Часть 3

Неделя некоего подобия спокойствия в сотне километров от Сталинграда. Деревня и железнодорожная станция: раньше я сказал бы, что унылее и быть не может, но сейчас это место казалось мне лучшим курортом на свете. Но любой отпуск конечен. Бессрочный отпуск, наверное, наступает лишь тогда, когда лежишь в могиле — а я туда пока не собирался.  Я услышал, что остатки наших гренадерских полков выводят из города. Парням тоже нужен отдых; да на самом деле нам всем. Мой оптимизм был моей карой. Я надеялся, что нас выводят из этой компании окончательно, что скоро ждет настоящий отпуск — но, как стало понятно позднее, настоящая кровавая баня ждала дальше. У Сталина оказался еще один туз в рукаве. Пока немецкие генералы были уверены, что вот-вот у русских кончатся последнии дивизии — они нашли новые. Действительно фокусы, но совсем не веселые для нас.  Противник прорвал оборону флангов. Армии союзников сыпались, и брать на себя всю работу снова пришлось немецкому солдату. Теперь мы с русскими поменялись местами. Мы занимали их окопы, которые советские женщины рыли еще летом, но которые не помогли их армии в тот момент. Возможно, теперь они должны были помочь нам — или, может, мое тело без башки найдет русский офицер и заберет обратно свой револьвер!  Я не хотел думать о смерти, я не хотел думать о своей смерти. Мне стало противно: я представил свой труп с разбитой головой. Как содержимое моего черепа стекает на грудь. Как русский разжимает мои окоченевшие пальцы, забирая трофей. А вокруг обледенелые стены рва, сменившие раскаленный песок.  Мне стало дурно. Обед, который я в тот момент ел, застрял комом в горле, и я с усилием проглотил его. Ох, неужели теряю хватку, раз начинаю размышлять о таком? Земля промерзала, она все сложнее поддавалась лопате. Небо практически всегда оставалось серым, затянутым; мелкий снег чередовался дождем или стенами тумана, которые казались почти глухими. В тумане я ощущал себя как внутри подводной лодки на рейде. На самом деле, я понятия не имел, каково это. Но мне казалось, я начинал понимать капитана, смотрящего в перископ, когда сам вглядывался в эту белую пустоту через триплексы танка.  Редкие проблески солнца воспринимались маленьким праздником. Все же закат здесь был красив и величественен, но от кроваво-красных сполохов в небе становилось и неимоверно тоскливо. Человек суеверный, наверное, увидел бы в этом знак, и скорее всего плохой. Тонкий слой снега под этим закатным солнцем окрашивался в цвет свежей крови.  Я наконец разобрался со своим обедом, когда ко мне пришел ординарец штаба.  Может быть бог, или что там было наверху, все-таки услышал меня, но понял по-своему. С одной стороны, речь шла о переводе — но не куда-то в тыл, подальше отсюда, а лишь на другой участок обороны, в другую дивизию. — Что же, танков осталось настолько мало, что командование решило просто жонглировать оставшимися? — только и оставалось подметить мне. Внятного ответа не последовало: наверное, от истины я был недалеко.  Я не имел даже приблизительного понимания, как все выглядело сверху. Пока мне было ясно только то, что русские хотят нас окружить, а отбивать их атаки оставалось все меньше сил. Я, наверное, уже даже привык, начал узнавать здешние топонимы. Место, куда нас отправили, было мне знакомо. Снова южные рубежи, снова эта речка Chervlenay. Кажется, как раз там, недалеко, я нашел свой револьвер. У меня был штатный Вальтер, но я все же оставил себе Смит-Вессон. Хотя патронов к нему почти не было. Не следовало рассчитывать здесь на дуэль в стиле фильмов о ковбоях и бандитах. Холод и снег окончательно испортили весь соответствующий антураж.  Наши танки передавали двадцать девятой пехотной дивизии. Они держали оборону на этих рубежах. В отличие от нас, эта дивизия находилась на отдыхе половину осени. Но раз и им понадобилось пополнение, то напор противника на этом участке был внушителен.  Двадцать девятая была нашим соседом в наступлении летом. Надо сказать, отправляясь в чужую компанию, всегда чувствуешь себя чуть увереннее, когда находишь там знакомых — даже если вы сами виделись всего пару раз.  Я редко когда испытывал волнение при встрече с новыми людьми. Но когда твоей жизни совершенно не фигурально грозит в любой момент оборваться, то приходят и неожиданные волнения. Хотя сейчас речь шла о целом немаленьком соединении, да и участок у них был не из спокойных.  Если говорить о людях, я вспомнил своего нового мимолетного знакомого, этого Макса Гете. Он производил достаточно приятное впечатление, хотя наше с ним общение было очень коротким.  Я не знал, как долго мне предстояло задержаться у этой дивизии. Мне не нравилась мысль отдавать свой танк. Наверное, я успел даже прикипеть к этой железке. Отчасти я понял тех людей, которые дают имена своим автомобилям. Несколько дней мне пришлось провести в новом расположении. Привыкать тут было особо не к чему: быт у всех, кто оказался в Сталинграде и рядом, был одинаков. Может, конечно, чувствовалась разница, что дивизия имела только один танковый батальон, но в последние времена и у нас самих танков набиралось едва ли на роту. Мне потребовалось посетить штаб, на входе которого мне встретился знакомый. На крыльце дома стоял Гете и курил. Одну сигарету он дал своему русскому водителю, который сидел подле на ступеньках. Гете поздоровался первым: — О-о-о, доброго дня, оберлейтенант. Ну, как у нас в гостях?  Я хмыкнул и пожал протянутую руку. – Добрый, господин майор. Ничего, как не уезжал из своего расположения.  Я улыбнулся.  – Да, русские поджимают. Мы, конечно, пока линию держим. Еще господин рейхсмаршал заикался про воздушный мост. С ним, может, продержимся на полнедели дольше, — ответил Гете; видать, моя улыбка показалась ему натянутой.  – Ох, да я не жалуюсь. И что это майор так пессимистично настроен? — произнес я с нотками иронии в голосе.  – Не пессимистично, а реалистично. Гете рассмеялся, хотя его улыбка и показалась похожей на хищный оскал.  Я усмехнулся в ответ, но немного неуверенно. Все же, пока майор оставался мне плохо понятен. С одной стороны, он показался мне надежным и храбрым человеком, а с другой — я чувствовал в этом и некий подвох.  Когда я уже собирался уходить, Гете внезапно сказал: – Нас собираются спасать. Не смотри на меня так, я не шучу. Старик Гот будет пробивать проход в кольце.   До меня не сразу дошел смысл его слов.  – У нас все же должно хватить сил пробиться навстречу, — продолжил он. — Но это если никто не будет медлить, и если не подведет погода. Не знаю, хотел ли Гете поддержать меня этим, или просто делился последними новостями с совещания. По всей видимости, я показался майору слишком уж уставшим и нуждающимся в словах ободрения.  Я в очередной раз пытался написать письмо Гансу. Мне очень многое хотелось рассказать, но многое было и нельзя. Как же хотелось узнать, наконец, как он там!  Слова плохо складывались в предложения; я пытался написать одно письмо почти месяц. Но, что хуже, мне так и не был известен адрес, на который следовало его отправить. Я понятия не имел, где мой друг сейчас, но очень хотел верить, что с ним все в порядке. Мысль, что мои надежды могут оказаться неправдой, я пытался гнать прочь, хотел спрятать ее как можно глубже. В этот момент в мой блиндаж вошел Гете. Я сразу понял, что он нетрезв, хотя уверенно держится на ногах. Уже по опыту я хорошо распознавал такие вещи.  Мне было не до конца понятно, чем я обязан такому вниманию майора. Он говорил со мной наставническим тоном. Но не строгим, а тоном обеспокоенного родителя, с теплотой. Конечно, Гете не годился мне в отцы по возрасту, максимум — в старшие братья.  – Ну-у, кому письмо? Небось, подружке по переписке? — усмехнулся он, после чего завалился на лавку у стены. — Я сам вел переписку с одной как-то, от скуки, при живой-то жене. Мне было интересно, что такой девчушке было нужно от взрослого, состоявшегося мужика. Я убрал недописанное письмо в сумку и ответил: – Ну, это, конечно, хорошо, только я писал своему другу.  – Ах да, я забыл, что пока еще не всех мужчин в стране закинуло в такую задницу.  Я легко усмехнулся в ответ. – Нет, мой друг тоже солдат, но сейчас он должен быть в госпитале.  В ответ Макс достал из кармана шинели бутылку со шнапсом и протянул мне.  – Твоему другу повезло больше, чем нам. Хотя, может, я и погорячился, —  несколько смутившись, добавил Гете.  Я сделал пару глотков браги. Она была резкой на вкус и обжигала горло. Но лучше тут пока что ничего не предлагали, потому перебирать было бессмысленно.  – Знаешь, мне просто понравилось, что ты простой парень без гонора, без шейной часотки по крестам и прочим побрякушкам.  А то как не приходят молодчики из офицерского, почти всегда они прямо-таки птицы высокого полета. Ну, в том плане, что им лишь бы перья распустить и ходить важными.  Похоже, майор решил сам ответить, не дожидаясь моего вопроса, зачем он тут.  – Ну да, такие бывают, — кивнул я.  – Я просто считаю, что война это работа, такая как на шахте или заводе. К слову, я раньше работал на заводе. Ну и отношение мое такое же. Вот я не командир роты, а начальник цеха, допустим. В общем-то, что мой собеседник был не из каких-то знатных кругов, я догадался еще при первом знакомстве. Гете закурил и протянул мне свою помятую пачку сигарет.  — Да ладно, у меня есть свои, — воздержался я. — Оставь себе. — И то верно. Черт знает, когда будет поставка табака. Еще одна вещь, на которой приходится экономить, но таков нынче удел курильщика.  Я достал свои сигареты, и теперь мы оба курили.  Мне не спалось. Я лежал с закрытыми глазами на жесткой лавке, пока тело совсем не затекало и приходилось переворачиваться на другой бок. Где-то вдалеке отчетливо были слышны раскаты артиллерии. Это был точно не гром, мне не чудилось.  На утро голова налилась тяжестью — не знаю, была ли это вина шнапса или бессонницы. Я встретил Макса; он явно был взбудоражен. — Похоже, началось! — Что началось? — Ты же слышал ночью бой?  Я не сразу сообразил, будто теперь мне стало нужно куда больше времени на осмысление. — А-а, кажется да, громыхало. Гете улыбнулся этой своей странной улыбкой, похожей на оскал.  — Это нам на подмогу идут. Если поднажмем еще чуть-чуть, то выйдем из блокады.  Я посмотрел на майора с некоторым недоверием. На фоне всех донесений о потерях, даже мне уже впору было стать пессимистом. — А нам хватит сил для удара навстречу?  — Да! У нас еще есть чем сражаться. Русские обломали себе зубы, попытавшись поохотиться на «соколов».  Я вспомнил, что дивизия Гете называла себя «Соколиной». Это свое прозвище они писали даже на указателях. — Я надеюсь, что так и будет. Извини за такую кислую физиономию, ночью совсем не спалось. Макс похлопал меня по плечу, стараясь подбодрить.  — Да, у нас у всех нервный тик уже. Но я умирать здесь не собираюсь и тебе не советую. Если опустишь руки, проще сразу тащиться на кладбище.  Я слегка улыбнулся в ответ. — Умирать я тоже не планирую, тем более в такой дыре.   Почти весь день были слышны звуки боя вдалеке.  Все напряженно ожидали, с таким же трепетом, как в детстве подарков от Санты. Возможность выбраться отсюда была бы настоящим Рождественским чудом. Но все ли из нас хорошо себя вели, или Крампус, одетый в грязную советскую шинель, готовит нам раскаленных угольков?..  Нянька, сидевшая с моим братом, когда тот был совсем крохой, говорила, что я был плохим мальчиком. Что я непослушный ребенок, которому и минуты не сидится на месте. Она пугала тем, что черт-Крампус утащит меня в своем мешке. Но я считал себя слишком большим для старых горских сказок. Правда, сейчас опасность была вполне настоящей, а русские солдаты не были сказочными страшилищами для запугивания непослушных детей.  Звуки отдаленного боя слышались еще несколько дней. Казалось, он подходит все ближе к нам. Подождать, поднапрячь силы, и мы спасены. Но вдруг звуки резко начали стихать. Степь снова стала мрачно-безмолвной. Она не хотела нас, чужаков, отпускать и жалеть.  Я направился в штаб Гете, надеясь узнать, что происходит, и почему все так внезапно оборвалось.  – Черт побери, почему они молчали, где приказ о прорыве?!  Я услышал голос майора прямо с порога. Он стоял в окружении своих командиров. Во взгляде Гете виделись ярость и жгучая обида. Я вышел из тесного штаба. Все молчали; в воздухе повисал немой вопрос: «что дальше?» Ответа, конечно, никто не знал. Мы провели так остаток дня — кто-то смирялся с положением, а кто-то все еще ждал приказа. И приказ действительно был отдан. Я не знал тогда всей ситуации, был воодушевлен, как и многие. Появилась искра надежды, что мы сами себя спасем.  Я снова пришел к Гете. Тот уже заметно повеселел, но и все-таки что-то было не так. Почти с порога Гете всучил мне в руки русский пистолет-пулемет и два этих неудобных магазина к нему.  — Держи, мы прорываемся налегке. К сожалению, тяжелую технику придется бросить, так что пригодится.  Я недоуменно посмотрел на него.  — Хочешь сказать, отправляешь меня в бой как гренадера?  — Выходит, что так. Остатки топлива пойдут на машины.   Я посмотрел на автомат в руках; последний раз, когда я оказывался в бою на своих двоих, был на учениях.  — Так приказ пришел, значит. Они там хотели нас помучить, или что? — спросил я.  — Пришел… — Гете произнес это немного неуверенно, но продолжил уже куда более возбужденно. — Меня назначили командиром этой боевой группы, и я обязан вывести хотя бы одного человека. Иначе не могу, выведу.  Макс слегка улыбнулся и по-отечески похлопал меня по плечу.  Все, кто мог, готовились, собирали боеприпасы и оружие. Я видел, как из моего танка сливали бензин: похоже, я лишался последнего, что связывало меня с той дивизией, в которой я служил вместе с Гансом. Но я не собирался возвращаться. С Максом Гете у меня появлялся шанс на спасение, даже если этого шанса был несчастный один процент.  Кажется, русские не ожидали нас, тем более ночью. Непроглядную тьму освещали всполохи сигнальных ракет и трассеры. Они разноцветными огоньками тонули в блестящем снегу, словно все это был и не бой вовсе, а праздничный фейерверк. Не было задачи по настоящему сражаться — мы хотели только пробиться вперед, навстречу своим.  В основном я оставался подле Макса, даже если это бывало сложно. Он постоянно перемещался, отдавал приказы. И несмотря на его храбрость, волю, которую обычно назвали бы железной, я чувствовал ту тень сомнения, что шла за ним. Когда все было кончено, и мы проскочили этот кордон, Гете почти шепотом произнес: — Лишь бы успели догнать…