясь сквозь ажурные ставни, и танцевали на складках голубого шелка, словно живые. Эрин кружилась перед зеркалом, то приседая, то вставая на цыпочки, наблюдая, как переливается ткань ее ханбока.       — Чунян, какое лучше? — она указала на два чогори в руках служанки: одно — нежно-жемчужного оттенка с вышитыми цветами, другое — лазурное с серебряными узорами.       Служанка кивнула на жемчужное и густо покраснела, как будто от ее выбора зависело настроение ее госпожи.       — Тогда надену его. — Объявила Эрин, подхватывая свои длинные волосы и демонстрируя шею. — Хочу быть самой красивой на празднике.       Чунян, сдерживая улыбку, кивнула.       — Вы и так самая красивая, госпожа. Не одна девушка в Ханяне не сравнится с вами.       Она отложила чогори и подала Эрин резную шкатулку с украшениями. Дерево, полированное годами, блестело, как будто только что покрытое лаком. Эрин открыла крышку, и взору предстали сокровища: серьги с сапфирами, нефритовые подвески, золотые гребни…       — Ой! — Чунян невольно ахнула, увидев серьги с крупными жемчужинами. — Какие красивые… — прошептала служанка, осторожно касаясь пальцем одной из серег.       Эрин улыбнулась, наблюдая за восхищением Чунян.       — Нравятся? — Эрин покусилась на служанку, которая тут же закивала.       Жемчужина, подхваченная лучами заката, вспыхнула розоватым светом. Эрин замерла, глядя на переливы перламутра, словно видя в них отражение давно ушедших дней.       — Они принадлежали моей прабабушке, — её голос неожиданно смягчился. — Затем в них выходила замуж бабушка, а потом они попали к моей тете благородной супруге Хван, жене самого короле Теджона       Она покосилась на зеркало, разглядывая свое отражение.       — А теперь они мои, — закончила Эрин, и в ее голосе прозвучала не только гордость, но и что-то тяжелое, словно эти серьги были не просто украшением, а символом чего-то большего. Чунян затаила дыхание. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом шелка от юбки Эрин.       — Значит, они… приносили вашей семье удачу?       Эрин усмехнулась, но в её глазах не было веселья. Она покачала головой.       Жемчужины, еще недавно переливавшиеся теплым светом, теперь казались ей холодными, почти ледяными.       — Может, все из-за них? — Прошептала она, глядя на свое отражение. — Может, неудачи женщин в моей семье — из-за этих проклятых серег?       В памяти всплыли истории, которые она слышала с детства.       Ее прабабушка, носившая эти жемчуга, умерла в родах. Бабушка, надевшая их в день свадьбы, овдовела через год. Тетя, благородная супруга Хван, погибла в дворцовом перевороте, потеряв единственного сына.       А теперь она. И Сан, который, она точно знала, даже не смотрит в ее сторону.       — Чунян, — резко обернулась Эрин, протягивая серьги служанке. — Убери их.       Девушка осторожно взяла драгоценности, широко раскрыв глаза.       — Госпожа… вы хотите, чтобы я …?       — Нет. — Эрин стиснула зубы. — Я не могу их выбросить… отец будет против. Но убери их как можно дальше. Чтобы я их не видела.       Чунян кивнула, но в ее взгляде читался немой вопрос.       — Вы… верите, что они приносят несчастья?       Эрин не ответила.       Вместо этого её губы растянулись в загадочной улыбке, и она медленно отвернулась, будто его последние слова были всего лишь фоновым шумом.       — Как тебе эти? — её голос внезапно зазвучал легко, словно и не было только что тяжёлого разговора о проклятиях поколений.       Она поднесла к ушам серьги в виде хрупких голубых капель — ляпис-лазурь, оправленная в тончайшее серебро. Камни переливались в свете, напоминая утреннее небо после дождя. Чунян, ещё секунду назад напряжённо сжимавшая шкатулку с роковыми жемчугами, невольно расслабилась и улыбнулась в ответ.       — Они прекрасны, госпожа. Как капли весеннего дождя.       Эрин повертела головой, наблюдая, как серьги играют светом.       — Тогда надену их. — Её пальцы скользнули по холодным камням, будто проверяя, не обожгут ли они кожу. — Они… лёгкие.       Последнее слово повисло в воздухе намёком. Лёгкие — в отличие от тех жемчугов, что давили на неё грузом поколений.       Генерал Хван застыл в дверном проеме, его тень легла на рассыпанные по полу украшения. В строгих чертах командира, обычно непроницаемых как стальная маска, вдруг появилась трещина — уголки глаз смягчились при виде дочери, сидящей среди шелков и жемчугов как драгоценность в ларце.       — Мой лунный цветочек, — голос, привыкший отдавать приказы, сейчас звучал как теплый мед, — неужели ты решила затмить собой все фонари города?       Эрин подняла глаза на отца и засияла, как солнце. Она вскочила, забыв о приличиях, и крутанулась перед отцом, заставляя шелка играть голубыми переливами.       — Па-а-ап, — протянула она, хватая его за рукав доспехов. — Сегодня же праздник фонарей!       Генерал сделал вид, что вспоминает, постучав пальцем по эфесу меча, стальные пластины на его рукавах, тут же звякнули.       — Ах да, — он притворно хлопнул себя по лбу, — эти ваши девичьи шалости с фонариками…       Но когда его рука опустилась к поясу, в движении не было ни капли небрежности. Он достал монеты, из кошеля, они сверкнули в воздухе дугой, прежде чем исчезнуть в рукаве дочери.       — Возьми. Купишь себе сладостей. — Он потрепал ее по щеке, грубые пальцы едва касались нежной кожи, дочери.       Чунян поспешно опустила глаза, но не успела скрыть улыбку.       — Пойдете с Сонхва? — невинно спросил генерал.       Эрин похолодела. Сонхва. Имя прозвучало как удар колокола. Она вспомнила их последнюю встречу — его ледяной взгляд, и обидные слова. Они так и не поговорили после той их стычки в лесу.       — Ну… он тоже там будет, — пробормотала она, теребя край чогори. Она почти не соврала.       Офицеры военного ведомства в любом случае будут патрулировать улицы в праздник.       Генерал кивнул, в его глазах плавала непрошенная нежность. Он провел рукой по ее волосам, поправляя украшение — так же, как когда-то поправлял чепчик маленькой Эрин.       — Ждем письма от его деда. Как только оно придет — назначу дату свадьбы.       Он наклонился ближе, и в его голосе появились несвойственные нотки тревоги:       — Нужно поторопиться, пока Его величество не объявил запрет на браки.       Хенджин задержал взгляд на дочери, его пальцы невольно поправили пояс с фамильным мечом. В свете заходящих лучей солнца, её большие глаза, обрамлённые длинными ресницами, казались ещё беззащитнее.       — Сегодня мне снова нужно будет уехать. Теперь проверяем границы чаще, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Скажешь слугам, чтобы приготовили для вас ужин как вернётесь с прогулки.       Эрин кивнула и ослепительно улыбнулась — той самой улыбкой, которую берегла для редких моментов, когда отец бывал не генералом, а просто папой.       — Обязательно. А ты… будь осторожен, — она сделала шаг вперёд и поправила складки его военного ханбока.       Хенджин замер, затем резко кивнул и вышел, не оборачиваясь. Его доспехи звякнули на пороге, будто прощальный колокольчик.       Чунян, стоявшая у двери, осторожно кашлянула:       — Госпожа… — служанка переминалась с ноги на ногу, ее пальцы нервно теребили край фартука. — А что если ваш отец узнает, что вы идет на праздник не с господином Сонхва, а с принцем?       Эрин ещё секунду смотрела на пустой дверной проём, а потом резко развернулась к зеркалу:       — Тогда пусть узнает, — её голос прозвучал резко, как удар веера по мрамору. — Пусть весь Ханян узнает, что я иду с наследным принцем. Слухи про меня и Сана никого не удивят.       — Но господин Сонхва… ваш жених… — служанка едва слышно прошептала.       Эрин замерла. Её пальцы неожиданно мягко коснулись голубых серёг — этих «капель неба», что теперь заменяли родовые жемчуга.       — Сонхва — меч отца. Прекрасный, острый… и не мой. — Она повернулась, и шёлк ханбока зашелестел, как змеиная кожа. — А Сан…       Губы её дрогнули. Вспомнилось, как принц Минги упоминал, что Сан нёс на руках переодетую девчонку. Как защищал её от Юнхо.       — Сан хотя бы смотрит на меня. Даже если это и не влюблённость.       За окном ударил гонг, возвещая начало празднества. Чунян потянулась к шкатулке с брошенными жемчугами, но Эрин резко остановила её:       — Не трожь. Пусть лежат там, где их оставили.       Она сделала последний шаг к двери, и голубые капли у её ушей затанцевали, поймав свет.       — А теперь пойдём. Пора показать, кто на самом деле должен стоять рядом с наследным принцем.       Ворота поместья захлопнулись за её спиной с глухим стуком, словно отрезая прошлое. Эрин вдохнула полной грудью — воздух пах дымом дальних печей, горьковатой полынью, что росла у дороги и жженым сахаром. Свобода.       Она намеренно оставила Чунян дома. Без трепещущей служанки, без шёпота «госпожа, может не стоит?», без этих вечно испуганных глаз. Сегодня ей не нужны были свидетели. Не нужны были осторожные взгляды и осуждающие шёпоты — но не потому, что боялась их.       Она привыкла, что её обсуждают.       Эрин шла по главной улице, будто плыла — её голубой ханбок переливался в лучах заката, а синие капли на ушах ловили последние отсветы солнца. Она знала, что красива. Знала по тому, как замирали торговцы, когда она проходила мимо их лавок. По тому, как юноши внезапно начинали горячо спорить о чём-то незначительном, лишь бы она обернулась. По тому, как девушки тут же принимались шептаться, бросая на неё завистливые взгляды.       «Дочка генерала расцветает всё больше…»— донёсся до неё обрывок фразы.       Эрин лишь слегка приподняла подбородок, позволяя ветру поиграть с лентами в её волосах. Она не ускоряла шаг, не опускала глаз — шла с той грацией, которой обучал ее с детства отец: «Ты — Хван. Твой взгляд должен заставлять людей вспоминать, кто здесь благородная кровь».       И она помнила.       Даже когда шёпот становился громче.       Даже когда чей-то смешок резал воздух.       Она лишь улыбалась — холодно, словно лезвие, прижатое к горлу. Пусть шепчутся. Пусть завидуют.       Когда она подошла к воротам Сонгюнгвана, оттуда как раз выходили студенты окончившие обучение на сегодня. Их шумные разговоры стихли на мгновение, но затем возобновились с новой силой.       — Госпожа Хван! — Чон Ирхан, высокий юноша с вечной ухмылкой, выступил вперед, загораживая ей дорогу. — Какая честь! Неужто ваше любопытство к наукам пересилило тягу к зеркалам?       Эрин остановилась. Медленно. Как хищница, решающая, стоит ли тратить когти на мышь.       — Господин, Чон, — её голос звучал сладко, словно сироп, под которым скрывался яд. — Если бы вы учили конфуцианские каноны так же усердно, как пошлые шутки, ваш отец, наверное, уже получил бы повышение.       Студенты вокруг захихикали, кто-то даже ударил его по плечу.       Следом из ворот университета под громкие споры вышли Сан и Хонджун. Сан жестикулировал, забыв о придворных манерах, точно тот самый мальчишка, что когда-то воровал для неё персики из королевского сада.       Эрин стояла неподвижно, когда их голоса донеслись до неё.       — Смотри-ка, Сан…       Она узнала эту интонацию — Хонджун который словно готовился к очередной язвительной шутке. Его шаги приближались, но Эрин не поворачивалась.       — У нашего щеголя прорезался голос. А ведь он только что мямлил что-то нечленораздельное учителю…       — Такое бывает. Когда туго с манерами. — Лениво протянул Сан.       Он опустил руку на плечо Ирхана с такой непринужденностью, будто не наследный принц одергивал наглеца, а старший брат прерывал детскую шалость.       — Как дела? — Взгляд скользнул по Ирхану, будто оценивая степень неприятности, которую тот доставил.       — Я же говорил, что тебе небезопасно ходить одной. Сразу начинают цепляться какие-то мухи.       Эрин улыбнулась. Широко и слишком ярко.       — Да? Я не заметила.       Сан скользнул взглядом по юноше и фыркнул, даже не удостоил его ответом.       Хонджун зыркнул в сторону паренька и тот развернувшись что-то пробубнил себе под нос и скрылся в толпе.       — Он тебя доставал? — Вопрос прозвучал формально, будто обязанность, а не искреннее беспокойство.       Эрин сделала лёгкое движение веером, отгоняя несуществующую мошку.       — Да нет, — её голос звенел, как стеклянные бусины, — Пытался щеголять, но вы появились слишком рано. Я даже не успела дослушать, что он хотел.       Хонджун фыркнул, перебрасывая сумку с книгами на другое плечо:       — Да? — Его брови поползли вверх с преувеличенным интересом, — Я могу вернуть его, и вы поговорите.       Он уже сделал шаг к удаляющемуся Ирхану, играя в эту игру — игру, в которой все трое знали правила, но делали вид, что нет.       Эрин резко захлопнула веер.       — Ну, уж нет, — её фырканье прозвучало почти по-детски, но глаза оставались холодными, — Мне хватает одного болтуна в своём окружении.       Она бросила взгляд на Хонджуна, давая понять, что шутка закрыта.       Из-за спины Сана, словно призрак, появилась Аён.       Она прошла мимо них, опустив глаза, и сделала глубокий поклон Эрин — слишком правильный, слишком подобострастный.       Эрин почувствовала, как жемчужина в её кармане впивается в ладонь.       — Ты всё ещё обманываешь преподавателей? — Удивилась Эрин, рассматривая мужской ханбок девушки.       Аён вздрогнула, её пальцы судорожно сжали край рукава.       — Простите, госпожа…       — Эрин! — Сан резко шагнул между ними, его плечо заслонило Аён, как щит. Голос, обычно спокойный, теперь звенел, как обнажённый клинок. — Мы же договорились, что ты дашь ей шанс найти брата.       Эрин медленно подняла подбородок. В её глазах — ни тени раскаяния, только холодное любопытство, будто она наблюдала за муравьями под стеклом.       — Я помню.       Два слова. Два маленьких кинжала.       Хонджун, почуяв угрозу, ловко вклинился в разговор:       — Куда-то собрались? — Его взгляд скользнул по нарядному ханбоку Эрин, по тщательно уложенным волосам, по жемчугам, перехватывающим причёску. — Выглядишь так, будто собираешься затмить саму королеву.       Сан провёл рукой по затылку.       — Я обещал сводить Эрин на праздник фонарей. Пока окончательно не завалился делами наследного принца.       Его взгляд скользнул к Аён — быстрый и будто бы виноватый.       Девушка тут же сделала шаг назад, готовая раствориться в толпе студентов, но внезапно Сан окликнул ее.       — Аён, — в его голосе было что-то тёплое, человеческое, не присущее наследному принцу. — Пошли с нами, если всё равно ничем не занята.       Хонджун резко закашлялся, будто подавился собственным языком.       Эрин резко вдохнула.       Воздух обжёг лёгкие, как зимний ветер. Ногти впились в ладони — ровно настолько, чтобы боль заглушила другое, более острое чувство.       — Нет.       Одно слово. Твёрдое, как лёд.       Щёки Эрин вспыхнули румянцем, а Аён, напротив, побледнела так, что стали видны голубые прожилки у висков.       Сан медленно перевёл взгляд с одной девушки на другую, затем на Хонджуна — как будто ища помощи у того, кто всегда умел разрядить обстановку.       — Что-то не так, Эрин? Мы можем позвать и Хонджуна…       Ким тут же поднял руки в шутливом жесте сдачи, но его глаза — обычно такие насмешливые — были серьёзны, когда скользнули к Аён.       — О нет, — он сделал шаг назад, явно ощущая, как натянута струна между ними. — У меня есть дела. Очень… важные.       Последнее слово повисло в воздухе, слишком громкое, слишком фальшивое.       Эрин не сводила глаз с Сана.       — Ты обещал мне праздник фонарей, — её голос звучал тихо, но каждое слово падало, как камень.       Аён стояла, словно приговорённая к казни. Её губы дрожали, когда она прошептала:       — Мне… действительно нужно идти.       Но её сандалии будто приросли к земле.       Сан, не терпящий возражений, уже тянул её за рукав вперёд — туда, где рыночная площадь вспыхивала сотнями огней, отражающихся в её испуганных глазах.       — Брось, — его пальцы впились в ткань ханбока, потом внезапно соскользнули ниже, сжав её ладонь с неожиданной нежностью. — Эрин никому не расскажет. Не переживай. Это она только с виду грозная, а так…       Он дернул Аён вперёд, прямо в бурлящий поток празднующих, и его голос смешался с гулом толпы:       — Сегодня ты будешь просто Чон Уёном. Как раньше.       Хонджун хмыкнул, наблюдая за упрямым выражением лица Сана, и нежно ткнул Эрин в бок:       — Ну что, грозная? — Его улыбка не дотягивала до глаз. — Похоже, нам достался самый недогадливый принц в истории Чосона.       Эрин медленно перевела взгляд на Хонджуна. В её глазах не было ни капли гнева, только холодная ясность, словне она разгадала чужой секрет.       — Он всё знает. И всё прекрасно понимает.       Её голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь. Хонджун замер, его обычная насмешливость куда-то испарилась. Он покачал головой:       — Может…       — Не говори ничего, Хонджун. — Эрин подняла на него глаза, и в них вдруг мелькнуло что-то знакомое — та самая девочка, что когда-то смеялась с ними у пруда. Она легко толкнула его в плечо, как делала всегда. — Я буду в порядке.       И прежде чем он успел ответить, она уже кивнула и двинулась следом за Саном — не спеша, с высоко поднятой головой, будто шла не на праздник, а на поле боя.       Рыночная площадь вспыхнула перед ними калейдоскопом огней и красок. Тысячи бумажных фонарей раскачивались на протянутых между домами верёвках — алые, золотые, бирюзовые, каждый с ручной росписью: иероглифы долголетия, драконы, обвивающие луну, фениксы с распахнутыми крыльями.       Праздник обрушился на Аён стеной звуков и запахов, от которых перехватило дыхание. Барабаны храма Чонмё били прямо в виски, сливаясь с криками торговцев:       — Хотток! Горячие хотток с корицей!       — Кунжутные шарики — слаще меда!       Она замерла, прижав ладони к груди — здесь было слишком всё.       В праздник фонарей Ханян менял свой облик до неузнаваемости.       Молодая женщина в выцветшем ханбоке ловко лепила хворост, обливая его сиропом а мальчишка-разносчик с лицом, перемазанным в кунжуте, пробирался сквозь толпу с подносом горячих рисовых пирожков.       Знать чинно прогуливалась по центральной аллее. Девушки из богатых семей шелестели шёлком, искусно пряча лица за веерами с изображением разных цветов, а молодые парни щеголяли мечами с нефритовыми рукоятками, слишком дорогими для настоящих боёв.       Двое евнухов в синих ханбоках несли паланкин, из-за занавесок которого доносился смех. В центре улицы гигантский деревянный карп, обклеенный разноцветной бумагой, медленно плыл над толпой на шестах двадцати молодцов. Его чешуя мерцала в свете фонарей, а раскрытая пасть, по поверью, должна была проглотить все беды до следующей весны.       Аён шла, широко раскрыв глаза, словно пытаясь впитать каждую крупицу этого волшебства. Она робко потянула за рукав Сана:       — Это… всегда так?       Он рассмеялся, сжимая её пальцы — тёплые, живые, незнакомые с грубостью.       — Это еще только начало. В прошлом году пьяный чиновник упал в озеро прямо во время церемонии запуска фонариков.       Эрин шла чуть позади, словно не гуляла вместе с Саном, а следила. Ее пальцы, сжатые в кулаки, выдали напряжение от этой мысли.       — Смотри, — Сан поднял руку, указывая на небо.       Над площадью взмыли небесные фонари— сотни огненных птиц, уносимых ветром.       Аён ахнула, забыв притворяться мужчиной.       Эрин наблюдала, как один фонарь, отстав от стаи, вспыхнул и погас.       Ритм, навязчивый и дикий, сливался с криками торговцев, смехом детей.       Эрин, отчаянно желавшая вернуть хоть крупицу нормальности, схватила Сана за рукав.       — Сан! — Её голос, обычно такой чёткий и звонкий, едва пробивался сквозь грохот.       Он обернулся, и скользнул по ней вопрошающим, слегка растерянным взглядом.       — Можем ли мы сойти на представление? — Крикнула она снова, указывая на помост, где актёры в ярких костюмах разыгрывали сцену из «Сказания о Чхунхян».       Сан колебался. Его взгляд скользнул к Аён, которая стояла, заворожённо глядя на танцоров широко раскрытыми глазами.       — Конечно! — Наконец ответил он, но уже оборачивался к Аён, будто проверяя, хочет ли она.       Эрин стиснула зубы.       Она осторожно пробиралась сквозь праздничную толпу, мягко касаясь плеч незнакомцев, извиняясь перед старушками с корзинами сладостей. Запахи обрушивались на неё с новой силой — дым жаровен, сладкий пар хоттока, терпкий аромат имбиря.       Сан и Аён шли следом, но уже в своём мире:       — Это моя любимая история! — Воскликнула Аён, и её глаза блестели, как те самые фонари над площадью.       Сан улыбнулся в ответ — той самой улыбкой, что когда-то предназначалась только Эрин.       На сцене разыгрывали знакомый сюжет — богатый дворян умолял Чхунхян о внимании, а она отвергала его, вызывая восторг толпы. Но сегодня Эрин видела другое:       — Он же не злодей… — прошептала она, но голос потерялся в грохоте барабанов.       На помосте актёр в роскошном ханбоке протягивал героине ларец с сокровищами.       — Он просто любил не так, — Эрин прикусила губу, чувствуя, как украшения в волосах давят на виски.       Хван скользнула взглядом по Сану и Аён — они стояли, склонившись друг к другу, совершенно не замечая представления. Сан что-то шептал на ухо Аён, а та прятала улыбку в ладонях, будто девочка, а не переодетая студентка.       — Госпожа, купите леденец…       Тонкий голос заставил Эрин вздрогнуть. Перед ней стоял мальчуган-торговец лет десяти, протягивая поднос с разноцветными сладостями на палочках.       — О, Конечно.       Она протянула ему монету, и провела пальчиком над подносом, чтобы решить какую конфету выбрать. Руки мальчугана дрожали, он тяжело сглотнул и приподнял поднос чуть выше, чтобы Эрин было удобнее выбирать.       — Ты болен? — Спросила она, заметив испарину на его лбу.       — Нет, госпожа, просто забегался.       Эрин кивнула, и взяла в руки красный леденец в форме цветка.       Мальчуган кивнул ей и побежал дальше. Он успел сделать лишь несколько шагов в сторону, когда его качнуло и он рухнул на землю как подкошенный. Поднос с грохотом покатился по камням, разноцветные леденцы рассыпались, как брызги крови.       Эрин застыла на месте, будто её ноги вросли в землю. Всё произошло слишком быстро. Мальчик, бледный как лунный свет, упал словно подкошенный. Его тело внезапно затрясло он несколько раз дернулся и затих.       Аён рванулась вперед, и её лицо исказилось от беспокойства. Она протиснулась сквозь окруживших ребенка людей и случайно задела Эрин плечом.       Хван инстинктивно вскинула руки, пытаясь удержать равновесие, но было уже поздно. Шёлк ханбока скользнул по мокрому камню и Эрин упала.       Не громко, не драматично — просто опустилась на мостовую, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань.       Леденец выскользнул из её пальцев и разбился с хрустальным звоном.       Аён опустилась перед ребёнком на колени, её пальцы, обычно такие уверенные в переплетении трав и перевязке ран, теперь дрожали, скользя по тонкой шее мальчика. Толпа вокруг замерла, праздничный гул сменился тревожным шёпотом.       — Умер.       Её голос прозвучал так тихо, что услышал только Сан, склонившийся за её спиной. Но эти два слова ударили Эрин сильнее, чем падение.       Ребёнок лежал неестественно прямо, его глаза, ещё минуту назад умоляющие купить леденец, теперь смотрели в небо, невидящие. На губах застыла капля сиропа, похожая на слезу.       Голос из толпы звал гвардейцев, и звук этот, резкий и чуждый празднику, заставил Санa мгновенно преобразиться. Его расслабленная поза наследника, наблюдающего за представлением, сменилась жесткой собранностью воина.       — Нам нужно уходить. Меня не должны здесь видеть, — его голос был низким, но в нём звучала сталь приказа.       Но Эрин, всё ещё сидящая на холодных камнях, увидела то, чего не должны были видеть другие:       Как пальцы Сана, прежде чем он резко выпрямился, коснулись плеча Аён.       Коротко. Тихо. Поддерживая.       Этот жест длящийся меньше секунды — достаточный, чтобы помочь Аён подняться с колен, оторваться от бездыханного тела мальчика. Но для Эрин он растянулся в вечность.       — Эрин, скорее.       Голос Сана вырвал её из оцепенения. Он и Аён уже стояли рядом. Лицо Аён застывшее от напряжение и ее учащение дыхание почему-то вызвали у Эрин желание закричать. Она всё ещё смотрела на бледное лицо мальчика, на его пустые глаза, широко раскрытые перед смертью…       Её рука уже тянулась к Сану — старый рефлекс, выработанный годами.       Он схватил её ладонь одним движением — сильным, точным, без колебаний — и рванул вперёд, в гущу толпы не разжимая ее пальцев.       Они остановились у озера, где вода отражала фонари, словно сотни утонувших солнц. Эрин почувствовала, как пальцы Сана разжались, отпуская её запястье, и странный холод пробежался по ее коже — будто он забрал с собой всё тепло.       Сан обошёл её, словно преграду, и шагнул к Аён.       — Как ты? — его голос звучал иначе. Мягче. Тревожнее.       Он взял её руку — ту самую, что только что касалась мёртвого мальчика, — и сжал в своих ладонях, будто пытаясь согреть.       Аён подняла голову.       Фонари играли в её слезах, превращая их в золотые нити:       — Он… у него было лицо моего брата, — прошептала она. — Я думала…       Сан всматривался в глаза Аён так долго, что Эрин успела заметить, как его зрачки расширились, словно в темноте не фонари, а её лицо он пытался рассмотреть.       Он резко, без предупреждения дёрнул Аён к себе и прижал к груди.       Эрин застыла.       Её собственные руки вдруг стали чужими— они дрожали, цепенели, не слушались.       — Сан… — имя сорвалось с губ шёпотом, но его поглотил хохот какой-то девчонки с праздника.       Она развернулась так резко, что чуть снова не упала поскользнувшись на влажных камнях.       Он не просто влюблён в другую.       Он влюблён в нищую переодетую девку, которая даже не знает, как правильно держать веер.       Сознание накрыло её с головой, как волна, губы стали влажными — она прикусила их, чтобы не закричать.       Сан медленно отпустил Аён, его пальцы задержались на её локте на секунду дольше, чем нужно. Аён вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след, смешанный с уличной пылью.       — Ну что, теперь можно запускать фонарики? — спросил он, и в его голосе звучала наигранная лёгкость, будто они просто случайно забрели сюда, а не бежали от трупа.       Эрин стояла к ним спиной. Её пальцы ковыряли рану на ладони — кожа была разодрана, липкая от застывшего сиропа и крови. Маленькие осколки леденца впились в плоть, словно осколки стекла. Она отдирала их один за другим, но боль была приятной — настоящей, в отличие от того, что творилось у неё внутри.       — Эрин? — Сан сделал шаг к ней.       Она не обернулась.       — Да, конечно, — её голос звучал ровно, слишком ровно. — Запускайте.       Эрин открыла рот, чтобы сказать, что устала, что хочет домой, что ей нужно быть подальше от этого озера, от этих фонарей, от них.       Но мир будто услышал её мысли и решил иначе.       — Нуна!       Бомджун мчался к ней, как маленький ураган, его сандалии шлёпали по мокрой траве, а распахнутый ханбок развевался, как крылья.       Эрин упала на колени и прижала его к себе так сильно, что он пискнул. Но она не могла отпустить — этот тёплый, дышащий, живой комочек был единственным, что удерживало её сейчас от того, чтобы рассыпаться.       — Ты же сказал, что у тебя срочные дела? — Сан поднял бровь, глядя на Хонджуна, который медленно подходил к ним.       Ким только усмехнулся, потирая затылок:       — Совсем запамятовал, что в моём доме живёт вторая Хван Эрин, которому нельзя отказывать.       Бомджун, не обращая внимания на взрослые разговоры, аккуратно держал Эрин за ту самую раненую ладонь, которую она прятала.       — Нуна, тебе больно? — Его глаза, круглые, как монетки, наполнились серьёзностью, недетской для его возраста.       Эрин покачала головой, но пальцы её дрожали, когда она поправляя ему воротник:       — Нет. Всё хорошо.       — Тогда может запустим фонарики вместе? — предложила Аён, обводя взглядом компанию.       Её голос дрожал, но в глазах читалась надежда — стать частью этого круга.       Сан, не дожидаясь ответа, схватил её за руку и потянул к лавке с фонарями. Бумажные драконы и журавли колыхались на ветру, будто живые.       Хонджун остался рядом с Эрин, его пальцы осторожно коснулись её раненой ладони:       — Когда успела пораниться?       — Только что, — ответила Эрин, слишком сосредоточенно разглядывая фонарь в форме луны.       Хонджун наклонился ближе, его шёпот был едва слышен:       — Когда они целовались?       Эрин резко повернулась к нему, глаза вспыхнули:       — Они обнимались. — её голос стал лезвием. — И нет. Не тогда.       Бомджун, не понимая сути разговора, уже тянул её к прилавку:       — Нуна, давай тот, с цветами!       Его маленькие пальцы сжимали её здоровую руку, как якорь.       Аён выбрала фонарь в форме журавля — символ долголетия. Кончик её кисти дрожал, когда она выводила иероглифы:       «Найти брата»       Сан стоял рядом, его тень накрывала её, как защитный плащ.       Эрин взяла цветочный фонарь, который выбрал Бомджун. Бумажные лепестки шелестели под её пальцами, когда она аккуратно вывела «Счастье»       — Что это за иероглиф? — Хонджун склонился над её плечом, его дыхание коснулось её шеи.       — Это означает «счастье» на маньчжурском, — ответила Эрин, не поднимая глаз. — Сонхва научил.       Они вышли к озеру.       Фонарь Аён взмыл первым, его бумажные крылья трепетали в потоках тёплого воздуха.       Эрин зажгла свой.       Бумажный цветок вспыхнул слишком ярко — на мгновение она увидела, как иероглиф почернел, будто обуглился.       — Смотри! — Бомджун указал вверх.       Их фонари смешались в небе с тысячами других. Но только один — тот, что с маньчжурским знаком — вдруг резко сменил курс, погас и упал в озеро.       Бумажный цветок рухнул в озеро, где темная вода тут же начала поглощать его, медленно затягивая в глубину.       Эрин стояла на краю моста, её пальцы впились в деревянные перила. Она видела, как её фонарь тонет, а иероглиф «Счастье» расплывается, превращаясь в бесформенное пятно.       — Хван, подожди, — Хонджун осторожно коснулся её локтя. — Давай я куплю тебе другой.       Она резко дёрнулась в сторону, отстраняясь от его прикосновения.       — Не нужно.       Её голос звучал слишком ровно, слишком спокойно для того, что творилось внутри.       — Я хочу домой.       — Мы проводим, — твёрдо сказал Хонджун.       Бомджун, не выпуская из рук нераспакованный фонарь, тут же кивнул, подхватывая решение старшего брата. Его детские пальцы сжали край рукава Эрин, словно боясь, что она исчезнет, если он отпустит.       Сан проводил их странным взглядом, не то досада, не то недоумение мелькнуло в его глазах, прежде чем толпа скрыла троих его друзей.       Эрин шла впереди, её плечи были напряжены, а спину выпрямляла только привычная гордость.       Братья Ким следовали за ней, сохраняя дистанцию, но не выпуская её из вида.       Улицы, ещё недавно такие яркие и шумные, теперь казались слишком узкими, а фонари — слишком тусклыми.       Они остановились у ворот дома Хванов, где даже праздничная ночь не могла скрасить строгость высоких стен. Фонари у входа горели тускло, будто нехотя.       Эрин обернулась. В её глазах была не просто усталость, а что-то более тяжёлое, то что она не решалась назвать.       — Спасибо.       Хонджун фыркнул, скрестив руки на груди:       — Брось, Хван. — его голос звучал грубовато, но в глазах читалась неподдельная забота. — Друзья должны друг друга поддерживать.       Бомджун, всё ещё сжимая фонарь, кивнул, словно подтверждая слова брата.       Эрин задержала взгляд на них — на этих двоих, которые остались, когда другие отвернулись.       Она кивнула — коротко, почти неловко — и скрылась за дверьми.       Калитка поместья скрипнула под рукой Эрин, звук был таким громким в ночной тишине, что она замерла, затаив дыхание. Как будто весь мир теперь знает, что она вернулась с пустыми руками.       Она прикрыла ворота медленно, слишком медленно — словно пытаясь задержать что-то за ними. Или кого-то.       Двор был погружен в темноту. Только луна, холодная и равнодушная, освещала дорожку к дому. Где-то вдали кричала сова, и этот звук резал слух, будто насмешка.       Эрин шла на цыпочках, хотя знала — никто не ждёт. Никто не заметит её заплаканные глаза. Никто не увидит, как её пальцы разжимают кулак, выпуская Осколок леденца, впившиеся в ладонь глубже чем остальные.       Она увидела — свет.       Тонкая полоска желтого света пробивалась из-под двери комнаты Сонхва.       Эрин замерла.       Он должен был быть на празднике. В казарме. Где угодно, только не здесь.       Её ноги сами понесли её вперёд — к этому тёплому пятну на холодном полу, к этому намёку на жизнь в спящем доме.       Из-за двери донесся шепот. Не слова, а сам воздух, содрогающийся между губами.       Потом — стон. Глухой, сдавленный, будто кто-то пытался его удержать.       Эрин почувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.       Ее тело дернулось назад, будто обожженное.       Эрин резко отшатнулась от двери, как от раскалённого железа. Её ладони сами поднялись к ушам, чтобы не слышать, чтобы не знать.       Она рванула в сторону собственных покоев и прижалась к двери.       Одна. Ты всегда была одна.       Эрин стояла посреди своей роскошной спальни, и эти слова эхом отдавались в ее сознании. Без матери, умершей, так и не взяв ее на руки. Без отца, чьи доспехи она видела чаще, чем его глаза.       Она медленно повернулась, взгляд скользнул по дорогим безделушкам, разложенным с тщательной точностью — фарфоровые статуэтки, привезенные из Китая, шелковые веера, коллекция нефритовых шпилек. Некоронованная маленькая принцесса Ханяна. Все это богатство, вся эта показная любовь людей вокруг…       Губы сами собой искривились в горькой усмешке.       Резким движением она распахнула дверь и вышла в коридор. Тени от факелов на стенах танцевали, как демоны, провожая ее к отцовскому кабинету.       Дверь глухо скрипнула, когда она толкнула ее плечом.       Комната была погружена в лунный свет — холодный, беспощадный. Он выхватыл из темноты разбросанные по столу карты с красными пометками, и бумаги сваленные одной кучей.       Эрин подошла к столу, ее пальцы нервно пробежали по бумагам.       «Его Величество разослал приглашения на смотрины.»       Эта фраза стучала в висках, как набат.       Она рванула верхний ящик — пусто. Второй — только печати и чернила. Третий…       Сверху над стопкой документов, лежал конверт.       Белоснежная бумага с золотой окантовкой. Королевская печать.       Эрин выхватила его, и в этот момент луна осветила ее лицо, выхватив из темноты:       Побелевшие костяшки пальцев, впившихся в драгоценный конверт и Эрин медленно провела пальцем по королевской печати. Воск был ещё слегка мягким — письмо прибыло сегодня.       «Смотрины. Последний шанс.»       Её ногти впились в конверт, оставляя крошечные полумесяцы на позолоте.       Где-то в глубине дома гулко хлопнула дверь.       Эрин резко обернулась, инстинктивно прижимая конверт к груди — так крепко, что золотая окантовка впилась в ладонь. План созрел в голове Эрин, как ядовитый цветок — стремительный и неотвратимый. Никакой свадьбы с Сонхва, никакой Аён, никаких утонувших надежд. Только она и Сан. Эрин выдохнула и улыбнулась, ее пальцы крепко сжали конверт.