Часть 4

Мы были теперь за линией фронта противника. Макс здраво рассудил, что следовало избегать дорог и поселений. Все, что у нас было, это карта местности, и та не очень подробная, и наши навыки по ориентированию — так как теперь нам оставалось только направление. Мы буквально шли на слух, на звуки боя.  Гете боялся показать, что он и сам точно не знает, каковы замыслы командования; он даже секундную слабость позволить себе не имел права. Возможно, это и начало подводить его. Почти все мы двигались пешком, машин осталось совсем мало. Да и те, что имелись, быстро стали бесполезны.  Трофейный внедорожник Гете застрял в канаве — в темноте, присыпанную снегом, водитель не заметил ее. Машина плотно села на брюхо и только выгребала колесами песок. Оставалось бросить. Я шел, не зная куда, смотря только себе под ноги. Фонарик освещал крохотный участок земли передо мной. Казалось, весь мир сузился до этого освещенного клочка сухой степной травы. Но вскоре и он исчез: похоже, батарейки исчерпали запас. К рассвету на горизонте мы увидели дым. Но это был не дым пожарищ, а такой, который обычно исходит от печных труб. Было ясно, что вдалеке деревня. Гете ответил, что и должен был: — Нет, идем дальше. Если повезет наткнуться за какой-то закуток, то остановимся.  Но были и те, у кого нервы все же сдали. Несколько человек отказались идти. Макс не стал с ними спорить, только выкрикнул унтеру, который, похоже, был зачинщиком: — Бог тебе судья, если решил отвести людей сразу на страшный суд, то отговаривать не буду.  Вскоре мы смогли передохнуть. Это, правда, сложно было назвать отдыхом. У нас не осталось ни времени, ни сил, чтобы рыть блиндажи. Да и земля уже была совсем промерзшей. Мы сидели, прижавшись друг к другу, укрываясь самодельными навесами из плащ-палаток и одеял.  Когда идешь, твой организм гоняет кровь по телу, и ты согреваешь себя сам. Но стоит остановиться, как холод берет реванш, как быстро уже перестаешь чувствовать пальцы ног, а потом и рук.  Я видел последствия обморожения еще в первую зиму на Востоке, когда валялся в госпитале. Наверное, на войне смешно так думать, но все же мне было страшно потерять конечность, да даже один-единственный мизинец ноги. Почему-то мне это казалось еще страшнее смерти. Когда умираешь, тебе становится уже все равно, что там с твоим телом. А так я не хотел остаться инвалидом! Хотя, может, просто боялся, что повторю участь Зейделя. Я тогда понятия не имел, что он пережил, что чувствовал. И теперь не уверен, что не дошел сам до того же. Он переучился рисовать левой рукой. Несмотря на ежедневную боль, на меня у Зейделя всегда находилась улыбка. Я давно не вспоминал старого друга, потому что было больно вспоминать. Каждый раз к груди подступал ком, который я не мог проглотить. И сейчас эти мысли были ох как не к месту. Мне нужно было еще чуть-чуть продержаться. Макс объявил подъем к закату. Мне даже удалось вздремнуть: усталость все же сказывалась.  На закате Гете обошёл наш небольшой лагерь. Вернувшись ко мне, он произнес: — Некоторые не проснулись.  — В каком смысле? — машинально переспросил я, хотя уже догадался, о чем речь.  — В прямом. Можно сказать, счастливчики — самая легкая смерть. А нам нужно идти, у нас мало времени. Чем дольше мы прохлаждаемся, тем дальше могли отступить наши. — Прохлаждаемся мы в любом случае, — ответил я. — И в прямом, и в переносном значении. — Ха! Я рад, что ты, Эггер, не растерял чувства юмора. А иначе я решил бы, что все совсем печально.  Гете слегка улыбнулся, но теперь в его улыбке уже не было прежней уверенности: скорее, она была горькой. Прежде чем идти, я подобрал с одного из погибших каску. Конечно, было бы лучше иметь шапку, но даже так появлялась хоть какая-то защита от ветра. Мы снова шли во тьме. На небе не было видно ни звезд, ни луны. Ветер  залеплял глаза мокрыми снежными струями. Они стекали на веки, склеивали их. Снег сваливался, прилипал к каблукам ботинок. Порой я не мог сказать, куда иду и иду ли я вообще. Но я знал, что останавливаться нельзя. Ветер протяжно завывал. Возможно, каску я все же взял зря: она только усиливала этот свист; казалось, будто других звуков больше не существует.  Один раз по небу пронесся самолет. Низко, с дребезжащим звуком — русский биплан. Тяжелая рука Гете повалила меня на землю. Я лежал и чувствовал, как подо мной тает снег, как одежда начинает промокать.  Мы снова продолжали путь всю ночь. Макс обернулся ко мне. Он шел впереди; я не видел его лица, все еще стояли сумерки. Но голос его снова звучал взбудоражено: — Осталось не так много. Я буду лучше любого старика с белой бородой: я подарю своим людям спасение! Эти его слова сейчас отдавали толикой безумия, но он был так уверен! И хотел заразить уверенностью остальных.  Сумерки постепенно отступали, и из мрака проступали очертания местности. Нечто впереди, казавшееся черной стеной, на самом деле было небольшой рощицей. Это немного радовало: появилось место, где можно отдохнуть.  По идущим пробежала оторопь — что-то было не так. Паника дошла и до меня. Кто-то сказал, что слышал крики. Это могло показаться бредом, но в тот момент я и сам их услышал. Это были даже не редкие выкрики: я слышал гул толпы. На мгновение я даже подумал, что это мое воображение из-за усталости играет со мной, а на самом деле это ветер снова свистит через вентиляцию в шлеме. Через секунду я понял, откуда раздается этот свист.  Поле осветилось сигнальной ракетой; от резкого света заслезились глаза. Пока я был в замешательстве, Гете дернул меня в сторону. Наконец, продрав глаза, я посмотрел назад, туда, где над местностью возвышались два кургана. На нас неслась лавина, настоящая кавалерийская атака.  — Кто может вести огонь — стреляйте, остальные отступайте к деревьям! — раздался выкрик Гете. Что еще можно было приказать в этой ситуации? Я вспомнил, что у меня был пистолет-пулемет. В тот момент оружие показалось мне непомерно тяжелым. Вскинув его к плечу, я дал очередь, не зная, попал ли хоть куда-то. Всадники молниеносно сокращали дистанцию. В этом зрелище было что-то завораживающее. Сложно объяснить… Кони вздымали копытами искрящийся снег. Происходящее казалось чем-то не из нашего века, словно в этой степи нас перенесло на столетия назад. Мы заблудились в безвременьи.  На мгновение я подумал, что это наваждение уставшего рассудка. Что всадники только приблизятся и сразу испарятся; что здесь нет никого, кроме нас. Но вот они были уже совсем рядом, и я смог разглядеть их лица.  Завязался бой, если это можно было так назвать. Русские даже не собирались спешиваться — мы были легкой добычей. Не было времени рассуждать, откуда они тут взялись. Это мы встретились на их пути, или летчик рассказал, что видел нас. Теперь-то какая разница!  И вот, один из кавалеристов оказался совсем близко. Все, что я успел, это выставить автомат перед собой. Звон показался оглушающим; металл встретился с металлом. Мои ноги подогнулись от силы удара — я упал навзничь. Возможно, тут и мог закончиться мой путь, но раздался хлопок выстрела. Конь встал на дыбы, сбросив своего наездника на меня. Вместе мы повалились в снег, и тут свет будто выключили.  Я не знал, сколько пролежал так; прошло ли пару минут, часов, или вообще дней. Вдруг я почувствовал, что кто-то тянет меня. Ощутил движение жесткой земли под собой, как какой-то камешек неприятно впился мне в спину. Но, конечно, двигалась не земля, а я.  Я на мгновение приоткрыл глаза. Чьи-то руки в перчатках цеплялись за ворот шинели и тащили меня. В глазах все плыло. Я попытался поднять голову. Так, глядя снизу вверх, я увидел Ганса. Его черты исказились: я запомнил неестественную улыбку и лицо, залитое кровью — она стекала по подбородку. Капля упала на меня, и я зажмурился. Тело не подчинялось мне теперь. Не получалось и пальцем шевельнуть, но я чувствовал его тяжесть. Это было похоже на один из тех кошмаров, когда тебя будто пригвождает к постели: ни повернуться, ни издать звука. Или, может, все это и было таким сном?  Снова открыл глаза; меня уже не тащили. Я ощутил сзади нечто твердое, сухое и шершавое. Притронулся рукой — это было дерево. А ко мне, похоже, возвращалась возможность двигаться. Я все еще был тут.  Краем глаза заметил фигуру справа от себя. На мгновение меня сковал страх. Некто сидел сбоку на корточках, странный силуэт в лучах низко висевшего солнца. Верил бы я в мистику, точно решил бы, что это Черт, это Крампус пришел за мной. Вытянутая нескладная фигура на козьих ногах.  Но это наваждение так же внезапно рассеял знакомый голос: — Ты очнулся, отлично. Спать на снегу плохая затея, Дитер. Это был Макс Гете. Похоже, он меня и оттащил к роще. — Ох, дерьмовое чувство, конечно… — кое-как выдавил я.  — Мало приятного, когда прилетает. Но главное, что ты жив и вроде цел.  Гете осмотрелся по сторонам и тяжело вздохнул. — Выжило совсем немного человек. Иван решил, что я погиб: пришлось больше часу лежать в снегу, ждать, когда они уйдут. Я попробовал встать, опираясь все на то же дерево. Голова кружилась.  — Не торопись слишком уж. Если сотрясение, то ничего хорошего. С лекарствами тоже туго, — предупредил Макс. Я приходил в себя. Теперь наша группа сократилась до совсем уж жалкой кучки оборванцев. Некоторые были ранены — как быть еще и с ними? Кое-как поднявшись, я подошел к Гете. Он остановился у края опушки подле какого-то человека. Приблизившись, я узнал того шофера-хиви, расхаживавшего с майором. Русский был ранен. Он сидел, прислонившись к бревну, тяжело дыша и прижимая окровавленную тряпку к ноге. Хиви поднял взгляд на Гете, но в ответ раздался выстрел. Тело русского дернулось, и он повалился вперед.  Макс обернулся. В руках он держал мой револьвер.  — Извини, пришлось взять, пока ты валялся. У меня закончились патроны к моему Люгеру.  Я молча смотрел на тело русского. Снова у меня в груди что-то сжималось. Наверное, я мог понять, зачем, но другая часть моего существа сопротивлялась этому простому выводу о рациональной жесткости.  — У нас нет лекарств, и если б русские его поймали, то добили бы сами, как предателя.  Гете прошел мимо и отдал мне револьвер.  Его слова отозвались во мне знакомым чувством, отразились эхом в голове. Добить, как загнанную лошадь. Хотя в таком поступке даже к лошади было бы больше сочувствия, реального милосердия. Решился бы Гете на это, будь перед ним один из нас, оправдал бы своей рациональностью? Наверное, этот вопрос был риторическим. В сумерках мы продолжали путь. На горизонте небо озарялось вспышками: до фронта действительно было недалеко. Нас оставалась жалкая горстка, и мы могли надеяться только на случай, надеяться, что не столкнемся с русскими снова. Гете нервничал — он понятия не имел, что может ждать нас дальше, и где сейчас немецкие соединения. Хотя все еще пытался сделать вид, точнее, создать иллюзию контроля.  Может, это и было оправдано. Разве не своей уверенностью командир должен давать солдатам пример, воодушевлять их? Но меня это уже начинало раздражать. Главное, что я вынес из своей жизни, так это то, что есть вещи выше нас и нашего желания. Вот и сейчас наша судьба и жизни зависели только от случая.  Еле-еле передвигаясь, мы брели во тьме туда, где слышались выстрелы, но вскоре и они стихли. Темнота не отступала, она окутывала со всех сторон. Занялся сначала мелкий дождь, но вскоре с порывами ветра добавился и мокрый комкообразный снег. Он противно забивался за шиворот, во все складки одежды, которая, промокая, покрывалась тонким слоем льда. Эта ночь казалась бесконечной; это было подобием кошмара, от которого я не мог проснуться. Я перебирал ногами, но сам словно стоял на месте. Кое-как мы поднимались в горку. Обычный холм ощущался неприступным Эверестом. Внезапно через ровные завывания ветра раздались звуки выстрелов. Гете повернулся ко мне. Во тьме я не видел его лица, понимал только по самому движению. Мы вместе вскарабкались выше.  Там были солдаты, но фигуры их были неразборчивы: они сливались силуэтами, слабо очерченными, в трясущемся огоньке фонарика. Но солнце начинало уже подниматься за нашими спинами; все отчетливее из черноты проступали изуродованные остовы техники на поле недавнего боя. Они черными провалами выделялись на блестящем свежем снегу. Видать, звуки этого боя мы и слышали ранее.  Бойцы внизу, возможно, были трофейщиками — хотя могли оказаться кем угодно. Тут из-за поворота к ним подъехал грузовик. Это был один из множества типичных советских грузовиков с квадратной, грубо сделанной из дерева кабиной. Другое дело, что и у нас эти машины использовали как трофей.   Все сомнения развеял водитель. Высунувшись, он громким басом прикрикнул. Я не смог разобрать слов, но точно понял, что они были русскими. Это понял и Гете. Он пробормотал себе под нос нечто неразборчивое и отполз назад.  Я продолжил наблюдать за русскими внизу: они грузили трофеи в кузов машины. Макс снова подполз к вершине, сжимая в руках автомат. Я не успел даже опомниться, как он дал очередь по людям внизу. Русские попадали в снег. Пока они пытались понять, кто стрелял, Макс выскочил вперед со своим мп-40, дав еще одну очередь.  Водитель опомнился раньше всех, начал палить из винтовки. Одна из пуль попала в склон передо мной. Я вжался в землю; над головой пронеслись еще две автоматных очереди. Но это стреляли не русские, а те немногие ребята, оставшиеся от нашего отряда.  Я набрался смелости и рывком вынырнул из-за склона вперед. Как часто показывали в каких-нибудь ковбойских фильмах, я взвел револьвер ударом ладони и выстрелил. Удивительно, но тогда я попал: один из русских дернулся, попытавшись встать, и упал обратно, лицом в землю. Бой был кончен очень быстро. Советских солдат там оказалось меньше нас, и все они были с одними лишь винтовками.  Когда я подошел к машине, там уже был Макс. Он все еще сидел на теле водителя и тяжело дышал. Лицо русского было разбито в кровавую кашу. Приклад автомата и рука Гете тоже были окровавлены. Его серая перчатка стала бурой от впитавшейся крови.   Когда остальные тоже подошли, Гете с нескрываемым триумфом сообщил:  – Ну вот и наш билет домой. Должно оставаться не так много, и бензина нам хватит.  Он пнул машину по колесу. — Кто не рискует, тот живет еще меньше, — добавил Макс, посмотрев на мое растерянное лицо.  Мы выкинули из машины все, что мешало. В карманах у русских нашлось немного сухарей и сигарет, и одна единственная банка американской тушенки. Это было уже что то. Мы жадно ели ее, хоть она и была совсем холодной. Но засиживаться было нельзя, тем более русские в любой момент могли обнаружить пропажу отряда. Гете обошел грузовик, заглянул под капот и обратился ко мне: — Дитер, ты умеешь водить?  — Ну, теоретически, умею… Гете хмыкнул. — Ты же танкист, ближе всех нас тут к управлению движущимся средством.  — У танка-то нет руля.  Макс посмотрел на меня испытывающе. Мне пришлось согласиться. — Э-э, в конце-концов, это навряд ли сложнее будет. Главное, педали не путать.  Я сел за руль. В кабине все было крайне минималистично — а точнее, о комфорте тут явно никто не думал. Педали, как и рычаг коробки, просто торчали из дыр в полу, из которых еще и поддувало.  Попытавшись тронуться, я почувствовал все сопротивление грузовика. Коробка переключалась почти со звериным рыком, рычаг норовило выбить из руки. Да и руль поворачивался туго. Как будто сама машина сопротивлялась своему плену и моим рукам.   Макс сидел рядом. Он почти упирался головой в низкий потолок кабины, из-за чего ему пришлось держаться за макушку рукой.  Я попытался разрядить обстановку: — Уж извини, если будет кочка! Мне кажется, тут и руль особо не крутится.  Гете усмехнулся; он не был обижен. Скорее, в его виде чувствовался триумф от этой маленькой победы.  Периодически мы останавливались: проверяли тех, кто ехал в кузове. Макс был сильно обеспокоен, он боялся потерять еще хоть одного человека, особенно сейчас, когда мы были так близки к спасению.  Ночь снова опустилась черная. Ни малейшего просвета на небе; только снег мерцал, отражая свет фар. Мы выехали из-за поворота к перекрестку. О том, что это все же была дорога, говорил чернеющий указательный столб у обочины.  Из мглы внезапно вынырнула машина. За нею следовали тени: фигуры людей в шинелях, слипающиеся друг с другом. Макс быстро сдернул с себя фуражку; я сделал так же, сняв свою пилотку.  Одна из фигур отделилась от общей кучи, подошла к нам ближе. Фары в светомаскировке осветили нижнюю половину человека: на нем сверкнула позолоченная пряжка с большой звездой. Я затаил дыхание. Но русский, постояв еще пару секунд, вернулся к строю. Мы все еще были где-то в советском тылу.  Колонна прошла дальше и скрылась за перепадом высоты. Макс осторожно вылез из машины, добежал до указательного столба. Оглядевшись, он вернулся обратно и сказал: — Да-а, с учетом того, что мы все еще в русском тылу, фронт прилично сдвинулся на запад.  Я покачал головой. — Нам нужно быть осторожными. Тут разве что осталась шапка водителя.  Я достал шапку и надел на себя. Это так себе маскировка, но лучше, чем ничего. Пока оставалось только уповать на темноту.  — Если бы не машина, мы бы еще шли так несколько суток, — Макс усмехнулся, но явно нервничая. Нам пришлось свернуть на ту самую дорогу, по которой прошли советские  солдаты. Именно в том направлении и должна была проходить заветная линия фронта. Но нужно было оставаться предельно осторожными: второго шанса выбраться уже никто не даст.  Мы ехали еще несколько часов, пока за очередным курганом не уперлись в пробку.  — Этого еще не хватало… — пробормотал Макс. Мне показалось, что я услышал, как его зубы скрипят от бессильной злобы на ситуацию.  Пробка упиралась в небольшой мост через реку впереди.  Темнота была сейчас нашим спасением. Главное — успеть до зари проехать это место. Но казалось, что машины в колонне движутся слишком медленно.  Мы наконец-то подъехали к мосту; небо начинало розоветь. Еще совсем немного и рассветет, а нам только бы попасть на тот берег. Но сонный часовой резко вскинул руку, приказывая нам остановиться. Мое собственное сонное сознание почти на автомате велело мне нажать на тормоз. Меня с силой тряхнул Макс и крикнул: – Быстрее, проскочим!  Я вдавил педаль газа и дернул рычаг передач. Машину тряхнуло и рвануло вперед. Часовой в последний момент успел отскочить, чтобы не попасть под колеса. Сзади раздалась беспорядочная стрельба. Несколько пуль пробили деревянную обшивку кабины.  – Давай, давай, нам бы только за поворот заскочить! — подгонял Макс, выглянув назад.  Кто бы мог подумать, что в свой первый серьезный опыт вождения я буду управлять тяжелым грузовиком на обледенелой дороге, и уходить от преследования?.. Макс выхватил мой револьвер и приоткрыл дверь. Встав на подножку, он сделал пару выстрелов.  — Черт возьми, патронов к нему осталось мало! — крикнул я ему.  — А толку будет, если мы будем мертвые, но с полным магазином, а!  На самом деле, было даже не до конца понятно, преследовали нас или нет. Я слышал ответные выстрелы: они эхом отдавались в пространстве вокруг. Мы уходили от погони на этом трофейном грузовике, как лихие американские бандиты уходят от законников на украденном дилижансе. Только впереди маячила не Техасская прерия, а обледенелая русская степь. Рассветало. Тонкий слой снега, покрывший серую траву, розовел под неуверенными солнечными лучами. Стало окончательно ясно, что за нами уже никто не гнался.   Теперь надо было где-то укрыться на светлое время.  — Нет, осталось чуть-чуть, не будем останавливаться, — произнес Макс уверенным тоном.  Хотя мне уже и самому не верилось, что осталось «немного». Я сбился со счета, сколько дней мы провели в степи, сколько человек потеряли. Казалось, остается только смириться, что мы застряли тут навсегда — но такой расклад не устраивал Макса. Он бросал вызов не только непосредственному врагу, но и самим силам природы.  Вообще, если начать рассуждать здраво, то в этом решении был свой расчет. Скорее всего, дивизии русских растянуты на огромном пространстве. Немного усилия, и их фронт мог бы порваться. А мы были настолько незначительной песчинкой, что могли проскочить между пальцев — и у окруживших не оставалось шанса об этом узнать.  Я уже не чувствовал ноги, которой давил на педаль газа. Мы ехали и ехали; пейзаж не менялся, хотя, возможно, дело было в усталости. Я кое-как держался, чтобы не сомкнуть веки. Когда уже казалось, что я больше не могу, очередная кочка под колесами будила меня, и так до следующей.  Солнечный диск висел где-то над нами, но небо было затянуто дымкой. Горизонт и земля сливались, теряли границы. Глаза уже болели от этого белого рассеянного света.  Макс задремал, а мне спать было нельзя. Вдруг тишину нарушили выстрелы. Было даже больше похоже на гром. Раскаты ружейных залпов разнеслись по округе. И не успел я понять, что это было, как раздалась еще одна очередь прямо по капоту машины. От неожиданности я крутанул рулем и попал в колею. На замерзшей дороге машину повело.  Макс схватился за револьвер. Прикрывшись дверью, он готовился открывать огонь по нападавшим — несмотря на то, что оставался всего один заряженный барабан. Я был безоружен. Мне ничего не оставалось: даже застрелиться было бы не из чего.  Впереди на заснеженной сопке промелькнула пара фигур. Можно было подумать, что это призраки, ну или мои галлюцинации от недосыпа. Но очень скоро они возникли прямо перед нами на дороге. Это были люди в белых маскировочных халатах, на лыжах.  От напряжения я впился руками в руль. Что делать дальше, было неясно. Лыжники тоже смотрели на нас. Макс молча следил за происходящим; вскинув руку, он ждал, если понадобится применить револьвер.  — Кто вы такие!? — вдруг заорал один из тех людей.   У меня перехватило дыхание: слова были сказаны на немецком. И это был не тот «немецкий», на которым говорили русские, с их акцентом.  — Мы свои! — выкрикнул в ответ Гете.  Недолго помешкав, лыжники начали приближаться к нам. Вблизи я мог разглядеть их: они действительно были немецкими солдатами. Я выдохнул и откинулся на спинку сиденья.  Мы были спасены. Эта мысль теперь не укладывалась у меня в голове. Казалось, стоит мне закрыть глаза, и я снова проснусь в этом ледяном поле. Хотя там я думал, что сам наш поход это только кошмарный сон.   По мере того, как тело оттаивало, я чувствовал, как ко мне возвращается голод и главное — страшная усталость.  Поезд, куда нас посадили, наконец тронулся. Я знал, что не только поезд тронулся, но и весь фронт откатывался назад. Хотя, честно говоря, не хотелось вникать ни в какую оперативную обстановку. Мне было сейчас важно только то, что по этим рельсам я еду на Запад, подальше отсюда.  — Знаешь, я даже как-то забыл, что пару дней назад было Рождество, — тихо произнес Гете, сидевший напротив меня. — Даже в прошлом году мы его отпраздновали как могли, но все-таки.  — Да ну, наверное, и ладно, — ответил я. Мне действительно оказалось внезапно все равно на праздничные даты.  — Хах, не знаю, как там Святой Николай, но чудо мы все же совершили, раз выжили, — Макс вдруг улыбнулся этой своей хищной улыбкой. Он все же был горд собой, горд, что этот сумасбродный план удался — даже несмотря на потери, но удался. Я уже давно догадался, что никакого приказа на прорыв и не было: майор Гете тогда соврал.  — А знаешь что, Дитер… Точнее, оберлейтенант Эггер — я сделаю рапорты кому надо, чтобы перевести тебя в нашу дивизию.  Я смутился. — Что же так, вот не лень вам будет оббивать пороги и штурмовать бюрократические вершины из-за меня? — Ничего, ради хороших людей мне не жалко. Конечно, все еще непонятно, что с нами будет и с теми, кто пока в котле. Будет ли переформирование, загадывать не стану. Но, в любом случае, я был бы рад с тобой служить.  Макс протянул мне руку. От меня даже не требовалось ответа: достаточно было пожать, что я и сделал.  Поезд резко затормозил, и я проснулся. Была ночь, снег падал за окном, застилал перрон и крыши грузовых вагонов. Мы, слегка покачиваясь, двигались вдоль станции еще одного невзрачного населенного пункта. Я спасся и был жив, но не чувствовал облегчения. Следовало бы спать, но мысли роились в голове, не давали покоя. Что с остальными, с теми, кого я там бросил? Какой-то я совсем плохой командир, выходит.   На соседних путях стоял еще один состав, с платформами, гружеными боевой техникой: пушки и машины в чехлах, покрывшиеся легким снежным пушком. Мимо проползли силуэты танков, но такие танки я видел впервые. Возвышающиеся, исполинских размеров корпуса с четкими линиями.  Я совершенно не имел понятия, что это были за машины, как и то, почему сейчас они просто стояли на станции, а не участвовали в бою. Особенно там, откуда мы сбежали. Вся эта ситуация была для меня загадкой, и эти чудовища тоже. Поезд снова мерно застучал по рельсам, и его окружила непроглядная черная степь. Казалось, за окном ничего нет: я видел только свое призрачное отражение в мутном стекле. Прощупав свои карманы, больше от скуки, я услышал шелест бумаги. Это было так и недописанное письмо Гансу: «Постараюсь навестить тебя в свой отпуск…» — гласила последняя строчка.