1

Я не нашла в себе сил сказать тебе всё, глядя в глаза. Тень от дрожащей занавески крадётся по стене в тусклом свете вытяжки. Лампочка слабо освещает раковину с грязной посудой, мокрое полотенце в ручке духовки, крошки на деревянной разделочной доске, вязаную кофту на спинке стула, широкие ссутуленные плечи и ворох непослушных кудрей на затылке. За окном — предрассветная мгла. Веник щурится в лежащий перед ним бумажный лист, и слова оживают на бумаге под прикосновением его непослушных пальцев и черными змеями уползают с листка в разные стороны. Он смаргивает пелену и снова пытается сфокусироваться. Света хватает, чтобы уловить пару слов здесь и там, а больше ему и не надо: он уже, кажется, выучил текст наизусть… Получается, я себя предала. Нет, только нас. Веник хватает листок и комкает его до побеления костяшек, а потом опускает лоб на сжатую ладонь, прикрыв глаза. Пальцы правой руки отстукивают по столешнице нестройный ритм. Шумно выдохнув через рот, он сводит брови к переносице, словно от боли, а потом, опомнившись, разжимает пальцы и бережно расправляет письмо на столе. Оно — единственное доказательство его адекватности. Будет неловко, если он всё это выдумал, правда? Левый уголок его рта судорожно дергается, он сжимает зубы, чтобы не застонать… и возвращается к листку. Снова и снова он водит пальцем по знакомым строчкам, едва шевеля губами. Веник не может поверить, что Даша могла одним движением пера перечеркнуть последние пятнадцать лет. Нет-нет, она не могла уйти просто так. Наверное, она проиграла в казино все сбережения и ей стыдно было об этом рассказывать. Или! Она попала в секту. А что? С другой стороны, деньги и драгоценности на месте, даже кольцо… Кольцо! Ушла к любовнику? Нет, Даша бы никогда… Её похитили! Инопланетяне. Да, со всеми вещами и документами. Он безуспешно пытается подобрать какой-то ключ, разгадку, призванную как по заклинанию отменить затянувшийся кошмар и вернуть всё по своим местам. Освободить его от тяжелого осознания: он ошибся. Мираж, который он принимал за семейную идиллию, сложился вокруг него как карточный домик и похоронил под своими руинами. За несколько часов Веник перепробовал всё, даже проследил за первыми буквами каждого предложения — на всякий случай. Получилась полная белиберда. Разве им было плохо? Веник надеется, что не было. Позвони мне, когда… Вчера он бросился звонить ей ещё на этих словах, не успев даже дочитать предложение, но на том конце его встретили лишь длинные гудки. Как заведённый он мерил гостиную широкими шагами, раз за разом нажимая кнопку вызова, пока притихшие на диване дочери, словно почувствовав его отчаяние, жались друг к дружке в поисках поддержки. Из морока мыслей, каждая из которых превратилась в «даша-даша-даша» и отскакивала внутри черепной коробки от одного виска к другому как DVD-скринсейвер, его вытянуло только жалобное «Хочу к маме…» откуда-то из центра сплетения девичьих рук, ног и голов. — Я тоже, малыш, я тоже. — Загнанно шептал он в русую макушку, гладя всхлипывающую Арину по щуплой спине. …поймёшь, почему я ушла. Жену, бросившую мужа? Мать, бросившую детей? У Веника этим вечером нет столько эмпатии. Уставшие плакать девочки разбрелись по своим комнатам без ужина и с нечищенными зубами. Веник остался один на один с кнопкой вызова в полутьме кухни. Очки, впопыхах сдвинутые на лоб, запутались в русых прядях, растрёпанных непослушными пальцами, фокус внимания сузился до письма на одной стороне листа а4, да и сам Веник словно уменьшился — съёжился до своих «неженатых» размеров: как будто ему снова восемнадцать лет и он гадает, ответит ли взаимностью объект его сердечных терзаний. Где-то в начале третьего ночи абонент стал недоступен. Веник, лежащий щекой на деревянном столе, закрывает глаза, судорожно выдыхает и роняет руку с телефоном на колени. Недочитанное письмо, наспех засунутое в карман домашних штанов несколько часов назад, аккуратно разглаживается на столешнице. Пожалуйста, передай девочкам мои письма. Четыре запечатанных конверта, подписанные знакомым бисерным почерком, лежали в тумбочке возле кровати. Больше там ничего не было. Потухшим взглядом Веник оценивает ровную белую стопку на противоположном краю стола. Первая мысль — открыть. Он обязан знать, что ещё она написала. Вторая — уничтожить, не открывая. Сжечь прямо тут, в раковине, под гудение вытяжки, бросить в помойное ведро, разорвать на мелкие кусочки. Да как она смеет?! Усилием воли Веник заставляет себя не делать ни того, ни другого. Он встает из-за стола, выключает свет и, на мгновение задержавшись в проёме, бросает на белеющие в темноте конверты последний взгляд, прежде чем скрыться в спальне.

*

От громкого визга за дверью Веник вздрагивает и просыпается, растерянно моргает и поворачивается на другой бок, к Даше… Ах, да… Даша. Даша бы, конечно, уже разняла любую склоку. Была бы тут… Сквозь неплотно зашторенное окно пробивается робкое бледное солнце. Телефон на тумбочке не отвечает на прикосновение, и Веник втыкает в него зарядку. «10:32» — весело подмигивает ему экран Дашиной фотографией. Веник переворачивает телефон Дашей вниз, медленно переступает босыми ногами к двери и бесшумно поворачивает ручку. На кухне ругаются и гремят посудой. Из зеркала над раковиной на него смотрит серое небритое лицо с безжизненным взглядом. Веник топит его под краном, не обращая внимания на ледяную воду. Лицо остается таким же понурым, но становится красным. Разрешив себе сегодня в качестве исключения щетину на щеках: не каждый день от человека уходит жена, Веник вытирается пушистым полотенцем и кидает его в корзину для белья, перевесив на свой крючок соседнее, такое же мягкое, но с еле заметным запахом оливкового шампуня. Когда он появляется на кухне, девочки уже доедают бутерброды и шумно делят конфеты из вазочки. Соня моет вчерашнюю посуду, стоя спиной к столу. Когда конфета прилетает ей в голову, намыленная серо-голубая кружка выскальзывает из её рук в раковину и получает скол на ободке. На мгновение дочери замирают и сразу же — взрываются извинениями. Веник уверяет их, что все в порядке, и отказывается пить из любой другой кружки. Одним сколом меньше, одним больше — какая разница, если сердце уже разбито вдребезги, правда? Соня, бросившая мытье на середине, ставит перед ним дымящийся чай и бутерброд с колбасой. Кружок помидора укоризненно глядит на Веника невырезанной плодоножкой. Конфет в итоге оказывается на одну больше, чем ровно делится на четверых, поэтому последняя после долгих препираний достается Венику. Конвертов на столе нет. Он не спрашивает, что было внутри, а они не предлагают рассказать. Веник молча жует безвкусный бутерброд, гоняя по столу одинокую конфету, и думает, что ему делать дальше.