29. О чем молчат, и зачем целуют

      Минута. Вторая. Третья. Стук откуда-то, сквозь сон, шорох. И вот — она не спит. Тихонько дышит, притворяется, но не знает, ради чего.       Она слышит, как он поднимается, слышит и чувствует, как аккуратно, всеми силами он пытается не разбудить. Может быть, он ушел выпить воды? В ванную… Вернётся.       Но вот уже и десятая минута на подходе, а его всë нет. Девушка аккуратно подняла голову, приоткрыла глаза и оглянулась по сторонам: свет нигде не горел, ни звука, ни шороха боле, ни писка. Лишь машины за окном, редкие такие, странные, отдаленные. А его и нет.       Аня села, прислушалась снова. Сердце сделало нехороший, тяжëлый толчок куда-то из груди. Она встала, босыми ногами почувствовала прохладу пола, но обувь стояла не так и далеко.       Девушка накинула на плечи свою поношенную, мягкую джинсовочку, с которой вообще старалась не расставаться и оттягивала момент календарного и погодного вынужденного расставания… Подошла к прихожей, её рука как бы машинально потянулась к ключнице. На ней висел один ключ-брелок. А второй… Значит забрал. Значит, вышел, логично, не так ли? Но… Ненадолго? А если надолго — то почему не разбудил?       В груди стало колко и тесно. Ей вдруг отчаянно захотелось выкурить сигару, да ещë и какую-нибудь толстую, моряцкую, так, чтобы пробило до самых костей. И этому своему желанию она улыбнулась. Сунула руку в карман куртки — да, не моряцкие, конечно, но свои, родные, на месте.       — Может, он просто на балкон вышел? Освежиться. Странно, но… возможно. — На душе было терпко, как от неспелого фрукта.       Анна Андреевна вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, но не защëлкнув на ключ. Длинный, пустынный коридорчик гостиницы был погружëн в полумрак, лишь дежурные ночники отбрасывали тусклые круги света на какой-то уж очень «такой-этакий» ковер. Она двинулась к противоположному концу, где, она точно знала, был тот самый несчастный балкончик.       Но, забавы ради, вышло так, что не дойдя несколько метров, она замерла.       Голоса. Низкие, приглушенные стенами, но абсолютно узнаваемые. Хрипловатый, усталый и такой родной — конечно, Лера. Более ровный, с привычной стальной ноткой — Алексей. Они говорили за углом, в нише, ведущей на балкон. Или совсем на балконе.       Первой волной стало облегчение, такое острое, что ноги на мгновение ослабли. Он здесь. Не сбежал. Не исчез. Не лежит где-то в обмороке от переутомления, и на том спасибо большое. Просто разговаривает с другом-коллегой. Аня уже сделала шаг, чтобы выйти к ним, сказать что-нибудь дурацкое вроде «а почему меня не позвали на перекур?», но… Не вышла. Не стала. Что-то «свыше» не дало.       Их тон. Не тот, что за столом с коньяком, устало-братский, с шутками. Это было что-то другое. Более тихое. Более… беззащитное.

Особенно Кипеловский.

      И она услышала обрывки. «…первый концерт наш… А вот… В Арии я выходил на сцену, как в доспехи…». Сердце екнуло от любопытства и какой-то неловкости.                              Подслушивать нехорошо, это есть такое. Но ноги будто приросли к полу. Девушка отступила на шаг, прижалась спиной к прохладной стене, в тень между двумя светильниками. Просто на минутку. Узнать, о чем они, удостовериться, что все в порядке. Потом речь зашла о ней. «Она пришла ко мне за жизнью…» Аня прикусила губу. Ей стало одновременно тепло и стыдно. Но дальше… Дальше тон, уже Алексея, изменился. Стал настойчивым, пронзительным. И слова обрушились, как камни, которые слишком странно, но сильно били:       «Лер… а она вообще в курсе?»       «…старый, херовый, вонючий багаж».       Аня замерла, перестав дышать. Руки сами сжали рукава куртки.       Голос Валерия в ответ был сначала раздраженный, отрезающий. Потом, под натиском Харькова, всё более надломленный. И пошли подробности. Не общие фразы, а жуткие, бытовые, прожитые детали. Про мешки с фотографиями. Про подаренное и отвергнутое. Про вой внутри. Про пустую квартиру и коньяк, и все то, что шло дальше.       Каждое слово стреляло по ней, как удар тупым инструментом. Было так странно, больно, что он держал это откровенное говно в себе, не вдаваясь, не пытаясь. Она вжималась в стену, стараясь стать тоньше, невесомее, боясь даже тканью куртки шуршать. Внутри всё сжалось в ледяной, болезненный ком. Она знала, что у него была семья. Знала, что развод. Но в еë голове это существовало как факт, как далекая, почти абстрактная драма. Не как это грязное, жестокое, наполненное взаимными ранами и невыплаканными слезами дело.       И дети. «С детьми… все кончено, Лех». Голос Валерия, произносивший это, был голосом человека, смотрящего в свежую могилу. Аня прикрыла ладонью рот, чтобы не издать звука. Она представляла его детей по фотографиям, смутно. Взрослых, самостоятельных уже давно. И думала о них с почтительным, немного робким интересом. А он… Он даже когда говорил о них, то как о потерянных навсегда. А Анна не понимала. Алексина просто не осознавала, кажется, доныне, что всë настолько тяжело.       Слезы выступили на глазах, жгучие и несправедливые. Ей хотелось крикнуть: «Да как же так?!» Но она лишь сильнее прижималась к стене, чувствуя, как холод от штукатурки проникает сквозь ткань. Хотелось сказать, чтоб не винил себя. Хотелось… Нельзя.       А позже он сказал и о ней. О маленькой. Аня знала. Помнила. Эти воспоминания были для неё сокровенными, залитыми ярким, но туманным светом детства. Лера, от которого пахло чем-то странным и взрослым (теперь она знала, что это было: сцена, дорога, свобода…), садился с ней на корточки, пока взрослые пили чай за скучным столом… Ах, та игрушка смиренно лежит в чемодане, посещая города с хозяйкой.       И вот его голос, хриплый от усталости и боли, вытащил это наружу: «Я… я ведь её, Аньку-то, знал. Совсем маленькой…»       Сердце не замерало, да, наоборот, рванулось вперёд, ударившись о рëбра. Слёзы, уже навернувшиеся, потекли по щекам, горячие и беззвучные. Он помнил. Он не просто знал, а, блядь, именно помнил! Да, помнил этот момент, эту важность. И сейчас, глядя на его боль, она с ужасающей ясностью понимала страшную иронию судьбы, о которой он говорил дальше.       «…а своим… своим я стал чужим дядей… А ей..»       Аня прижала ко лбу сжатые кулаки. Вот оттуда ж это чувство «я тебя знаю», «я тебе доверяю», которое возникло мгновенно и бесповоротно. От которого так хотела убежать. Ан нет, зря бежала. Он был ангелом-хранителем её детского одиночества. А теперь он сам был этим одиноким, раненным ребёнком, только во взрослом теле. И он приходил в ужас от мысли, что может сделать ей больно, как когда-то, сам того не желая, сделал больно другим.       «Она теперь здесь. Со мной… А я… внутри тот же холодный, вечно отсутствующий и теперь ещё и проигравший…»       «Не-а! — яростно, беззвучно прошептала она, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони. — Нет, ты не холодный. Ты просто самый что ни на есть идиот!»       Ей хотелось выйти из тени, броситься к нему, обнять его так крепко, чтобы все его трещины склеились. Но ноги не слушались. Она боялась смутить его, прервать этот страшный, но необходимый разговор с Харьковым. Боялась, что её появление теперь будет выглядеть как жалость. А ей жалеть его не хотелось. Желание помочь одолевало женское сердце. Просто помочь. Как он ей в жизни. А как помочь? Кажется, она вообще не должна была слышать эти речи. Должна была узнать потом, но не так. Точно не так.       Разговор стал утихать. Оттуда послышались шаги, и Анна отшатнулась от стены. Она должна была успеть вернуться обратно.       Нельзя попасться!       Мелькнув тенью, она почти бесшумно проскользнула обратно в номер, притворив дверь, но не закрывая её на щеколду. Сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу. Брюнеточка быстро стянула джинсовку, снова забралась под одеяло, повернувшись к стене, спиной к двери, и притворилась спящей. Сделала глубокий, якобы сонный вдох.       Щелчок замка. Острожные шаги. Шорох одежды. Она чувствовала его взгляд на себе. Потом осторожное движение кровати, его вес рядом. Его дыхание. Запах ночного холода и табака. Он что, курил?       «Ведь бросил же… Охереть!»       Он лег. Не сразу. Словно колебался. Потом его рука осторожно, почти робко легла на её бок. Ах. Как же внутри всё кричало.       Анна, приняв стойкое решение держаться, не открывая глаз, потянулась к нему, якобы невзначай. Её рука нашла его грудь, ладонь легла поверх сердца, будто проверяя его ритм. Хотя, может, это и было её неосознанной проверкой.       Но удача была явно не на еë стороне, и уж очень сильно она потянулась к нему. Совсем не сонно. Она знала, что и он это почуял.       Валерий, касаясь её плечика, почувствовал, как мелкая дрожь, пробегавшая по её телу, утихла. Только, хорошо, что он не знал, от чего эта дрожь. Мужчина аккуратно чмокнул её в макушку, так что она расплылась. Но она не спала.       Было тяжело. Очень тяжело. Хотелось сказать абы что, лишь бы сказать. Показать, что даже во «сне» он не один.       — Зачем уходил? — тихий, фальшиво сонный голосок донесся до его уха. Валерий не ожидал её слов.       — Птенчик, спи. Я расскажу… Все расскажу. Но позже.       Он притянул её к себе, прижал спиной к своей груди, уткнулся лицом в её волосы. И вздохнул. Такой глубокий, такой уставший и до боли обнаженный вздох.       — Нам нужно будет поговорить, да? — зачем-то спросила она.       — Что ты имеешь ввиду?       — Что ты расскажешь?       — Просто спи, — нервно выдал Валерий, прижимая девичье тело к себе так сильно, будто хотел слиться в её покое.       И она не стала задавать вопросов. Нет. А зачем?       Завтра они поговорят. Или послезавтра… Когда они вернутся в Москву. Точно поговорят. Так нельзя все оставлять.

***

      — Блять, идиоты! Ну, что, побыстрее нельзя?! — послышался немного издалека голос знакомый, до жути раздражённый.       — Что это с ним? — спросила Анна, потянувшись — девушка только продрала глаза и не совсем сумела уловить крики и их предпосылки.       Валерий Александрович не суетился, не переживал, как это делали за дверью, просто, зачем-то сидел, крутя в руках браслет с эмблемой группы.       — Доброе утро, сонное царство. А… Да, ему Андрюха послдение палки переломал, случайно. — Это вызвало на лице Валерия настолько ехидную улыбку, что аж показалось, что это именно он, а не Андрей, переломал и свалил вину.       — Идиоты, какие же вы идиоты…       — Да, дорогуша. Идиоты, — бросил так небрежно, но тепло.       …Его плечи были напряжены, спина прямая и как будто стальная или будто вырезанная из дерева. Просто сидел, слушая нарастающий за дверью ад. Оглянув вставшую Аню, убедившись, что та не завалиться спать заново и не проспит всё уготованное на оставшиеся сборы время, Валерий резко встал и, теперь не глядя ни на кого, направился в ванную. Дверь закрылась негромко, но окончательно. А через несколько минут осознание и все остальное вокруг поглотила суета. Аня, действуя на автомате, складывала вещи, металась слегла. Её движения были отточены за месяцы тура: кофты аккуратными рулончиками, чтобы не мялись, провода особым образом, чтобы не путались… Девушка собрала свои «скромные пожитки», потом перешла к его разбросанным на стуле вещам — черной футболке, темным джинсам, кожаному браслету, который Лера отчаянно крутил в пальцах, пока не убежал.       Холодный металл, где была гравировка «КИПЕЛОВ», приятно отдавал свою температуру тонким пальцам, и теперь уже она стояла и просто вертела этот браслет в рука            Потертости от времени на коже ремешка… Анна поднесла к носу, вдохнула своеобразный аромат натуральной кожи, который в какой-то степени ей даже нравился. Заклёпки слегла потемнели от времени…       Каждый предмет был знаком, каждый носил его отпечаток. Души, рук, чего угодно…       Вместе с этим, с мыслями и чувствами, она поддавалась ощущениям — и они отдавали тяжесть его молчания за тонкой дверью ванной, будто оно было материально.       Шум воды прекратился. Через минуту дверь открылась. Мужчина вышел, вытирая лицо небольшим полотенцем. Его обычно непослушные русые волосы были жёстко зачёсаны назад и собраны в низкий, тугой хвост у основания шеи черной резинкой. Капли воды стекали по вискам, по линии вылепленной челюсти. Лицо его было серьёзным, почти суровым, со следами не столько усталости, сколько глубокой, напряжённой сосредоточенности. Но как только его взгляд упал на неё, склонившуюся над сумкой, маска на мгновение дрогнула. Уголки его губ потянулись вверх в лёгкой, усталой, но искренней улыбке. Нежной.       — Анюта, чего застыла? — поинтересовался тот.       — Браслетик. Крутой, — простецки улыбнулась, показывая театрально на вещь в руке.       — Он у меня с 2003-го года. Символ, талисман. Называй как хочешь. Ценная вещица, — легко сказал тот в ответ. — Уже всё почти собрала? Быстрая…       — А то! Не с тобой же этим заниматься, у тебя вечно всё «примерно там, в хорошем месте» лежит.       Валерий снова одарил девушку своей улыбкой и быстрым блеском ярких, но холодных глаз.       В этот момент дверь номера со страшным треском распахнулась, и внутрь, как шаровая молния, влетел Манякин. Он был в растерзанном виде, с дикими глазами.       — Лер! Ты не видел сет-лист? Чёртов Андрей сказал, что он у тебя! А без него Лëха отказывается последний ящик грузить, говорит, там может быть что-то хрупкое! Паника!       — Успокойся, Сань, не кипишуй, что ж у вас всë Андрей виноват… — голос Валерия прозвучал удивительно ровно, спокойно, но в этой ровности слышалась стальная струна натяжения. — Он в синей папке, на тумбочке у телевизора. Я вчера положил ещë утром.       Манякин, не сказав больше ни слова, схватил папку и вылетел обратно, оставив дверь открытой. Из коридора донеслись новые крики и смех. Суета нарастала, как морской прибой.       — Ле-е-рочка… — девушка подошла к нему, когда тот отошëл к одной из сумок на кровати, чтобы застегнуть окончательно.       Он не успел что-либо ответить, как Анна, подойдя спереди, заставив того рефлекторно выпрямиться, быстро опершись руками о его плечи, вытянулась и чмокнула в губы, а после в нос.       — Что такое? — удивленно пролепетал тот, расплываясь от неожиданности.       Аня только хотела потянуться еще раз, как кашлянув, из прохода отвлëк Слава, который пришëл «подгонять», явно не намерен был наблюдать.       — Родные мои люди, нам бежать пора. Хвастайтесь за вещи. Руки в ноги и пойдëм. Кто опоздает — будет бежать до Москвы за автобусом, понятно?

***

      У беленького, не совсем нового, местами потрепавшегося дорогами автобуса кипела работа. Ребята-техники с последней площадкт в этом городе и музыканты, сбившись в кучу, передавали из рук в руки чёрные ящики, кофры, тубы, личные вещи. Звучали отрывистые команды, шутки, а иногда и отброрый, крепкий такой мат.       — Да аккуратнее, там же стекло! — орал кто-то.       — Какое стекло? Там диоды! Они не бьются, они тухнут!       — А ну-ка, подвинься, дай я! Совсем уже…       Аня стояла в стороне, прислонившись спиной к холодному борту автобуса, скрестив руки на груди. На одном плече у неë висела гитара в чехле, а на другом — бас, потому что за столько ценным грузом надо было следить только так — по указаниям, ну а, соответственно, где как не на плечах (Аня это уже сама для себя решила, хоть и было тяжеловато, но не слишком). Она не помогала, хотя руки так и тянулись не дать кому-то из ребят надорвать спину в одиночку и помочь перетащить тяжëлое оборудование. Но ей уже давненько сказали о том, что таскать тяжести — не женская доля, и что лучше пусть она покрасуется рядом своим видом, чем сорвет спину и будет выть, как больно и тяжело. Сначала, конечно, возмущалась, а потом поняла, что это не дискриминация по половой пренадлежности, а их своеобразная, немного устаревшая, по еë мнению, забота. И теперь она просто наблюдала, время от времени вставляя свои пять копеек.       — Андрей, — её голос, звонкий и спокойный, перекрыл гам, — ты если один тащить не можешь, ну так ты… попроси кого-нибудь помочь. Ну или все же давай я? Уронишь — твоя часть ганорара пойдëт на ремонт.       Андрей, несший девайс, о котором только что шла речь, как вкопанный и с преувеличенным театральным ужасом посмотрел на неё.       — Анечка, да ты монстр! Ладно, несу как новорождённого…       — Славушка, — по-матерински, с добротой переключилась Анна и перевела взгляд на Молчанова, пытавшегося запихнуть в отсек ещё одну сумку, — там уже нет места. Это не твоя совесть, её не впихнешь куда попало.       Все вокруг, кто услышал этот спич, буквально заржали в голос, а Молчанов только развёл руками и отступил, ухмыляясь.       Анька ловила взгляд Валерия. Он тоже не таскал ящики, но стоял рядом, координировал, кивал, давал короткие указания. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, которые он то и дело отводил в сторону, в далёкую точку на горизонте, читалось странное, отстранённое беспокойство. Он слишком старался казаться обычным, собранным.       Вот Лера слишком громко смеётся на шутку Харькова, а тот удивленно глядит, улыбается. Но понимает, гад, понимает. А вот Валерий слишком резко оборачивался, когда кто-то назвал его имя. Аня видела это и тоже вполне понимала, что с ним происходит. Но надо было молчать.       Наконец, всё было погружено. Последние двери захлопнулись. Мужчины поползли в салон, в прохладную, знакомую темноту атмосферой прошлых переездов.       Аня прошла к их с Валерием местам, которые как-то сами по себе застолбились за ними — почти последние в левом ряду. Валерий уже сидел у окна. Мужчина откинулся на спинку, но не расслабился, совсем нет. Девушка села рядом, у прохода, оставив между ними пространство подлокотника.       Автобус тронулся, мягко покачиваясь. Городской пейзаж за окном поплыл, замелькал, постепенно редея, превращаясь в бесконечную, тоскливую ленту холодной, уже довольно противной погоды. За окном проносились поля, давно убранные, тёмные и влажные. Редкие островки пожухлой рыжей травы. Голые чёрные ветви деревьев, тянущиеся к низкому, свинцовому небу похожи на трещины на стекле. Иногда мелькал одинокий домик с жухлым огородом, покосившийся сарай. Да… Неприятно, но душевно, тепло. Осень хоть далеко не золотая, не поэтичная. Поздняя, сырая, выцветшая, как старый ковёр. Она уже скоро должна была закончится, вот-вот календарь покажет новое название грядущего месяца. Она впитывала в себя все краски, все звуки, оставляя только серый шум ветра за стеклом и монотонный гул двигателя.       Прошёл час. Может, меньше. В салоне установилась простая тишина. Кто-то спал, кто-то смотрел в телефончик, кто-то в окно, подперев рукой подбородок. Валерий как раз и не отрывал взгляда от окна. Он смотрел, но, казалось, не видел. Его взгляд был направлен внутрь, в какой-то далёкий, мучительный коридор воспоминаний. Его плечи были напряжены, челюсти сжаты.       Аня молча наблюдала за ним. Сидела неподвижно, положив руки на колени. Но внутри у неё всё кричало. Кричало от желания пробить эту стену молчания, от желания просто коснуться, дать немного тепла, показать, что он не один в этой холодной пустоте за стеклом и внутри себя.       Она тихо огляделась. Харьков читал книгу, Молчанов дремал, Андрей уткнулся в окно по другую сторону, Александр теперь, похоже, тоже спал. Как итог наблюдения: никто не смотрел в их сторону. Да и зачем?       Медленно, почти не дыша, Аня подняла руку. Её пальцы, тонкие и тёплые, осторожно, едва касаясь, легли на его шею, на открытый участок кожи у основания затылка, чуть выше ворота кофты.       Валерий вздрогнул всем телом как от какого-то несильного, но ощутимого удара током. Но всё же не обернулся. И не отстранился. Замер.       Острыми, но совсем не режущими ноготками, Анна провела по шее к затылку выше, а после её пальцы нашли резинку, сдерживающую его волосы. Медленно не торопясь, она стянула её, трепеща внутри от чего-то тëплого. Красивые, чистые, ещё почему-то влажные прядки рассыпались по его плечам и шее, как ей нравилось. Нравилось, когда волосы распущены, нравилось, как они сияют. Его лицо меняло свой вид, преображалось. Но всегда было прекрасным.       Анна руку не убрала, конечно. Она погрузила пальцы в его волосы, медленно, с тянущимся наслаждением расчёсывая их, распутывая несуществующие узелки. Брала одну тонкую прядь у виска и аккуратно, но небрежно закручивала. Совсем слегка. То ловко перебирала плюс ещë две такие же тоненькие прядки в маленькую косчку, а затем так же медленно распускала. Её прикосновения без всякого сомнения были нежными, успокаивающими, лишёнными какого-либо вызова или страсти. Это был просто жест, ничего не значащий, кроме как показательного выступления её любви и наслаждении им вот так просто.       Валерий сидел не шевелясь, глаза по-прежнему были прикованы к мелькавшему за окном миру. Но его плечи под её пальцами начали понемногу расслабляться, тяжёлый камень напряжения медленно таял.       Мысли носились со скоростью звука, ветра, пули. Как же сильно он ненавидел в себе ту черту, которая не давала просто отпустить и забыть.       Как только что-то вспоминалось, как только что-либо происходило —хорошее или плохое, — он всегда переживал это долго и мучительно. Прокручивал, снова вспоминал, пытался понять и снова забывал. А потом по кругу. Тяжко, погано.       «А ведь она и правда любит меня, — думал он. — Ведь это все не так просто… Ну конечно! Конечно не просто. Так все совпало тогда. Ну каков был шанс, что я подойду именно к ней?» — задавал в мыслях сам себе этот вопрос он часто, по хорошим поводам и не очень. Ну, и вправду. Никогда не имел желания знакомиться, не хотел даже думать. А тогда просто взял и подошёл. Знал, что сказать, чувствовал, что делать. Хоть и тревожился. Да, блядь, какой тут шанс вообще был, чтобы он подошел именно к НЕЙ!       «Она не просто… Не просто так. Судьба тасует карты. И всë точно не просто так. Блядь!»       Но вместе с этим сейчас он отдавался её нежным прикосновениям, постепенно отходя от тревоги. Она знала, что нужно делать. Она знала, когда и как коснуться.       Девушка, которой, возможно, наскучило мотать прядки, мягко расправила волосы у него на голове и, наклонившись чуть вперёд, коснулась губами его плеча, чуть выше бицепса, через тонкую ткань. Быстро, легко, почти невесомо. Так… Черт.       — Холодно за окном, — тихо сказала Аня, откидываясь назад на своё место, как будто только что прокомментировала погоду не по приколу, а как что-то очень важное и серьёзное.       — Да, — хрипло отозвался он, первый раз за долгое время издав звук. Он сглотнул. — Осень.       — В Москве, наверное, уже листопад?       — Наверное, Анют, наверное. Узнаем.       Пауза. Не неловкая, а какая-то новая, более мягкая.       — Ты… Ну вот приедем, и куда? — спросил он вдруг, не глядя на неё.       Ей показался странным этот вопрос.       — Как куда? Домой. Как будто ты не домой?       — Ну, я-то да, к себе, — он помолчал, подбирая слова. — Квартира… пустая. — ком в горле вдруг осел, но он из-под ресниц призакрытых глаз посмотрел на возлюбленную и продолжил. — А тебе вот нормально будет одной? Просто…       — Не говори загадками, — она тут же перебила его, не понимая, к чему тот клонит, попросив тем самыс быстрее что-то уже выдать.       — Анют, ладно, да. Просто, как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой у меня жили? Ну, вот не на ночь, а постоянно? А? Ну… Нет, если хочешь, можем и у тебя, но, знаешь, я как-то привык к своей… И знаешь, там…       — А! Тихо! Вот не продолжай, — женские глазки вдруг засияли. — Ле-е-ер! Что за вопросы? Так, блядь, конечно! Да!       — Погоди, вот так просто?       — Да, а ты чего хотел…       — Даже не подумала…       — А чего мне думать?       Мужчина усмехнулся, но по-доброму так.       — Раз ты так, то давай как приедем, сначала по своим домам, ты вещи заберёшь тогда, а я потом за тобой заеду? Как смотришь? — оживился он.       — Дак вообще. С этого и надо было начинать! — встрепенулась она.       Валерий Александрович улыбнулся и нагнулся к девушке, поцеловал сначала в лоб, после в нос, коротко, но нежно. В губы не стал, а лишь лисьи подтянул уголки своих губ вверх, пока Анька показушно состроила грустную мордашку. Но, как и всегда, это была лишь игра. Но именно этой игре он не мог сопротивляться. Ну прям совсем не смог сдержаться и чмокнул Аню в теплые губы, которые она уже распылила в тонкой улыбке, которую не могла сдержать даже во время ответного краткого поцелуя.       Лера отвернулся к окну вновь, будто там было что-то настолько важное, что нельзя было пропустить ни на секунду, а Анна, порывшись хомячком в сумке, достала свой смартфон (тот, что пришлось купить после потери прошлого ещë некоторое время назад).       Девушка вздохнула, ткнула пальцем на один из мессенджеров. Это был "Вконтакте", на который она перешла не так давно. Леди пролистнула чуть ленту, а после зашла в раздел, где были контакты, и ткнула на чат с подругой.       Сверху красовался её ник, который полностью совпадал с реальным именем. Танькин аккаунт Аня искала довольно долго после того, как ей пришлось переходить на новый телефон, потому что прежний номер подруги она тогда и не помнила, но, к счастью, общение утеряно не было.       Правда, сходило оно часто на «нет» — то Анна была занята чем-то с группой, то телефончик у неё где-то далеко не в сумке, то ещё какие-то дела. Ну и у Тани почти такая же беда.       В строке для сообщений Анна написала, что наконец-то закончен тур, что она теперь свободна в плане времени, и вот-вот уже будет видна Москва.

***

      Автобус въехал в Москву на рассвете, когда ночь уже сдавала позиции, но день ещё не осмеливался вступить в полные права. Город встречал их серым, влажным полусветом. Фонари ещё горели с прежней силой, но их свет уже растворялся в медленно светлеющем небе. Улицы были почти пусты, лишь редкие машины проносились по мокрому асфальту, оставляя за собой шипящий след. Окна высотных домов стояли чёрными, безжизненными квадратами. Знакомая сердцу Москва ещё спала.       Они приехали не к своим домам, а к тому знакомому, серому зданию — студии — их частой временной крепости, жилью на пару дней, когда надо писать, реп-точке и по совместительству месту хранения аппаратуры. Процесс разгрузки в предрассветной тишине прошёл удивительно быстро и почти без слов. Все были слишком уставшими, хоть и спали до этого, чтобы шуметь. Чёрные ящики и кофры, словно усталые солдаты после долгого похода, молча перекочевывали в помещение студии.       Валерий, отдав последние распоряжения Сашке, подошёл к Ане. Он выглядел измождённым, но в его глазах горел какой-то новый, тихий огонёк близкого дома.       — Машина уже едет, — тихо сказал он, касаясь её локтя. — Но я сопровожу тебя.       — Лер, не надо, я сама…       — Я с тобой, Анна, — повторил он мягко, но так, что спорить ей не хотелось. — И до подъезда провожу.       Оба ехали в тишине, наблюдая, как город постепенно просыпается. В окно машины пробивались первые лучи холодного осеннего солнца, не согревающие, а лишь подсвечивающие унылую красоту города в холод. Лера держал её руку всё время пути, и его большой палец медленно водил по её костяшкам. Не было нужды в излишних словах.       Машина остановилась у знакомого, немного обшарпанного дома. Аня вздохнула. Ну, вот и дом, её крепость, её берлога, куда она всегда возвращалась, чтобы перевести дух.       Они вышли на пустынный двор, запахло влажной листвой и городской сыростью.       — Ну, вот и дома, птенчик, — сказал Валерий, поправляя капюшон её куртки. — Отдохни, выспись. Я разберусь со своими чемоданами и... Хм, — он замялся, глядя куда-то поверх её головы, и Аня поняла, что он ищет слова для продолжения. — И я заеду. В шесть. Ладно? Покажу тебе самую пустую квартиру в мире. И может, что-то ещё удивит.       — В шесть, — кивнула она, поднимаясь на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щёку. — Только не опаздывай, а то я передумаю.       — Не посмею, дорогая, — он улыбнулся, и эта улыбка наконец достигла его глаз, сделав их молодыми и почти беззаботными. Валерий наклонился, чтобы поцеловать её уже по-настоящему, глубоко, с той усталой нежностью, которая говорила больше, чем любые клятвы.       Именно в этот момент, когда Аня уже почти растворилась в этом поцелуе, краем глаза она уловила движение у подъезда. Кто-то стоял там, прислонившись к стене, кутая нос в ярком шарфе. Фигура показалась до боли знакомой. Аня инстинктивно отстранилась от Валерия, прищурившись.       И вот теперь-то она обомлела.       У двери подъезда, переминаясь с ноги на ногу в лёгких, явно не по сезону кроссовках стояла… Охереть! Идиотка… Татьяна. Её длинные волосы были растрёпаны ветром, на плече висел потрёпанный рюкзак, а на лице застыло выражение человека, который уже полчаса ждёт на холоде и начинает сомневаться в адекватности своего поступка.       Увидев Аню, она широко раскрыла глаза, потом её взгляд переметнулся на невысокую фигуру Валерия, который, почувствовав неладное, обернулся. На лице Тани отразилась целая гамма эмоций: шок, дикое любопытство, попытка сдержать хохот и полнейшее «е-моё!».       — Ань! Ну блядь! — выдохнула Таня, делая шаг вперёд. — Боже, это правда ты! Я думала, ещё час буду тут коченеть!       — Танька, идиотка… — голос Ани сорвался. Она ошарашенно смотрела то на подругу, то на Валерия, чувствуя, как мир вокруг слегка поплыл. — Что… Как? Почему? Откуда? Ты ебанулась?!       — С поезда, дура, откуда же ещё! — Таня фыркнула, но глаза её сияли. — Долгий. Очень долгий поезд, если точнее. Я… ну, дела тут. На пару дней. Свидание с работодателем, которое никак нельзя было организовать по телефону, если совсем точно. — Она снова бросила быстрый, оценивающий взгляд на Валерия, который стоял, слегка отстранённо, но с лёгкой, понимающей улыбкой в уголках губ. — И я… ну, решила, раз уж в Москву тащиться, и раз у ваших гавриков тур как раз должен был закончиться… подкараулить тебя. Думала, сюрприз устроить. А тут ты мне такой сюрприз устраиваешь! — Она не выдержала и рассмеялась, указывая подбородком на Валерия. — Нет, я-то знала…       Аня чувствовала, как горит лицо. Она представила эту чарующую картину со стороны: она целуется у подъезда с Валерием Кипеловым, а её лучшая подруга, которую она не видела несколько месяцев, выступает в роли зрителя. Ну супер!       — Лерсаныч собственной персоной, — с глупой формальностью произнесла Аня.       — Догадалась уж, здрасьте, Кипелов. — Таня протянула руку, и в её движении была такая непосредственная смелость, что даже Валерий, кажется, был слегка удивлён. — Очень приятно. Я Таня. Друг детства этой смущённой особы.       — Взаимно, — он пожал её руку, его хриплый голос прозвучал особенно громко в тишине двора. — Рад наконец увидеть ту, о ком моя дама так распевает вечерами.       — Ой, не поверю! Она обо мне забыла, как только вас в свои сети поймала, — парировала Таня, и Аня застонала.       —Татьяна!       Валерий тихо рассмеялся. Он посмотрел на Аню, потом на её подругу, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, одобрительное.       — Ну, я вижу, вас ждут женские разговоры. Анют, я позвоню, как буду подъезжать потом. В шесть. — Он снова поцеловал её, совсем не смущаясь присутствия Тани — быстро, но до жути, блядь, нежно! — Таня, было приятно познакомиться. Хорошего вам дня, дамы!       И он развернулся и пошёл к ждавшей его машине, оставляя двух подруг в состоянии лёгкого столбняка.       Как только машина скрылась за углом, Таня выдохнула долгий свист.       — Ну ты даёшь, Анн-Мари! Я что-то не ожидала… — она сделала выразительный жест в сторону скрывшегося такси. — Это же он! Вживую! И он… Боже, он с тобой так смотрится по-смешному красиво. Я в ахуе, честно.       — Зайди сначала, замёрзнешь ведь тут, — Аня, всё ещё не оправившись, потянула подругу за рукав к подъезду. Её мозг отчаянно пытался переработать два шока сразу: неожиданное появление Тани и то, что их с Валерием застали в такой момент. Поднимаясь по лестнице (лифт, черт, был сломан), Таня тараторила без остановки:       — Кипелова Анна Андреевна! Нет, ну звучит!       — Дура… Успокойся… Успокойся! ————       — Так вот, этот чудо-работодатель из московского филила позвал на собеседование. Говорят, проект интересный. А я думаю — а почему бы и нет? Наш Владик уже поднадоел. Да и тебя проведать. Ты же последний раз писала, что тур заканчивается как раз в эти дни. Я твой подъезд помню, адрес твой знаю, уж ты поведала. Решила подождать. Ну, думаю, с утра приедет, буду сидеть, как дура, под дверью. А ты, оказывается, не одна приехала! Ну надо же было так совпасть! Попроси для меня у него потом автограф, что ли, — девушка рассмеялась.       Аня открыла дверь в квартирку. Запах дома, настоянный на книгах, её духах и тишине, встретил их как старый друг.       — Проходи, — бросила она, скидывая куртку. — Чай будем?       — Конечно будем! И рассказывать всё! Как прошло, как было, что было! — Таня сбросила рюкзак и устроилась на диване, поджав под себя ноги как в студенческие времена. — Так. Начинай. Как ты с ним, вот так вот… — она соединила указательные пальцы, изображая неразлучную пару.       Аня, ставя чайник, обернулась. И увидела на лице подруги не только любопытство, но и самую настоящую, неподдельную радость за неё.       — Не, ну... А что? Ты так ничего нормально и не рассказала!       — Та-а-ань!       — Мне нужно знать, как с моей роднулькой дела обстоят. Ну, рассказывай. — Еë лицо пылало радостью и одновременно желанием распыляться шутками и подъëбками.— И расскажи всё-таки, каков он в постели…       — Татьяна Максимовна! — Анино личико залилось краской, и она не нашла ничего лучше, чем сказать: — На хер иди, я пьяная была, не помню… Ай, ну что ты уже который месяц пытаешь?!       Аня отвернулась к шкафчику, прячя улыбку, и достала две простые чашки. Чайник на плите зашипел, выпуская клубы пара.       — Чайник-то кипит, а ты ржешь, — проворчала Аня, но беззлобно, насыпая в заварочный чайник ложку чая. — Так что там с этим работодателем? Серьёзно намерена в Москву аж с края света?       Таня, удобно устроившись, обхватила колени руками. На её лице читалась та особенная усталость, которая бывает только после многосуточной дороги на поезде. Глубокая, въевшаяся в кости. Аня знала о ней сама по себе.       — Серьёзно гляжу. Контора московская, IT-шная. У них проект большой, мобильное приложение для банка. Представляешь, куда меня затянуло… Во Владике у меня сейчас в основном сайты для местных контор, рыболовных компаний, турфирм. Рутина! И зарплаты… московские даже начинающие в два раза выше. Позвали на очное, по скайпу не захотели, говорят, «для такого проекта человека вживую видеть надо». Ну я и рванула. — Она потянулась, хрустнув спиной.       — Пиздец, Ань. Я уже забыла, как по-человечески спать, а не под стук колёс. В плацкарте, естественно. Купе — золото, не потянула бы. Разница во времени — семь часов, голова до сих пор квадратная.        — Так! Стоп, ты как в ай… айти-то оказалась?       — История длинною в жизнь.       Аня налила чай, села напротив, с сочувствием кивнув.       — И где планируешь осесть, если возьмут? Снимать что-то? Это ж одну каторгу на другую меняешь, только дороже.       Таня махнула рукой, но в жесте была заметна доля той авантюрной решимости, с которой люди бросают всё и едут за мечтой за девять тысяч километров.       — На первые дни забронировала койку в хостеле у Трёх вокзалов. Там вроде недорого и от метро близко, ну… А дальше… Если возьмут, буду искать комнату или однокомнатную где-нибудь за МКАДом. Может, через агентство, может, по знакомым. Цены, правда, в Москве уже космос по нашим меркам, но и зарплата должна быть соответствующая, чтобы тянуть. А если не возьмут… — она на секунду замялась, пробуя на вкус горячий чай, — ну, тогда хоть посмотрю столицу, старых друзей навещу, которых тут понаехало, и обратно в поезд. Буду знать, что попыталась. Хотя обратно ехать… даже думать страшно.       — Хостел у вокзала?! — Аня поморщилась, представляя себе подругу после дочерта суток в плацкарте в общем зале с вокзальным гамом. — Ты совсем с катушек? Ты после такого пути ещё и в общаге для сброда? Ты на собеседование-то вменяемая доедешь? Это ж надо такое путешествие!       — А что делать? Гостиницу не потянуть, — пожала плечами Татьяна, но в её глазах промелькнула тень того же беспокойства. — Да и ненадолго. Пару ночей перекантуюсь…       — Нет, стой. Погоди, — перебила её Аня, и слова полились быстро и чётко, будто она не просто предлагала, а выдавала готовый, продуманный план. — Слушай сюда.       Таня замерла, чашка застыла у её губ.       — Вот смотри, Лера мне мысль подкинул, что жить нам раздельно — чухня, согласись? — Анна вскинула бровь. — И вот он обещал сегодня, ну так, знаешь, ради приличия и интереса показать мне свою «обитель», в которую любезно приглашает меня жить. Понимаешь, к чему я клоню?       Таня захлопала глазками.       — А вот к чему: квартира опять пустовать будет. Моя. Нехорошо, сечëшь?       В её глазах мелькнули калейдоскопом удивление, мгновенная радость и тут же осознание того, какое невероятное везение и спасение ей предлагают прямо здесь, на холодном московском рассвете.       — Ключи на ключнице, где ванная — разберешься. — Анютины глазки сощурились так хитро, что Таня вообще готова была тапками кидаться.       — Ты это… В смысле, переехать? Чего, бля?       Аня посмотрела на подругу прямо, по-деловому, но с тёплым блеском в глазах.       — Так почему бы тебе не здесь? Бесплатно. У меня тут всё есть: интернет (не супер-быстрый, но работает), горячая вода, даже стиральная машинка-автомат, прикинь, телевизор с кабельным. Тебе только продукты купить да за собой убрать. Поживи тут, пока не устроишься и не встанешь на ноги. Сколько угодно, даже если вдруг семейная жизнь и бытовуха меня доканают, что я с воплями «Валера, заебал!» вернусь сюда. — На этих словах Ани Татьяна рассмеялась. — Если возьмут на работу, будешь искать своё жильё без спешки, паники и вокзальных хостелов. Если нет, ну так и сядешь в обратный поезд, не потратив на аренду ни рубля. Логично же?       — Вполне логично, да… А удобно? Ну, тебе.       — Дура?       — Понял, принял. Не дурак… Дурак бы не понял! — Таня снова залилась громким смехом, что и сама Анна не выдержала.       После она молчала секунд десять. Её взгляд блуждал по знакомой, уютной комнате, которая вдруг превращалась из точки на карте в настоящий, тёплый, спасительный плацдарм. Она положила чашку, и руки её слегка дрожали от усталости или от облегчения.       —Ты серьёзно? А если вы… Ну, вдруг что-то пойдёт не так, и тебе надо будет вернуться через неделю? Я же буду тут как бельмо на глазу. Ты меня из поезда выдернула, а я тебе квартиру заняла…       — Тогда ты мне на диване место уступишь, и побудем соседками, пока ты себе что-то не найдёшь, — парировала Аня, но в её голосе не было и тени сомнения. Это было решение, а не предположение. — Ну, мне будет в тысячу раз спокойнее знать, что здесь не пыль копится, а живёт человек. Причём человек, которому я доверяю. Который мой фикус не забудет полить. ————       День пролетел, как и прежде, так быстро, что никто не успел и зевнуть. После чаепития Аня показала, рассказала, где тут у неё что, зачем и почему. Чуть ли не построила новую карту по поиску магазинов вокруг, и как правильно поймать такси, если связь не ловит. Таня на всë кивала головой, соглашалась, понимала.       Подруге Анна решила больше не вдаваться в какие-то подробности, например о том, что она слышала между Харьковым и Кипеловым, или что-то такое.       А далее Анна Андреевна решила, что лучшим решением будет лечь, и действительно как-то более-менее поспать, потому что спину ломило ужасно. В груди защемляло от трепета, радости и полного неосознавания. Сначала тур, ситуации с блядским подслушиванием, а теперь вон — Татьяна собственной персоной лично высказывает острые подколы, а не прерывающийся связи звонка… Что? Как это могло произойти…       Ей даже вдруг стало казаться все происходящее теперь уже сном. Может, она, реальная Аня, сейчас едет в автобусе, облокотившись на Лерино плечо, и сладенько так дрыхнет. А может… Ну нет. Нет, вроде как смирение с тем, что сам Валерий — не сон, пришло. Хотя… ————       — Вот идиот… Просто идиот. Идиот! Ну зачем почему…       Валерий ходил кругами вокруг журнального столика в комнате, иногда, грустно бросая взгляд на неразоюранные вещи у стены, вздыхая, повторяя себе как мантру, то, какой же он непутёвый, и как бы ему хотелось что-то поменять.       — А что менять? Что менять то? — говорил сам с собой.       Он проходил из комнаты в открытую дверь ванной, подходил к зеркалу, смотрел на себя, морщился, потом возвращался в комнату.       Валерий Александрович сам не понимал, что терзает его больше всего… Тревожная, ужасно сентиментальная и чувствительная душа давала осечки в своей напускной для мира серьезности.       Сейчас его пугало то, как он будет рассказывать Ане о том, как было, что есть сейчас. А ему надо… Сердце просило.       Перед его глазами всплывали её глазки, по которым за пару часов он успел соскучиться. Всегда скучал. Даже когда она просто отворачивалась, он уже желал скорей повернуть её к себе, взглянуть в тот мир её девичьей души, который так его утягивает, спасает, держит, не тянет. Только если выше.

Здесь у многих сносит крышу.

      Походил еще. Подумал. И почти уже в прямом смысле плюнул себе под ноги:       — Да что я, блядь, как ребенок? Опять! По мелочам, по пустякам! Будь ты, идиот, не соплей! В кое то веки…— завыл он сам себе, ударяя с приличной силой себя по правой руке, и тут же кривясь. О, ну, переборщил… Рука немного заныла, но так, слегка. Действительно не подрасчитал.       Но оно пока тут же забылось, и уверенно прошагав к стене, он схватился за ручки чемоданов, открыл защелки, и довольно-таки быстро и с новым рвением стал разбирать вещи. Часы тикали едва уловимо слышно на руке и показывали время к 13 часам дня. Времени было ещё много, но жалание поспешить его оделало вместе с желанием скорей начать готовить кое-что, что созрело буквально несколько минут назад… ————       — Аня! Рота, подъём! — донеслось до спящей красавицы где-то в далеке. Но, после того, как рядом с ней плюхнулся сидеть неопознанный объект спросоня, Анна тут же дернулась, вскочила от неожиданности. Она вдруг и совсем забыла, что седьмое чудо света — Татьяна — вообще тут, рядом, а не за тридевять земель.       — Блять! — выдыхая, и протирая сонные заспанные глазки тыльной стороной ладоней, воскликнула Аня.       — Уже забыла что я существую, да? — вскинув бровь в насмешливо удивлённом тоне уточнила Таня, после того как только что пронаблюдала за такой картиной испуга подруги.       — Знаешь сколько время? — продолжила та.       — М?       — А время подъема, птичка! — в дверном проеме комнаты где улеглась спать Анна Андреевна, показалось знакомая хитро выточенная морда, сияя голубыми очами.       — Сколько?! — с новой силой воскликнула Анна, взглянув на время, которое Таня ей показала, потому что выяснилось, что девушка проспала просто весь день! И время уже давно перевалило за 18 часов, а точнее близилось к 19ти!       — И почему меня никто не разбудил раньше! Я же… Я же вообще!       Валерий Александрович присел на место, которое только что, спрыгнув, освободила Таня, на кровати. Его поцелуй пришелся Анне в кончик носа, а она, в свою очередь, бешенно хотела вскочить.       — Щас! Я ща-а-а-ас соберусь!       — Да не торопись, дурная… Не торопись. — влюблённым искреннем взглядом и с долей смешинки в голосе он проводил её уходящую (точнее убегающюю) фигурку в ванную.       Пока за дверью ванной шумела вода и слышались торопливые шаги Ани, в комнате повисло неловкое, но тёплое молчание. Таня, оставшись наедине с Валерием, вдруг осознала весь сюрреализм момента. Он сидел на краю дивана, его фигура казалась немного чужеродной в этом девичьем пространстве, но поза была расслабленной, перебирал ключи в руках.       — Ну и денёк, — наконец выдавила Таня, чтобы разрядить обстановку, и тут же спохватилась. — То есть, я не про… ну, в целом.       — В целом да, — согласился он, и его хриплый голос прозвучал негромко, по-домашнему. — Денёк так себе. Такой бешенный. Не представляю, какого Аньке. Она ж… Хе, для себя первопроходец в этих «чувствах» после туровых. Утром — выгрузка, потом разборка чемоданов, где половина носков куда-то испарилась… Хорошо, хоть носки, а не что подороже.       — А в туре часто носки пропадают? — рискнула она на шутку.       — Постоянно. Особенно у барабанщика нашего. Он их, кажется, в бубны вместо тарелок подкидывает, — беззлобно пожаловался Валерий, и в его глазах мелькнула обыденная хитринка. — Потом ходит и ноет, что ноги мёрзнут.       Таня рассмеялась, почувствовав, как лёд официальности трескается.       — А вот правда, что Харьков на репетициях всегда такой невозмутимый? С лица не читается вообще, нервничает он или нет.       — Алексей? — Валерий усмехнулся. — Ну, на репетициях уж… Не сказал бы, но спокойнее нашего, что уж если он хоть бровью повёл — значит всё, катастрофа. Вселенского масштаба. Или воет, как мы все облажались и надо вообще удалять весь альбом!       — А вот… Всегда интересно было… Вот Ария когда с вами была. «Мечты»… — Таня вдруг заговорила смелее, увлекаясь. — Эта песня… вы же её «на бис"редко играли. Это правда такая примета, или все шутки фанатские?       Он посмотрел на неё внимательнее, изучающе.       — Примета? Скорее… состояние. Её не всегда можно вытянуть. Она должна сама пойти. Как будто душу надо специально настроить на эту волну. И тут зал должен быть, знаешь, Танюш, ну вот чтоб готов её принять! Не просто послушать, а именно принять. А то бывает, играешь, а они просто ждут беспечного ангела или улицу роз! Хотя я эти песни сам люблю. Ну, все же «Мечты» — она другая. Она про тишину после бури. Её не все слышат.И петь надо уметь…       Он говорил не как рок-идол на интервью, а как музыкант, объясняющий тонкости ремесла. Таня слушала, затаив дыхание. Валерий Александрович прям увлекся.       — Вот, сейчас, слушала записи может, как Беркут поет… Ну, вот, как по мне, тянет, конечно, но, все сколько слышал записи — не готов зал был. Понимаешь? Я вот то же самое и про «Штиль сказать могу».       Таня вздохнула. Понять могла.       — Я… я помню, в девятом классе у меня было… ну, не важно. Но был период, — она замялась, глядя куда-то мимо него, в прошлое. — Тяжёлый. Родители… сами понимаете. И я тогда, на Крайнем, из всех радиостанций ловила всякие такие, где рок попадался чаще, чтобы вас услышать. Не группу, а именно ваш голос. Ну, знаете… И вот. «штиль» как раз! Вы там так кричите в конце одной из записей, которую крутили чаще. — она смущённо замолчала, боясь, что скажет слишком личное.       —"Только жизнь здесь ничего не стоит… " — тихо, почти шёпотом, продекламировал он строчку, и в его голосе не было пафоса, только понимание. — Знаю. Иногда так поешь не потому, что надо, а потому что иначе никакь. А потом люди слушают и думают: «О, как мощно!» Атам просто… Вся жизнь в одноц строчке, которая даже не про наши дни. Хотя смысл тут… М. В общем да.       — Да! Именно! — Таня оживилась, её глаза загорелись. — И мне тогда… это помогло. Не то чтобы стало весело. Стало понятно, что я не одна такая, у кого внутри всё вот так!. Что кто-то этот крик оформил в музыку, дал ему имя. И от этого как-то… легче дышалось. Спасибо вам за это. За всё.       Она сказала это просто и искренне, с той прямотой. Валерий молчал несколько секунд, его лицо стало серьёзным.       — Не за что благодарить, — наконец ответил он, и его голос звучал глубже обычного. — Мы просто делали то, что чувствовали. А то, что это кому-то… цепляет, помогает — это главная награда. Лучше любых премий.       В этот момент из ванной донёсся грохот — видимо, что-то упало, да с таким треском, который мало того, был сопровожден смачно высказанным «Мать твоя блядь!» Оба невольно вздрогнули и переглянулись.       — Анюта, жива? — крикнул Валерий, сдерживая смех.       Из ванной послышались «Пошли все нахуй!», от чего смех уже еле сдерживала Танька, а Лера готов был залиться им же отвалу. Эти спонтанные выругивания — что-то с чем то были для него. Родные такие.       Но вдруг Таня, словно вспомнив что-то очень важное, резко вскочила.       — Ой, блин! Чуть не забыла! Секунду!       Она шмыгнула на кухню, где стоял её огромный, потрёпанный в дороге рюкзак. Послышалось быстрое шуршание, звон каких-то банок, и она выскочила обратно, сжимая в руках маленький, потрёпанный блокнотик в твёрдой чёрной обложке и шариковую ручку без колпачка.       —Вот, — она протянула ему блокнот и ручку, вдруг снова смутившись, но уже с решимостью в глазах. — Можно… автограф? Только не где попало, а на первой страничке. Пожалуйста!       Валерий посмотрел на блокнот, потом на её горящее лицо, и медленная, добрая улыбка растянула его губы. Он взял блокнот, открыл. На первой странице были какие-то старые, смазанные записи — видимо, телефон или адрес. —Здесь? — уточнил он. —Да-да-да, можно прямо поверх, ничего страшного! — закивала Таня.       Он положил блокнот на журнальный столик, придержал ладонью, и его большая, с проступающими венками рука аккуратно вывела на странице размашистый, но чёткий росчерк: «Таньке из Владика — сил, удачи и тёплой погоды в Москве. Валерий Кипелов.»       А снизу пририсовал то ли кошку, то ли что, но явно какое-то животное, улыбающееся во всю морду.       Он поднял взгляд и протянул блокнот обратно.       — Держи. Теперь это исторический документ, а не просто моя роспись.       Таня взяла блокнот, вжав его в грудь, как действительную драгоценность. Её лицо сияло.       — Спасибо! Теперь я умру счастливой!       — Только не сейчас, пожалуйста, — флегматично парировал Кипелов. — А то я потом Ане не объясню, от чего ты тут ласты склеила.       — Обещаю дожить хотя бы до завтрашнего собеседования, — засмеялась Таня, уже совсем расслабившись.       В этот момент дверь ванной распахнулась, и появилась Аня, наскоро одетая, с влажными прядями у висков.       — Ну что, вы тут уже в кошки-мышки играете? — спросила она, оглядывая подозрительно счастливое лицо подруги и спокойную улыбку Валерия.       — В автографы, — честно призналась Таня, показывая блокнот. — Теперь у меня есть доказательство, что я не сплю.       — Идиотка, — беззлобно выдохнула Аня, но сама улыбнулась. Видно было, что ей приятна эта лёгкость между самыми важными для неё людьми.       — Ну что, командир, — поднялся Валерий, беря Анин рюкзак, на который та ткнула до этого, мол, вон моё. — Пора. А то Таня тут уже реликвии собирает, скоро весь диван автографами покроем-с!       — Только вашими! — смеялась Таня, провожая их к двери. — Остальных я в живую и не знаю…       — Ничего, может, как нибудь узнаешь. — как-то по доброму легко выдал Валерий. — Праздники не за горами, может, соберемся всей стайкой дорогих друг другу людей.       …Прощание на этот раз было быстрым и весёлым. Аня лишь крикнула на ходу: «Не забывай фикус!» на что Таня ответила: «Да иди ты!». И вот они снова на лестнице, в машине, в потоке вечерней Москвы. Но теперь в салоне витала не только тишина и ожидание, но и лёгкое, тёплое послевкусие от только что прожитого кусочка жизни — негромкого, человечного, настоящего.       — С тобой всё хорошо? — вдруг с ничего начала Анна.       — Ты это про что? — занервничал.       — Со вчера ты весь в себе, но пытаешься… Пытаешься казаться не закрытым. А на деле ты не со мной.       — Анют, ну ты погоди…       Мужчина тяжко вздохнул, вскинул руку, зачесав пальцами волосы назад, чем выдал почти всю свою нервозность этого момента.       Водитель на переднем, Игорь, и вида не показывал, что его интересует какой-то их диалог, просто вел, аккуратно, спокойно. Но Валерий совсем не хотел раздувать сейчас при ком-то еще личные тяготы. Нет. Не здесь.       Тем более начать сейчас — испортить будущий момент. А зачем такое? Вот незачем…       — Анют, — повторил. — Послушай, я обещал. Но позже. Расскажу что есть, но. Давай отложим на несколько часов.       — Лер?       Но он не ответит. Глаза устремились прочь, куда-то вдаль мелькающих линий проводов, фонарей, проходящих людей, которые в дорожной скорости казались лишь пылинками в свете фар.       В глазах отражалось все, что мог ощущать человек в его время. В них был и свет и дикий зной, и радость, смешанная со счастьем и трепетом, но который губили тревога, паника, неясность.

Бесит. Как же бесит!

      Нет. Ну за что? Стоит только подумать, что теперь все это нужно будет вывалить на эту милую мордашку, что… Ну, блять, а что хотелось ещё? Огребай за прошлое… ————       …Он открыл дверь и пропустил её вперёд. В прихожей пахло свежей краской и деревом, а из кухни шел запах чего-то сдобного, сладенького, выпеченного.       — Раздевайся, родная, — сказал Валерий, вместе с этим помогая снять ей курточку, а ногой пододвигая тапочки из уголка.       Анька улыбалась, пока в груди что-то приятно било неким током. Она послушно надела предложенные мягкие, но не новые, которые были ей явно велики, тапочки.       — Ты кушать хочешь? — спросил он.       — Ну-у-с… Вообще-то не хотела, но так вкусно пахнет…— девушка прикрыла глазки, вдыхая аромат, ну, а Лере, в свою очередь, больше слов и не надо было. Не успела она и моргнуть ещё раз, как мягко взяв за руку, тот потянул её за собой на кухню.       — Я, конечно, не повар… Уж, изволь…— все говорил он как-бы ей, но бубня себе под нос, пока наклонился к плите, к духовке. И вот уже на те — взору предстала до жути очаровательная картина: Валерий Александрович в руках с ещё теплым (ну, конечно, даже выключенная духовка оставляла свой жар) выпеченым пирогом. Небольшим, но с аккуратной золотистой корочкой сверху, по бокам слегка подгоревший, но так. Еле заметно.       — Лер!       — С яблочком… — немножко засмущавшись слегла, выдал на это Валерий, добавив после. — По рецепту еще моей бабушки, если я, конечно ничего не напутал.       Он заботливо отрезал кусочек, пододвинул тарелку Ане. Сам не стал садиться, не клал себе       — Кушай, попробуй. Может, не зря носился как бешенный с таймерами.             — А ты? — искренне удивилась Анна.       — Я… Нет, я не хочу.       — Эй, ну так дела не пойдут… Хотябы сядь.       — Анют… — тот хотел было что-то ответить, но замолчал, отвернулся, смотря в темное окно перед собой, нахмурившись.       — Лер, — тихо позвала она. — Садись. Поешь со мной. Прошу!       Он качнул головой, резко, почти болезненно.       — Не могу. Не заслужил я этого пирога. Не заслужил вот так многое, как будто всё в порядке.       Изрядно громко вздохнув, проглатывая еще один кусочек пирога, Анна хотела сказать что-то больше, но вышло лишь:       — Очень вкусно у тебя вышло, Лер, очень.       А после, она просто встала, пока мужчина даже не собирался оборачиваться, лишь слушал. Руки потянулись к бутылке вина, которое стояло на столе, к бокалу. Слишком уж хорошо Валерий знал прежде чем пригласить Аню, о том, что ей вздумается предложить выпить.       Ловко выкрутиа пробку, аккуратно поднесла горлышко к стеклу бокала, налила.       И вот, Анна Андреевна уже стоит за его спиной, а вперед него тянет ручку с тем самым бокалом, чтобы взял, при этом приобнимая со спины.       Кипелов не взял бокал сразу. Сначала его плечи под её руками вздрогнули, будто от касания раскалённым железом. Затем его рука медленно поднялась — не к ножке бокала, а закрыла её пальцы, обхватывающие стекло.       — Я не хочу вина, — его голос прозвучал приглушённо.       — Всегда отказываешься, а потом оказывается что очень даже хотел.       Фигура его резко обернулась, вывернувшись из её объятий. Бокал в девичьей руке качнулся, вино плеснулось на пальцы, растекаясь алыми капельками, но на это внимания не было обращено ничуть.       — Я тебе скажу сейчас лишь то, что пора заканчивать молчанку, и рассказать.       — Я знаю, Анна, я знаю… Да только…       Он взял бокал. Выпил залпом, как воду. Поставил с глухим стуком на стол, и пронзительно уставился на девушку, чуть согнувшись и уперевшись рукой о тот же стол. Но начать не мог.       — Тогда даввй так. Я слышала, что ты говорил Харькову.       И вот тут его взгляд с холодного и железного сменился на непонимающий и удивлённый.       — Чего?       — Ничего, Лерочка. Я не спала, когда ты ушел, а когда не было долго, решила проверить где ты, потому что запереживала. Ну, а подслушивать не хотела… Услышала лишь момент. А потом поняла, что по хорошему ты бы мне так не поведал, а у меня язык не поворачивался спросить. Не смотри на меня так.       — Так вот что ты на меня так пристально смотрела начиная с того утра…       — Брось, я ничего о тебе не думала плохого. Просто хочу услышать от тебя и полностью.       — Хорошо, — прохрипел он. — Хочешь правду? Не ту, что для прессы? Не ту, что вполголоса Харькову на балконе?       — Я хочу твою правду. Какую угодно.       С полным сердцем боли, но с чувством душевного освобождения от тяготы, около часа он, с самого начала «истори», говорил о том, как любовь превратилась в привычку, а привычка — в раздражение. Как на смену нежности пришли долгие, леденящие молчания в одной квартире. Как он не заметил момента, когда «мы» рассыпалось на «я» и «она и дети»       Он каялся в мелочах, будто иконе в храме, к которяи, к слову, упоминал, что ходил, надеясь на Божью помощь, каялся в забытом дне рождения, в сорванной из-за гастролей поездке на дачу, в том, что однажды не услышал в её голосе отчаяния, а услышал только упрёк.       —…Самое страшное — это не ссоры. Не её обиды, которые были правы, кстати. Самое страшное — это тишина. Когда в одном доме двое людей живут в параллельных мирах, и единственное, что их связывает — это общий мусорный ведро и дети, которые уже выросли и смотрят на вас обоих с укором. А ты подумаешь: «Как же так вышло? Ведь любил же» Любил. А потом, понимаешь, осознал, что любил-то когда-то, а сейчас просто привык. И это уже не любовь, а дурная привычка, от которой обоим плохо…       Анна слушала, следила за его движениями, за тем, как дрожат веки, как ресницы вдруг становится мокрыми, а он после этого отворачивается, вздыхает, и поворачивается назад. Она молчала, кивала, не отрывала взгляд, когда тот подходил, клал руку ей на щеку, и тут же убирал, как будто не давал себя права касаться её.       — И теперь я боюсь, понимаешь? Боюсь не того, что ты узнала. А того, что, узнав, увидишь во мне того же самого человека. Того, который не смог удержать тепло в своём доме. Который так погряз в своих делах и музыке, что проглядел, как рассыпается его собственная жизнь. И как же я могу обещать тебе что-то, если уже однажды всё проебал?!       Аня слушала, не перебивая. Потом взяла его руку, которой он и пытался касаться её.       — И что теперь ты скажешь? — выдохшись, кажется, окончательно, спросил Валерий.       — Ты не проебал. Прожил. Понял. А теперь стыдно… И это нормально. Так и должно быть. Лер, это жизнь, не мне тебя вновь учить. Не мне… Совсем не мне. Но это она. И ничего так просто не бывает.— тяжко вздохнув, начала девушка. — А пока просто сядь. — ткнула пальцем на стул рядом.       Не желая перечить возлюбленной, он, как будто на автомате, тяжело так, но упал на указанное место, и каким-то щенячьим образом взглянул на фигурку Анны, которая, дождавшись пока мужчина сядет, обошла его, встала рядом, беззвучно и тепло чмокнула в лоб.       Без лишних, пустых и ненужных слов она овила шею его кистями, слегка совсем, и притянула к себе. Валерий Александрович и не сопротивлялся вовсе.       Послушно, хотя так желанно искренне от сердца, он вжался в её живот, почти в грудь, клюнул носом, а напряженными, стальными будто, руками ухватился за спину — за поясницу.       — Анют, я устал. На самом деле просто устал. — говорил, не отрывясь от неё, лишь от нервов дергая плечами. — Я ведь… Ну опять не договариваю. Я тогда, ну, поезд, станция… Бла! В общем, был так загнан. Серьёзно. Я уж думал просто отвлечься на разговор. Не больше! Так… Тянуло, да. Но не боле! Я устал…

В доме твоем печаль

Наших дней уже не вернуть,

Мне их не жаль

Я устал, устал

Сколько мог, прощал

Неожиданный финал,

Как я устал.

      — Лерушка, солнышко… Ну не трепи ты себе нервы, родненький, не трепи!       Он, кажется, всхлипнул, так отдалённо.       — Я знаю, как устал. Знаю! Поэтому все, сиди, не беги. Отдохнешь. — она это имела ввиду что закончилась мотовня, закончились причины нервничать в настоящем времени. — Может, съездим куда-то по свойски.       — Анют…       — Аюшки?       — Дорогая моя, а как тебе… Идея одна       — А?       Валерий слегка отпрянул, но прям чуть-чуть, руки расслабил, что они почти упали на женские ягодицы, но это было так. Самое главное — глаза его загорелись белым пламенем идеи!       — Анечка, как тебе идея, съездить на зимнии грядущии… мм. праздники, ко мне на дачу? Ай? У меня же загородный домик есть, не далеко, но там лесочек!       — Лера! Бля-я-ть! Что же ты молчал…       — Да как-то повода не было?       — Идея — супер! — Анька захлопала в ладошки, а потом, так нежно потрепала Валерия по макушке.       Но не прошло и пары минут, как на лице выступила вновь печаль… Анна уже и не знала, как отвлечь, и выдала невпопад;       — Слушай, можно тебе хвостик завяжу?       — Хвостик? — он прищурил глазки.       — Хвостик!       — Родная, ты чего? — Кип смотрел на нее снизу вверх, особо и не собираясь все так же отлипать.       — Ну пожалуйста… У меня даже. резиночка есть! Ну, а то ты весь такой злой, грустный, напряжённый… А с хвостиком совсем другой. Домашний.       Её безумно быстрое смеяемое настроение, темы разговоров, эмоции: просто не давали сидеть на одном месте, смирно и скучающе. Он глядел на неё, удивленно, и кажется, каждый раз по новой влюблялся. Влюблялся в искренность, её красоту, глазки, которые смотрели и смотрят всегда так преданно, так ласково, что хочется говорить ей на все и всегда единственное слово «да».       Ему вдруг забывалось многое с ней. С трудом, но так… Мощно! Так по настоящему забывалось. Не думалось о прошлом и сейчас. Он высказал ей всё, что было, и она… услышала. Да, вот так просто девочка услышала, поняла, и кажется, приняла…? Ведь теперь, как ни в чем не бывало она, стоя вот так, разглядывая его морщины усталости, с любовью спрашивает не «Как ты до этого докатился», а «можно ли заплести хвостик»…       — Божечки, Анюта…— вырвалось у мужчины случайно вслух.       — Чего я такого сделала…— чуть удивилась Анна, вскидывая бровь.       — Ай. Ой! Да нет. Нет. Прошу, делай что душе угодно! — его губы расплылись в улыбке. Впервые такой… Настойчиво радостной, искрящейся правдой.       Анька, вцепившись в плечи любимого, настойчиво повернуло того на стуле, рукой пошарилась в кармане джинс и нащупала аж две резиночки! Девушка взяла обе в руку, протянуло к лицо Валерия Александровича.       — Тебе какую, розовую или леопардовую?       — Чего чего?! — рассмеялся вдруг тот, взглянув на предложенный выбор. — Анечка, птичка, а ничего менее брутального не нашлось? Леопард и розовое носят только уж очень…       — Брутальные мужики, Лера, да! Всё не трепи, выбирай!       А он и продолжал смеяться, предлагая при этом не теряться, и заплести ему две косы, где на одной будет розовая резинка, а на второй — леопардовая.       — Вот ты договоришься, Кипелов! Договоришься же… Я…— Анька уже надулась о злости и в то же время чертовски плохо сдерживаемого смеха. — Я тебя так на все репетиции и концерты буду посылать! Понял? И на улицу, и везде!       — Анечка, не терзай душу, уж я вот для этого и отращивал, — он нарочито гордо, самодовольно, будто что то стряхивая с волос, расправил их. — Ради твоих резиночек!       — Валерий, мать тебя, Кипелов! Не дергайся. Всего лишь хвостик… Хотя. Ну уж! Тепеь терпи.       — Чего?!       — Ты будешь дивой!       — Что-о?       — У тебя расчёска есть?       — Анна!       — Кипелов!       Тяжко театрально вздохнув, он поднялся, показал палец вверх, мол, сию минуту, обождите, и довольно быстро свернул в ванну, а вышел оттуда, как с трофеем, с расчёской в руках.       — На! Никогда не думал что это станет орудием пыток.       Девушка взяла расчёску. Та была красной, ближе в бардовому, плоская. На одной стороне красовались толстые зубчики в ряд, которых было чуть чуть из-за того что толстые, а на другой стороне — тоненькие и много.       Валерий уселся назад, выдохнул. Осторожно пальцами она собрала его мягенькие пряди от лица, заправила за уши, чтобы было удобнее и виднее. Ноготками указательных пальцем она провела от лба до шеи ровную линию пробора, разделяя пополам.       Далее, уже расчёской по прямому предназначению вновь расчесала волосы, а после, стороной тонких зубчиков стала разделять одну из сторон на более мелкие прядки.       — Дорогуша, ты мне афрокосы будешь плести сейчас?       — Молчи сиди.       — Самодеятельность какая-то…— пробубнил тот.       Аккуратно она сплетала маленькие прядочки меж собой сначала на одной стороне, потом на второй. Щелк последнего оборота второй резиночки, и Валерий вдруг дернулся.       — Ты что? — поинтересовалась тогда Аня.       — А… Мамочки, я почти уснул тут с тобой. Так аккуратно ногтями чуть ли не массаж делаешь…       — О, — протянула та. — так тебе нравится когда тебе волосы заплетают!       — Не то чтобы… Да я и… Ну, сам не знал…       — Не знал он, иди, любуйся в зеркало работой! Только руки мне не отрывай! Пожалуйста. — еле сдерживая приступ смеха, но довольно гордая собой (видимо, ровно вышло!), Анна хлопнула Кипелова по плечу, а тот, вставая, поплелся к ближайшему зеркалу — в прихожей.       Анна уж и не выглядывала с кухни, но после раскатистой волны громкого мужского смеха она не сдержалась и выглянула       Он стоял перед зеркалом в прихожей, освещенный тусклым светом старой лампы.       Две косички — леопардовая и розовая — нелепо и трогательно лежали на плечах его. На секунду Валерий замер, изучая отражение, а потом снова стал смеяться. В женском сердце запела тёплая птичка.       Перед ним был не Валерий Александрович, уважаемый, но измотанный человек, а какой-то другой. Растерянный до этого, теперь он глядел на себя с глазами, в которых окончательно расплавился лед.       — Ну и рожа! — хрипло произнес он, но не отводил взгляда, отсмеявшись.       Анна прислонилась к косяку двери, скрестив руки, наблюдая за ним.       — Ага! Морда. Как вам, рок-звезда? Выйдешь так на сцену?       — Да я прям полечу! Сначала на сцену, а потом с неё… Анечка, черт тебя побери, что это?! — оглянулся и смотрел уже на неё.       — Неописуемая мужская красота.       … Вернувшись на кухню, Валерий с шумным выдохом плюхнулся на стул, и два аккуратных колоска мягко упали ему на плечи.       Она вернулась к нему. Встала сзади и с преувеличенной серьёзностью, будто проверяя спелость дыни, потрогала косички.       — Колосится, — констатировала она. — Прямо как на выставке достижений. Только живой и ворчливый. Хм…       — Прекрати меня, как экспериментальный образец, ощупывать, — буркнул он, но голову не отклонил. — И где это видано, чтобы взрослого мужика так…       — Видано здесь и сейчас, — перебила она, и, лёгонько взяла его лицо в ладони, от скул, и начала нежно мять щеки, растягивая в улыбку. — Ну что, миленький? Где твои грустные мысли? Вина таки не хочешь? — она ткнула пальцем в свой недопитый бокал.       Всё ответом он пытался хмуриться, но под её пальцами рот предательски расползался не только потому что она что то физически делала… А по -настоящему.       — Да отстань ты с ласками! — фыркнул вдруг, но глаза уже смеялись. — Какие мысли? Я теперь ходячий арт-объект. «Человек с двумя телеканалами на голове». Только непонятно, что показывают.       — Признавайся, — сказала она, — пока я тут с твоим арт-объектом возилась, хоть отпустило? А то я смотрю, лоб разгладился. Совсем неинтересно стало.       — Не знаю, Анюш, вроде как слегка получше, но…       Но Аня слушать не стала. Вольяжно пройдясь, девушка обошла стул и аккуратненько присела к нему на одно колено, обвила шею руками. Её пальцы мягко водили по его затылку, по коротким волоскам у висков в этот момент.       — Эх, Кипелов. Натворил, а теперь сидишь, думаешь, что наверно клеймо по жизни это твоё… Сколько тебе не толдычь.       Анька чмокнула его в шею, а тот от неожиданности так нервно улыбнулся, передернулся.       — Не трогать тебя? — неправильно сначала поняла она, зеленым пламенем смотря в его лицо.       Лера не ответил, лишь вжался в спинку стула и опрокинул голову в сторону от Анны, подставляя щеки, шею, да что угодно, показушно, отдаваясь.       Девичьи поцелуи на его совсем горячей коже не стали себя долго ждать.       Сначала она касалась слегла висков. Такие лёгкие, сухие прикосновения к точкам, где пульсировала усталость вместе с кровью. Тихо перешла к векам. Она не целовала их, а скорее прикасалась пухлой, тёплой частью губы к закрытым глазам, задерживаясь на секунду-другую, как будто давая усталости стечь через это прикосновение. Он вздохнул, и его ресницы дрогнули у неё на губах.       Девушка спустилась ниже, к скулам. Её поцелуи здесь были уже более ощутимыми, медленными. Она целовала его впадины под скулами, в те ямки, что обычно становились глубже от напряжения. Она будто наполняла их теплотой, выравнивая кожу.       Потом её губы нашли уголки его губ — сначала левый, потом правый, ба после, вновь левый. Лёгкие, чуть влажные, растягивающие прикосновения, заставляющие его рот непроизвольно расслабиться в тень улыбки.       И лишь потом она коснулась самих губ. Не страстно, а с тихим, вопрошающим пониманием. Её губы были мягкими и чуть приоткрытыми. Валерий ответил им тем же — медленным, почти ленивым движением, не желая ничего, кроме продолжения этого покоя. Это был не тот поцелуй, который описал бы лишь невероятное сексуальное влечение, и не больше, нет, а был это поцелуй-подтверждение: я здесь, я чувствую, я принимаю, знаю!       Она отстранилась на сантиметр, выдыхая ему в лицо, и в этот момент мужчина явно почувствовал её улыбку кожей, прежде чем увидел, приоткрыв глаза, желавшие вкусить сладость красоты возлюбленной. А потом её губы отправились выше, к переносице. Один нежный поцелуй точно между бровей. Потом. Потом кончик носа, смешной и всегда чуть холодный, чуть опущенный вниз.             Легонько закусила его губами, и он фыркнул от неожиданности, но пока боле глаз не открывал, предпочитая насладиться моментом вот так.       Её губы уплывали от его носа к челюсти, когда он внезапно застонал, но не от страсти, а от чего-то щекотного       — Анюта! А вот здесь, ай! — пока он пытался сказать, девушка уже поняла о чем, поэтому что сказать, что увернуться — не давала. — Не надо, щекотно же, — выдавил он, пытаясь настоять на своем       — Ты боишься щекотки? — она прикусила его мочку уха. — Даже интересно стало…       — Это не страх, это… тактильная гиперактивность! — оправдывался Валерий, но смеялся уже вновь, и смех вибрировал у неё под губами.       Её руки, тёплые и настойчивые, начали расстёгивать пуговицы на его рубашке.             Пальцы скользили по коже груди, и он вздрогнул.       — Что что? — взбунтовался по детски совсем. — Погоди!       — Чего?! — Аня тут же отпрянула от него, вытерев рот рукавом.       — Ну постой, постой… Ты правда думаешь, что стул — что-то очень удобное, птичка моя? — ухмыльнулся.       — Ну… Ну… Ну вот пойдем на диван? — повертевшись, углядела диванчик все на той же кухне на другой стороне у стола. — Удобно тебе будет?       Вместо каких-либо слов дальше, Валерий Александрович, взяв Аньку за талию, спустил с себя, а после встал сам. Рукой поддалкнул её по плечу в сторону опреленного местоприземления, а сам прошел пару шагов — выключил свет. В окно бился свет уже давно появившейся луны в небе, и снизу, с дорог — светили фонари.       Медленно, с каким-то новым, ленивым намерением, он провёл рукой по своим волосам, сбивая остатки косичек. Аня стояла, оперевшись локтем о стену, следила за каждым его движением, как заворожённая. В его молчаливостр было что-то гипнотическое. Он подошёл к дивану, не сводя с неё глаз, и медленно опустился на него.       — Будешь там стоять, или как? — ухмылься Валерий.       — Идиот…       Женская тень скользнула по полу. Кипелов не шевелился, только следил.       — Сильно устал? — спросила. Голос был тихим, но вопрос висел в воздухе не про физическую усталость, а про желание… Наконец-то унять всякую ту усталость и боль, на долго. Окончательно.       — Да, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся правда.       Анна подошла, ладонью мягко повела, указывая ему раздвинуть колени чуть шире.       Затем она встала перед ним, одной ногой уперлась коленом в диван между его ног, а другую согнула и, не садясь полноценно, опустилась телом на одно его бедро, приняв до жути близкое положение.       Женская фигурка возвышалась теперь над нем не сильно, но значительно. И это пинало. Он не отрывал взгляд. С упоением и жадностью он готов был перейти от одного лишь взгляда к тому, чтобы схватить, притянуть, прижать, взять. Но нет. Не мог. Не стал.       — Расслабься, Кипелов, — прошептала Анька, при этом хитренько улыбаясь, что от того, что называла его по фамилии в такие моменты, а ему и нравилось, до того как теперь ее руки поднялись к его плечам.       Её пальцы, сильные и как будто всезнающие, легли на его плечи, зажатые такие, крепкие.       Она начала с них: большие пальцы вдавливались у основания шеи, разминая, продавливая, не жестко, совсем нет.        Уху донеслось низкое, глубокое «М», протянутое, и голова его откинулась назад, подставляя горло, как вампиру смиренная жертва.       Анна Андреевна скользнула ладонями вниз, по его грудным мышцам через тонкую ткань, чувствуя, как его вот сердце буквально бешеноо колотится, отдавая ритм во все тело. Прошлась костяшками пальцев вдоль ключиц, потом снова поднялась к шее.       А потом наклонилась и губами коснулась того места, где только что были её пальцы. Сначала это были просто губы, пока ещё суховатые, но мягкие, тёплые, прижимающиеся к коже. Но после, из приоткрытого рта кончик разгорячённого языка — влажного — провёл линию от ключицы к уху, заставив Валерия вздрогнуть всем телом. Она чувствовала, как он весь напрягся, а потом резко обмяк, и его руки сами собой обвили её талию, прижав к себе с дикой силой. Но не осознано.       Лёгкие, игривые покусывания зубками воль мышцы шеи, едва ощутимые, но оттого ещё более волнующие, сводили мужскую голову с ума. Он почти пищал при каждом её укусе, коротко и сдавленно, а его пальцы впивались в её бока.       — Ань… — и это было всё, что он мог выдавить, и в этом придохе была вся вселенная.       Она продолжила, захваченная его реакцией, опьянённая властью и нежностью. Её лишь желание скользило по его шее, оставляя влажные следы, которые тут же высыхали от жара кожи. Алексина слышала, как его дыхание превращается в сплошной, прерывистый хрип. Его руки поднялись, сомкнулись на её затылке, не давя, но крепко держа, как якорь. Как удачно она угадала с, кажется, самым, чувствительным его местом тела…       Кипеловские руки поднялись, сомкнулись на её затылке, не давя, но крепко держа, как якорь.       Анна чувствовала, как её собственное сердце колотится не меньшего всякого… Черт. Рука, обхватившая его подбородок, ощущала напряжение его челюсти, он стискивал зубы, но не от сопротивления, а от концентрации на каждом её прикосновении. Её пальцы слегка надавили, ещё больше открывая горло, и она переместилась чуть ниже, к тому месту, где шея переходит в мощное плечо, но ближе к кадыку. Кожа здесь была особенно гладкой и натянутой.        Ох.       Анна, вдруг сама себя не контролируя, прижалась губами, а затем, без предупреждения, вжалась в плоть зубами.       Она чувствовала, как её верхние и нижние зубки почти встречаются, продавливая кожу, оставляя в ней четкий след. Это длилось всего три секунды, но в них поместилась вечность. Сначала она ничего не поняла,       Мужское тело чуть выгнулось в тихом конвульсивном спазме, и из его горла вырвался звук, который нельзя было назвать ни стоном, ни рыданием. Одновременно, из прищуренного глаза, по его виску, медленно, предательски, скатилась одна-единственная, чистая, круглая слеза.       А вот Аня уже резко вскрикнула, внезапно почувствовав на языке железный привкус, и осознав, что это.       К этому всему по его улыбающейся мордахе текла предательская слезка.       — Бля-я-ядь! — вырвалось у неё в ужасе, и она отшатнулась, как от огня. — Лера! Я… прости, прости!       — Пиздец…— непривычно вырвалось у него, — Анюта, ты не вампир, помни-и-шь?       — Блядь… Ты блядь! Ну прости…       — Нет, Анюш, было… Красиво. — прохрипел он, и в его глазах бушевал пожар. — Не останавливайся.       — Но я тебя укусила…       — Я знаю, — он провёл пальцем по ранке, смазал кровь, и его улыбка в полутьме казалась дикой и прекрасной. — Это было… ммм…

Мне говорили — стой, не подходи!

Она опасность высшей степени

Но сердце сорвалось и дрожью бьёт насквозь

Несёт на запредельной скорости.

      Она замерла на секунду, а потом её лицо озарила понимающая, почти хищная улыбка. Анна наклонилась и снова приникла к его губам, но теперь уже осторожно, а после ласково вылизала ту самую ранку, смешивая солёную кровь со своей слюной в странный, горько-сладкий привкус.       — Извращенец? — прошептала она между поцелуями.       — Твоя вина, — он засмеялся, и смех его вибрировал у неё в губах. — Ты меня таким сделала. Совсем расслабила        — Я?!       — Ты! — и вновь смеясь, Лера ткнул её аккуратно пальцем в грудь, — Птичка с зубками… Как приторно! Но подходит.       — Да пошёл ты… Сейчас слезу, и вообще целовать не буду. — но. вместо выполнения обещанных угроз, она ловко закинула и вторую ножку на его правую ногу.       — Миленькая, — устало он взглянул на нее, поддался вперед, держа девочку за спину, ткнулся носом в её шею, вдыхая запах, провел кончиком по скуле, пока Анна прикрыла уже глазки от наслаждения, оторвался, ткнулся в ключицы, плечико. — Ох, Анечка. — шептал себе под нос.       Она вздрогнула от его шёпота и прикосновений, которые были теперь нежными до мурашек.       — Чего, Кипелов? — спросила Анька тихо       Он не ответил сразу. Медленно, будто через силу, отклонился назад, опуская её с себя, и сел, облокотившись на спинку дивана. Его руки теперь лежали на её бёдрах, а сам смотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было прежней хищной уверенности, а лишь только глубокая, спокойная усталость и какая-то новая, серьёзная нежность. Валерий Александрович ждал, пока она откроет глаза и встретится с ним взглядом. Она открыла их, и в их зелёной глубине отразилось его задумчивое лицо.       — Вот я всё… Кипелов, Кипелов, — начал он хрипло, с лёгкой, самоироничной усмешкой. Он поймал прядь её волос, выбившуюся из беспорядка, и начал медленно накручивать её на палец. Шёлк скользил между его кожей. — Звание такое. Фамилия. Обязательства. Груз. А ты… — он потянул за прядь, совсем слегка, притягивая её лицо чуть ближе к своему. — Ты тут птичка Просто Анька. Которая заплетает дурацкие хвостики и кусается до крови.       — Нахуй иди! Сам дурацкий… Он замолчал, вращая темную в этой полной темноте прядь вокруг пальца, его взгляд стал непроницаемым.       — Пойду, дорогая, пойду. Только, вот… Разговор. Родненькая, вот… Я помню, как ты таяла, когда я звал тебя супругой… А помнишь, как Леша тебя Кипеловой назвал? — выдохнул.       — Ты к чему это?       — Да так, Анечка… Вспоминается, миленькая моя. — вновь Валерий поднялся спиной, потягиваясь к Анне. Он как и прежде, носом снова потерся о шею, а после, оттянул за горлышко верхней части одежды на ней, тоненький свитерок, оголяя плечико. Лямку бюстгальтера тоже стянул, а потом остановился, замечая как дрожит девечье тело, от волнения и физического и морально возбуждения.       — Снимешь? Дай полюбоваться…— моляще попросил тот.       Анна не стала сопротивляться, потому что не хотелось. Хотелось сейчас сделать всё, что он попросит,. не спрашивая. Стянула с себя верх, а когла потянулось снимать белье, мужчина остановил. — Нет нет, птенчик, нет. Это… Как нибудь потом. Да.       Кофта улетела то ли на пол, то ли попала как надо — просто рядом.       В серебристом свете, пробивавшемся сквозь окно, её кожа отливала матовым, почти фарфоровым блеском. Линия плеч, изгиб ключиц, тень между грудей, прикрытых тёмным мелким кружевом, всё это казалось ему сейчас самым совершенным произведением искусства.       — Боже, какая же ты… — прошептал он, и голос его сорвался. Не закончив, он просто провёл кончиками пальцев от её виска вниз, по щеке, к подбородку, затем вниз по шее. Прикосновение было слишком лёгким, будто он боялся стереть этот образ. Большой палец медленно провёл по её ключице, от плеча к центру, Анна вздохнула, и её грудь приподнялась.       Он… Нет, Валерий не спешил. Его ладонь легла чуть выше края бюстгальтера, чувствуя под собой бешено стучащее сердце. Потом медленно, сантиметр за сантиметром, стала двигаться вниз, обтекая изгиб, скользя по чувствительной коже у края ткани. Не было пошлости… Совсем нет.       Это было то, как художник любит свою натуру. Изучает, запоминает.       Да, он хотел сию же минуту полностью запомнить, впитать красоту молодого тела.       — Дорогая, ты забыла дышать.— тихо напомнил он, заметив, как она затаила дыхание.       — Да ты… Меня мучаешь. Я скоро имя свое забуду.       Потом он наклонился. Его губы коснулись дамкого плечика. Потом переместились чуть ближе к шее, и он оставил там один, единственный, медленный поцелуй, в котором не было страсти, а было что-то вроде благодарности.       Стал целовать теперь ниже, к началу декольте. Его дыхание горячим веером обдавало её кожу. Кипелов целовал части над кружевом, медленно, сантиметр за сантиметром, скользя от одного края к другому. Каждый поцелуй был чётким, осознанным, как точка, поставленная в чертовски важном тексте.       А рука, тем временем, скользила по её талии. Палец теперь уже водил по рёбрам, ладонь охватывала изгиб, задерживалась на бедре, сжимала его мягко, но уверенно. Он будто очерчивал её форму, заново для себя открывая каждый изгиб.       — Валерий, блять. — вырвалось у неё, больше похожее на стон.       — Миленькая, просто, — мужчина приложил палец к её губам, не отрывая своих от её кожи. — Молчи. Дай мне…лишь просто насладиться тобой.       Он поднял на неё глаза. В темноте они казались бездонными. В них не было прежней усталости. Лишь была только сосредоточенная, тихая одержимость, обожание, граничащее с благоговением. Он смотрел на её грудь, на то, как она тяжело вздымается, на то, как кожа покрывается мурашками под его взглядом и дыханием.       — По моему, Кипелов, ты хотел мне что-то сказать.       — Я помню, помню. Так вот. Моя милая девочка, как ты смотришь на то… Ну.       Аня хлопала глазками. — Вот… Кипелова Анна Андреевна… Звучит, да? — Угу… — Не хотела бы ты, моя милая, Кипеловой вдруг стать?       Аня замерла. Все её едкие шутки, вся её игривая наглость куда-то испарились, которую она хотела вывались, вдруг… Все! Исчезли. Она смотрела на него — на него, уставшего с её залихватскими косичками, растрёпанного, с покусанной шеей, да и губами, с глазами, в которых читалась такая беззащитная надежда, что у неё в горле встал ком.       — Валерий Александрович, — наконец произнесла она, и её голос дрогнул. — Это ты сейчас так, от… перевозбуждения? Или это твоя новая тактика — довести девушку до полуобморочного состояния, а потом такие слова подкидывать? Чтобы точно согласилась.       — А ты хочешь отказаться? — взяв её за плечики, в до жути напущенной на себя серьезности спросил тот, но глазки то сияли. Да. Он и так знал ответ.       — А ты… Ну, прям расписаться хочешь…?       — Анюш, я помню, что ты говорила мне не так давно о всех формальностях, — прищурил глаза. — и поэтому не смею просить официальности, стоя на колене. Я просто хотел бы знать таким образом, что ты ответишь в тот момент, когда я действительно сделаю предложение… Когда буду знать что ты и сама готова.       — Лерочка, это пиздец. Ну, кто о таком спрашивает вот так… Ай! — резко вдруг махнула рукой, не став продолжать шутливую, но крайне недовольную рнчь, когла увидела, что его взгляд как-то меняется, на подозрительный, грустный. — Конечно, Валерий Александрович, я сказала бы, и скажу сейчас — да!       — Ну, вот! А то ты комедию мне ломаешь… Я запереживал. — словно смахивая груз с плеч, выдохнул он.       — У-у-у, совсем ты меня еще не выучил…— и с этими словами она прильнула к его груди, утыкаясь щечкой, обнимая под руки, за спину.— Пиздец мы сегодня темы меняем… Идиот!